Рассказы

— Нет! — воскликнул Хенаро с ужасным ознобом, который вызвали его воспоминания. — Нет! Нет! Иное, нечто намного худшее! Совершенно иное! Мертвое лицо воскового цвета, с закрытыми глазами, впалый нос, посиневший рот, виски и щеки того же сероватого цвета, землистого цвета, который заполонил собой лицо трупа. Труп. А самое ужасное — рыжеватые волосы, вьющиеся, колеблющиеся, которые окружали лицо, они казались сверкающими волосами архангела — внезапно они стали еще больше, как сияние серного адского пламени и осветили мертвое лицо роковым светом. Мертвец, и «мертвец грешный»! Это было элегантное, стройное, насмешливое Безумие, наряженное, как гроб, в черное, с золотыми нитями.

Хенаро помолчал, потом продолжил с дрожью в голосе:

— Бог знает, чья невидимая рука потушила свечи, кабинет освещали лишь ужасные языки пламени, я лежал в кресле, почти потеряв сознание, и слышал, как насмешливый голос говорит мне:

— Я не просто смерть, я твоя смерть, твоя собственная смерть, потому я тебе призналась, что ты искал меня с таким трудом. Сейчас мы не можем быть вместе, но до скорой встречи, Хенаро!

— Мне не стыдно, — продолжал смиренно Хенаро, — что в конце я потерял сознание, как девчонка, как женщина!

Когда я очнулся, я был один в кабинете. Свеч горели, в двух кубках, отделанных жемчугом, светилось золотистое вино. Я убежал из кабинета и с бала, я заболел, выздоровев, я удалился от мира. Теперь вы знаете историю того, как я изменился. Что вы думаете об этом?

— Думаю, — ответил я с невольной искренностью, — вы немного приболели, у вас был жар, Безумие, одетое в черное платье, было бледной кокоткой с крашеными волосами, возможно, один из ее спутников на пирушке ей заплатил, чтобы она над вами подшутила, чтобы вы обратились к добру — быть добродетельным — всегда достойно.

Хенаро посмотрел на меня с глубокой жалостью, встал и направился к себе домой.

Memento

«Самое яркое воспоминание студенческих лет, — сказал доктор, улыбаясь, в раздумье, — не о различных интрижках и подобных вещах, которые знакомы всем, не о прекрасных щечках, о которых я грезил, то, что я не забуду, то, что я вижу отчетливей всего… это вечеринка у моей тети Габриэлы, прекрасной дамы, которую сопровождали всегда три старухи.

Они объединялись вчетвером, как я уже сказал, днем и ночью их одолевали тревоги, их одолевало раскаяние, они были преисполнены благочестия в то время, как они сидели в кабинете, из окон которого они могли видеть высокие венецианские готические окна и высокие стены собора; я же имел обыкновение прекращать прогулку в тот час, когда на улицах множество девушек, желающих услышать комплименты, чтобы запереться в четырех стенах, оклеенных обоями, разрисованными зелеными и беловатыми цветами, усесться в пружинящее кресло, широкое и, как всегда, древнее, взять крошечную сухую руку, покрытую черной кружевной полуперчаткой, которая нежно погладит по плечу, и в это время услышать срывающийся шепот:

— Вы уже пришли, вот так? Сегодня Кандидита умрет от радости.

Из всех старых дев самой молодой была Кандидита, потому что еще не исполнилось шестьдесят три года. Судя по всему, в прошлом, когда Кандидита была юной, особенной красотой она не отличалась. Левый глаз всегда был опущен, а плечи слишком сильно изогнуты. Единственное, что в ней радовало — это ее ангельский характер. Кандидита же обладала, согласно своему имени в большой степени доверчивостью и совестливостью. Кандидиту было так легко обвести вокруг пальца, но в то же время ничто не могло убедить ее в том, что оскорбление было настоящим. Ее душа отвергала злословие, как и не принимала все странное, которое она не могла понять. Мне нравилось вести с Кандидитой бесконечные споры, когда она отказывалась верить в существование общеизвестной подлости, я чувствовал, как в моем сердец возникает какая-то нежность, безграничное уважение к невинным, и она прямо в своем черном платье из тонкой шерсти и башмаках вознесется на небеса в тот момент, когда мы меньше всего об этом думаем. Моя тетя Габриэла, однако, была умна и проницательна. Ее уединенная жизнь в сонном провинциальном городе помешала ей познать глубины мира, и иногда она с преувеличенным вниманием относилась ко всем нашим шалостям и проделкам, однако она была близка к истине и множество раз делала выводы со злополучной проницательностью.

Благородного происхождения, с регалиями и без прегрешений, моя тетя Габриэла была синьора порой скромная и импозантная, с возвышенной душой, другие дамы казались скорее ее фрейлинами, нежели подругами.

Донья Апарисьон была реликвией этого археологического музея. Прекрасная и светская, пышущая здоровьем, в свои семьдесят шесть лет была полна кокетства и желания приукрашиваться, что заставляло тетю Габриэлу морщить губы, эта бессовестная привычка Кармен выглядела так величественно. Парик доны Апарисьон с белокурыми локонами и буклями, ее узкие туфли, ее светлые перчатки с восемью пуговицами, ее полосатые шелковые платья с зелеными и розовыми полосами, ее опахала из синего газа и искусственные цветы, которые она изящно прикалывала к своей мантилье, вызывали у нас бурный смех.

Как будто бы полуслепая и почти глухая, ее одевала прислуга, возможно, она носила парик, с щек до носа она наносила кармин, перчатки же были: одна лиловая, другая — цвета соломы, и она а также страдала от подагры, а колодка ужасных сапог сражала каждого, так, что моя тетя подарила ей просторные тапочки. И тогда донья Апарисьон воскликнула: «Иисусе! Никогда ничто подобное мне нее подходило! От складки в чулке натирает задник. Так неудобно иметь такую тонкую кожу!»

Дона Перегрина не была той, которая будет терпеть пытки, чтобы щеголять ножками. Напротив — провозглашалось: sans faldón. Опустившись до мелкой скупости, покупала свои пальто цвета мушиного крыла у старьевщиков. Кроме того, она была женщиной мощной, энергичной, «зрелой свежести», если так можно было выразиться, румяная и с живыми глазами, любящая пошутить, но время от времени чопорная, всегда в хорошем настроении и воинственная.

Как мне запомнились эти четыре сеньоры! Есть места, куда мы идем, ведомые не нашей волей, а тем, что мы можем даровать другим. Возможно, десять лет дамы не видели около себя молодого лица. Мое присутствие и мое рвение были проявлением галантности, которая была бесценна, и она льстила вечному сентиментальному тщеславию женщин. Юноша, который желает заработать доброе имя, должен быть любезен со старыми дамами, отгонять от себя дурные мысли и малейшие намеки на игру. Девушки бы никогда того не оценили. Эти же четыре старые девы создали мне сказочную репутацию сдержанного, галантного, приятного и прилежного юноши. В своей манере мне проторили путь к блистательному положению и удачному браку. На экзаменах я мог отвечать хорошо или плохо, но это всегда влекло за собой отличную оценку, такую невидимую работу проделали мои дамы с преподавателями. Они не переставали заботиться о моем здоровье: «Вы что-то бледный, Габриэль? Что-то у вас? Остерегайтесь обманщиц!» И посылали мне домашние снадобья, средства для курения, вина для сердца, чудесные реликвии и даже простыни, если вдруг гостиница не была «надежной» и «хорошо вымытой».

Наконец, чтобы оживить собрания, мне доводилось читать вслух стихи и романтические рассказы. О такой аудитории не мечтал ни один лектор. Казалось, чтобы меня слушать, они прекращали дышать. По мере того, как продолжалось чтение, возрастал интерес. Они комично и бурно негодовали из-за предательства, будучи совершенно наивны, ужас их был очевиден, когда добрые попадали в ловушки, расставленные злыми, они по-детски радовались, когда добродетель триумфально торжествовала. Меня прерывали восклицания: «Этот негодяй! Ошибается и принимает яд? Кара божья!» «Ах, если Гонтран войдет в лес, а там будет кто-то с кинжалом? Он не выйдет, не выйдет!» «Иисусу! Наконец, удар ножом!» «Позор!» «Видите, мальчик, которого украл циркач, был сыном принцессы!» и т. д. В наиболее проникновенных эпизодах, когда влюбленные нежно шепчутся при луне, мои дамы были полностью растеряны. Легкий румянец оживлял желтоватые щеки, глаза увлажнялись, высохшая грудь вздымалась, будто бы являлся прекрасный призрак далекой юности, и сладкое и теплое дуновение в это время вдыхало жизнь в эти упокоившиеся души, как весенний воздух заставляет подняться с сухой и бесплодной земли клубы пыли.

Настал тот момент, когда я должен предпринять путешествие ко двору, дабы продолжить свое обучение Я изложил эту новость дамам, хотя она не была для них неожиданностью, тем не менее, она произвела огромный эффект. Моя тетя Габриэла, не теряя чувства собственного достоинства, задрожала, я фразами, исполненными истинной нежности, объяснил, что могу извинить волнение старых людей при отъезде, так как они не уверены, что снова увидеть тех, кто уехал. Донья Перегрина размахивала руками, протестовала, шипела, оскорбляла меня, наконец, она разразилась просто таки фонтаном слез. Донья Апарисьон вздохнула, подняла лицо к небу, будто играя, и произнесла: «Такой молодой… естественно… вы будете блистать при дворе! Завтра вам подарят изумрудную брошь… как моему отцу». Со своей стороны, Кандидита молчаливо смотрела, понемногу начала верить, что мне необходимо было совершить внезапную поездку. Пришлось воспользоваться надуманным поводом, что сократить с ней прощание, я поднялся вместе с ней, помог ей надеть шаль и предложил руку, когда мы шли по лестнице с прогнившими ступенями.

Неожиданно, при первой передышке, я услышал приглушенные рыдания, слабые руки обвили мою шею, я ощутил холодное, как снег, лицо на своей бороде. Я быстро прозрел уверяю вас, я был более взволнован и больше исполнен жалости, чем если бы увидел на коленях перед собой свою родную мать! Я ощущал тяжесть Кандидиты, будто бы она было бездыханным телом, я поставил ее, бледную, и прислонил к балясине, и произнес, заикаясь, голосом, полным жалости: «До свидания, до свидания, вы же знаете, так надо….» Но она меня не отпускала, мне показалось это смешным, я ее оттолкнул. Когда я это сделал, мне показалось, что я убил больную овцу, стыд заставил меня обернуться и ответить на объятия Кандидиты ласками быстрыми и резкими, выглядящими любовными, но, по сути, святыми, ласками сына. И потом я выскочил, выбежал на улицу, чтобы не возвращаться на собрание. Ах, это так! И жалость не безгранична!

Теперь, когда я сам стар, мне часто вспоминается Кандидита. Бедная женщина!

Верная невеста

Было большим сюрпризом для всей Маринеды, что помолвка между Германом Риаса и Амелией Сирвиан была разорвана. Развод не вызвал бы столько разговоров. Люди считали, что Герману и Амелии не оставалось ничего иного, кроме как пожениться. Никто не мог объяснить, что произошло, даже жених. Лишь у духовника Амелии был ключ к разгадке тайны.

Было ясно, что эти отношения, которые существовали так долго, должны были завершиться самым официальным образом: десять лет знакомства не зерно аниса. Амелия была невестой Германа с первого бала, с которого оно давным-давно и началось.

Каким прекрасным был тот бал! Она была одета в платье из белого крепа, скроенное так, чтобы немного открыть ее плечи и грудь, которые трепетали от радости волнения, припудренные светлые волосы украшали высушенные бутоны роз. Амелия была, как говорили некоторые дамы и девушки, «гравюрой», «эстампом» Просвещения. Когда Герман пригласил ее на танец, когда он обнял ее за талию и ощутил рядом ее детское дыхание, он совершенно потерял рассудок и дрожащим голосом, обезумевший, не думая о словах, искренне пообещал ей, и это обещание было наполовину невольным, оттого более сладостным. На следующий день это было записано, и наступило время следовать за ней на улице и заглядывать в окна, подобно рассвету, как то бывает при таких чувствах. И родители Амелии, скромные домовладельцы, и родители Германа, торговцы с небольшим капиталом, но с многочисленным потомством, возражали против желания своих детей, полагая, разумеется, что Герман должен сначала закончить обучение юриспруденции, чтобы быть способным содержать семью.

Шесть первых лет прошли прекрасно. Герман провел зиму в Компостеле, он поступил в Университет и начал писать длинные письма, полные нежности, пока он читал, перечитывал их и с нетерпением ждал каникул, время для Амелии бежало незаметно. Каникулы были приятным перерывом, пока они длились, Амелия знала, что жених целиком посвящен ей. Он даже не входил в дом, но он постоянно сопровождал Амелию на прогулках, по ночам они при свете луны беседовали в галерее с видом на море. Его отсутствие, прерываемое частыми визитами, было еще более интригующим, еще более очаровательным, его постоянное внимание наполняло существование Амелии, не оставляя места для тоски или скуки.

Когда Герман получил степень магистра права, он решил поехать в Мадрид, чтобы учиться в докторантуре, какое же это было испытание для невесты! Герман все же ей писал записками, подписанными на лету, на столике кафе, короткими, сухими, лишенными нежности. И заботливые подруги, которые видели Амелию взволнованной, не знающей развлечений, говорили ей, притворно шутя:

— Иди же, глупышка, развлекайся! Бог знает, чем он там занимается! Зачем терять время зря! Мой двоюродный брат Лоренцо мне пишет, что видел Германа, очень оживленного в театре с «некими»…

Радость от возвращения Германа заставила забыть об этих неурядицах. Через несколько дней и не вспоминала Амелия о своих мучениях, сомнениях, подозрениях. Обязанный каждый вечер посещать дом своей невесты, Герман каждый вечер встречался с семьей, в темном углу рядом с пианино, вдали от лампы, покрытой шелковым полотном, пара постоянно беседовала, время от времени тайно обмениваясь рукопожатиями и смотря в глаза друг другу, словно пытаясь выпить взгляд до самого дна.

Никогда Амелия не была так счастлива Чего можно было еще желать? Герман был здесь, уже определились со свадьбой, решили только ее отложить для того, чтобы Герман нашел себе место, чтобы устроиться, например, прокурора. Когда прошел уже целый год, а места он себе так и не нашел, решил Герман открыть свою контору и заняться местной практикой, а там и удача ему улыбнется, получит он желаемое место. Из-за новой работы помолвленные не виделись так часто и так долго. Когда девушка на это жаловалась, Герман совершенно себя оправдывал, ему нужно было думать о будущем, Амелия же знала, что когда-нибудь они поженятся, она не должна обращать внимание на мелочи, это сущие пустяки для тех, кто любит друг друга. В самом деле, Герман настаивал на том, чтобы пожениться, когда только это позволят обстоятельства.

На девятом году отношений родители Амелии заметили (и все вокруг это тоже заметили), что характер девушки совершенно изменился. Вместо живой радости и юмора, который был так ей к лицу, она была полна странностей и капризов, разражалась внезапными взрывами хохота, запиралась одна в мрачной тишине.

И ее здоровье тоже было не таким, как прежде: постоянная апатия, жестокая бессонница, которая заставляла проводить ее всю ночь на ногах, потому что постель, где она не могла уснуть, казалась ей могилой, ее мучила боль в сердце и нервные срывы.

И когда ее спрашивали, в чем дело, она коротко отвечала: «Я не знаю» и была права, но наконец она это поняла, и это знание причиняло ей еще больше боли.

Каковы же те еле заметные знаки, тесно связанные между собой, факты, какие необъяснимые проявления, исходящие от окружающего мира, при том не выяснилось ничего нового и ничего определенного, нет того, чтобы кто-то явился с откровенным бесстыдством, но вчерашняя наивная девушка все неожиданно все поняла и разорвала покрывало Исиды? Амелия осознала все полностью. Ее беды не было бы без желания, беспокойства, спешки, необходимости жениться. Какой стыд, какой позор, какая боль грозит ей, если Герман начнет об этом подозревать! Лучше умереть! Скрыть. Скрыть любой ценой, чтобы ни родители, ни жених, ни свет ничего не узнали!

Герман, видя ее такой спокойной, такой благоразумной, полнел, пока она пожирала себя, смеялся, пока она увлажняла слезами подушку. Амелия во всем обвиняла себя, смотря, как мудр, силен и спокоен ее жених. И чтобы держать себя в руках, чтобы не лежать, рыдая, в его объятьях, чтобы не совершить недостойную ее глупую ошибку, выйдя поздно вечером одной из и дома, пойти к Герману, понадобилось Амелии все ее мужество, вся ее скромность, все сдерживающие ее понятия чести и честности, привитые ей с детства.

Однажды… неизвестно, почему, не происходило тогда ничего необыкновенного, ни один странный разговор не просветил ее, начало спадать пелена с ее глаз. Амелия увидела в свет, в ее душе сверкнул ужасный отблеск реальности, она вспомнила, что немного ранее она восхищалась смирением Германа и завидовала его терпению, а теперь истинной причиной, объясняющей несравненные смирение и терпение, является… ее губы растягивались в сардонической усмешке, в то время как она чувствовала, как петля стягивается на ее горле, душа ее. Ее потрясение было ужасным, долгим, упорным, и Амелия, наконец, разбитая, смогли ответить, собраться с духом, говорить… она попросила своих встревоженных родителей, чтобы они уведомили Германа о том, что их отношения будут разорванными. Письма жениха, мольбы, родительские советы — все было напрасно. Амелия стояла на своем, настаивала на этом, не говоря о причинах и не объясняя ничего.

— Дочь моя, по моему разумению, ты не права, — сказал ей отец Инсиенсо, когда она стояла на коленях у порога исповедальни. Серьезный, трудолюбивый парень, готовый на тебе жениться, такого нелегко встретить. Достаточно того, что он ожидает прочное место, прежде чем завести семью, это похвально с его стороны… Что же касается всего остального… этих ваших выдумок… Мужчины… к несчастью. Пока вы были одни, у них могли быть увлечения… Но вы…

— Отец, — воскликнула девушка, — поверьте мне, ибо здесь я говорю с Богом! Я люблю его… его люблю… и поэтому, отец! Если я его не покину, то стану такой же! Я тоже…

Голубка

Нашему отцу-королю.

Когда родился принц Дурвати, старший сын великого князя Рамашинда, известного среди индийских монархов, победителя дивов, чудовищ и духов, когда он родился, великий князь молвил, что хочет воспитать его соответствующим образом, что тот не бросил тень на своих предков, всех героев и победителей. Вместо того, чтобы вверить его попечению ласковой женщины, он отдал его гирканским амазонкам, не менее воинственным, чем ливийские, которые были частью его верной гвардии, и эти женщины были обязаны закалить Дурвати и воспитать его мужественным, сделав так, чтобы его душа и тело стали пригодны для ведения войны. У таких амазонок был обычай иссушить и выгладить грудь пластырями и мазями, когда ребенок будет искать инстинктивно тепло материнской груди, он встретит лишь гладкий и холодный металл брони. Единственным их развлечением было держать у себя прирученную тигрицу, которая иногда, будто в честь особенного случая, ударяла принца, амазонки говорили, что это хорошо, так как Дурвати привыкает к крови и боли, которые неотделимы от славы.

В восемнадцать лет, сильный, сияющий, воодушевленный, принц отправился на войну первый раз, вместе со своим отцом, который вторгся в область Согдианы и Бактрии, чтобы покорить их. Дурвати, выпрямившись, стоял на слоне, на хребте которого возвышалась огромная башня с лучниками, тело зверя покрывала попона из кожи в два слоя, его защитники сияли острыми золотыми копьями. Отборное войско вооруженных палицами негров окружило князя, а когда дело дошло до боя, Дурвати вздрогнул, почувствовав, что огромные ноги воинственного слона, который яростно затрубил, погрузились в человеческую плоть, ломая ребра, раздавливая живот и черепа, превращая все в пульсирующую и кровоточащую массу. Когда закончилась эта жесткая битва, Дурвати осмелился спросить отца, великого князя, страдают ли так сильно эти люди, и понравилось ли бы Брахме, что люди так страдают. И Рамашинда, придя в ярость от этого вопроса, который, казалось, показал слабость нового воина, только повторил слова священного гимна: «Посмотри вперед на судьбу тех, кто был, посмотри вперед, на судьбу тех, кому предстоит быть. Человек созревает, как зерно, и, как зерно, рождается вновь». Как только Рамашинда произнес эти слова, в воздухе просвистела стрела, задрожав, она пригвоздила к спинке сиденья князя. Дурвати бросился к отцу, но на руки пал ему лишь умирающий. Войско, после того, как разорвало на куски убийцу князя, провозгласило князем Дурвати, крича, что эту страну нужно предать огню и мечу, и что новый князь будет способным завершить столь высокое дело.

Той ночью сирота спал, как мертвец, и снились ему странные вещи. Он видел снова печальную кончину своего отца, ощущал влагу крови, которая вытекала из раны, и влагу слез, которые он, принц Дурвати, не мог позволить себе пролить в присутствии войска, теперь же они текли обильно, смачивая его одежды. И когда он так облегчил себе боль, он почувствовал на груди что-то теплое, мягкое, какую-то приятную тяжесть, его лица коснулось нечто, легкое, как шелк. Это была, как оказалось, белоснежная голубка, с розовым клювом, голубовато-зеленой, как византийская смальта, шеей, добрыми и любящими черными глазами, нежно воркуя, он прошептала ему на ухо загадочную фразу. Ее воркование развеяло тревоги князя, полностью их уничтожило, восстановив его силы. После того, когда он пробудился, он вскрикнул от удивления. Рядом с ним, опираясь лбом на его грудь, лежала юная девушка, прекрасная, как сами небеса, с белоснежной грудью, розовыми губами, темными, пышными волосами, словно оперение птиц, с черными зрачками, и когда удивленный Дурвати спросил, кто же это за прелестное создание, она ответила, что она пленница, рабыня, прелестное украшение королевской добычи, и если бы князь Рамашинда не был убит, она была бы в его владении, а не во владении Дурвати.

Он был молод, никогда в его сердце не разгорался огонь, который преображает живущих и делает их бессмертными. В этот момент чувства его наполнили с такой силой, что из его разума совершенно исчезло, что она вовсе не была пленницей. Он забыл о своих планах завоеваний и установления своей власти, сосредоточил свои планы на ближайших городах и, замерев от восхищения, проводил дни в приятных сердцу разговорах.

Но не это было причиной того, что Дурвати проявил мягкость и снисходительность. Напротив, он всегда обладал утонченной деликатностью, целомудренно восторгаясь, он любил пленницу так, как учат тому камны, или ведические гимны (с «атманом», или, если угодно, дыханием, духом), повторяя эти священные слова: «Поистине, то, что мы любим в женщинах, не женщина, а дух, и тот, кто искал в женщине нечто большее, дух, будет потерян для Брахмы». Когда он вспоминал первую ночь, когда он обнаружил рядом свою подругу, Дурвати снилось, как голубка ворковала, нашептывая ласковые слова. Палома — так он ее назвал, и Паломой все называли ее. То, что больше всего очаровывало Дурвати в Паломе, то, что объясняло, почему он дал ей такое прозвище, была ее мягкость, ее нежность, ее добросердечность, все качества, которые отсутствовали у суровых женщин-воинов, которые воспитали юного царя, посему он сошелся с Паломой, часто ее навещал, старался быть с ней ближе, проводили они вместе летом знойное время после обеда на берегу хрустальных озер под сводами деревьев, и больше и больше ненавидел он идею жестокости и кровопролития, все более тяжелым делом становилось для него собрать свое войско для битвы. Палома же пользовалась его доверием и свободой, которую ему даровали его чувства, она рисовала ужасными красками разрушения, которые приносит война, и уверяла, что все имеет право жить и должны любить друг друга, дабы уменьшить то зло, которое окружает смертных на земле.

К несчастью, не у каждого солдата была Палома, которая была у Дурвати, яростные от бездействия, они издевались над местными жителями и угнетали их, страна поднялась в негодовании, провозглашая свободу или смерть. Военачальники, соратники победоносного Рамашинды, любители битв, проклинали и поносили колдунью, которая очаровала царя, и мечтали о том дне, когда они вооружат своих слонов и бросятся навстречу военной добыче и славе. Тайный заговор против фаворитки распространил страшную весть: в нарушение всех обычаев и законов, поправ свое имя, честь и достоинство своего народа, князь Дурвати собрался возвести на престол эту женщину и вернуться затем к границам Ганга, оставив земли, завоеванные усилия его войск, дать свободу их обитателям, ни принимая ни пяди земли, ни овцы из чужого стада. Снова забурлили войска, снова там были слышны ругань и проклятия адрес уподобившегося женщине царя, который их унижал и бесчестил. Ясно было, что его рассудок помутился, и эта ведьма, ставленница магов, дала какой-то злой корень или траву юному герою, чтобы он забыл о королевском достоинстве и обязанностях, приличествующих высокому посту, которые главным образом он должен осуществлять с помощью войны. Будучи убежденными в том, они уже поняли причину падения и разительного изменения Дурвати, амазонки и военачальники однажды ночью тайно захватили и похитили Палому из королевской опочивальни.

Истории не удалось узнать, где же она пребывала, полные муки жалобы Дурвати, его мольбы, его угрозы не привели к тому, что похитители ее вернули, только по настоянию молодого царя, желавшего иронически пошутить, они решили поместить на его постель, пока он спал, кроткого голубя, на шее которого было кольцо пленницы, голубку с белоснежным оперением, радужным сине-зеленым воротником, розовым клювом, черными глазами, целомудренными и полными любви.

Неизвестно, понял ли Дурвати насмешку, если только действительно он не подумал, что эта птица, ласковая и нежная, была атман или дух его любимой. А правда заключается в том, что он придал свершившемуся облик чуда, созвал всех своих приближенных и заставил их поверить, что это чудо переселения души в голубку означало то, что Брахман желал вечного мира, мира, сияющего надо всеми как светлая заря, и он решил продолжать это начинание, незамедлительно отрубая голову каждому, кто будет ему противодействовать и чинить препятствия.

И действительно на протяжении всего своего правления Дурвати не пролил ни капли человеческой крови.

Розовая жемчужина

— Только человек, который дни проводит в заточении, а ночами бдит, чтобы заполучить нечто, что удовлетворит капризы любимой, — сказал мне мой несчастный друг срывающимся голосом, — поймет, какое это удовольствие — тайком копить деньги, а а сбережения тратить на самые причудливые, самые экстравагантные, самые бесполезные капризы этой женщины. То, что она видела издали, как далекий от реальности сон, что могло ранить ее воображение мукой безумного желания — это то, что моя инициатива, мое прилежание, моя любовь могли дать ей в одно мгновение. И я верю, что вижу восхищение в ее глазах, я чувствую, как ее руки обвиваются вокруг моей шеи, чтобы обнять меня в знак заслуженной благодарности.

Единственное, чего я боялся, когда выходил на улицу, когда у меня в руках была плотно упакованная сумка, а душа была полна радости — то, что ювелир уже послал две прекрасные жемчужины цвета розы, которые так впечатлили Лусию вечером, что она схватила меня за руку, когда всматривалась в витрину. Было очень трудно найти две жемчужины такого редкого и необычного цвета с такими чудесными переливами, совершенно круглой формы, абсолютно гладкие, и я считал невозможным то, что они попали в сокровищницу к другой капризной сеньоре, подобной моей жене, только богаче. И мне было бы больно от того, что это случилось, но сердце забилось, когда под чистым стеклом я увидел среди великолепных ожерелий и каскада золотых браслетов изысканный футляр из белого бархата, где загадочно сияли две розовые жемчужины, обрамленные бриллиантами.

Хотя я готовился к тому, чтобы заплатить за эту прихоть, я был ошеломлен высокой ценой, в которую ювелир оценил эти жемчужины. Все мои сбережения будут истрачены на пару зернышек, не больше горошка. Меня начали терзать сомнения — я не так хорошо разбираюсь в роскошных покупках, а что если ювелир раскроет мое невежество только спросив меня, всего лишь спросив какую-нибудь глупость, убедившись, что моя внешность — это не внешность человека, способного на покупку двух розовых жемчужин. В то время, когда я об этом размышлял, посмотрев вверх через прозрачное стекло магазина, я увидел, что по тротуару шагает, приближаясь ко мне, мой сокурсник, мой старый и лучший друг Гонзага Льоренте. Увидеть его статную фигуру и подняться позвать его было бы тем же самым, что и сказать: «Кто бы смог лучше просветить меня и дать мне совет, кто, если не элегантный Гонзага, который так сведущ в вопросах моды, так известен, к которому так хорошо относятся, каждый визит которого в наш скромный буржуазный дом — а их было с некоторого времени предостаточно — особенное проявление привязанности?

Выражая искреннее удивление, Гонзага развернулся и вошел вместе со мной в ювелирный магазин, вмешавшись таким образом. Сразу же он объявил, что является поклонником розового жемчуга, добавив, что ему известны те, кто страстно желал бы заполучить их, чтобы приобрести расположение некоторых высокопоставленных дам, два-три громких титула которых он привел. Короткими фразами он заверил меня, что цена, которую требует уплатить ювелир, не является чрезмерной в силу уникальности жемчуга. Я, как уже о том упоминал, боялся, что мне не хватит совсем немного, чтобы заплатить все. Гонзага, с его очаровательной откровенностью, открыл кошелек и протянул мне несколько банкнот, шутя и бранясь, что если я не окажу ему эту малую милость, он каждый день будет возвращаться, чтобы смотреть мне в лицо. Как мы неосмотрительны! Я не должен брать ссуду, мне следовало бы выйти из дома, будучи уверенным в том, что смогу расплатиться по счету. Но меня охватила страсть, я готов был на коленях целовать руку, которая предложила мне средство решения проблемы. Мы договорились о том, что Гонзага со мной отобедает на следующий день, мы отпразднуем покупку розового жемчуга, и я с коробочкой быстро отправился домой, как бы я желал, чтобы у меня были крылья!

Лусия перебирала струны, когда я появился перед ней и сказал ей, восхищенный ее красотой: «Посмотри на меня», потом смутился и прошептал: «Есть подарки». Живая и озорная (она всегда была такой) она начала искать в моих карманах, приятно защекотав меня, пока не нашла футляр. Возглас, который она издала, увидел жемчужины, был из числа тех, что никогда не забываются. Благодарная, она гладила меня по лицу и даже поцеловала….. Быть может, она даже любила меня немного в тот момент! Ей не верилось, что такие желанные, такие великолепные драгоценности ей принадлежали, не могла убедить себя их надеть. Я сам, расстегнув золотые серьги, которые она носила, украсил ее маленькие уши, светящиеся от удовольствия, розовыми жемчужинами. Воспоминание о том причиняет мне огромную боль, но я всегда это помню.

На следующий день, это было воскресенье, мы обедали у Гонзага дома, мы были неугомонны и полны решительности. Лусия одела платье из серого шелка, которое ей очень шло, на груди у нее была роза — того же цвета, что и розовые жемчужины — Гонзага пригласил нас в театр, и мы отправились к Аполлону, на веселый спектакль, в течение которого мы беспрестанно смеялись. На следующее утро я охотно отправился доделать свои дела, ведь я очень хотел погасить остаток стоимости розовых жемчужин. Вернувшись домой, как обычно, сев за стол, то, на что я бросил первый взгляд, были уши Лусии. Я вскочил, увидев, что у бриллиантового колечка не хватает одной из розовых жемчужин:

— Ты потеряла жемчужину! — воскликнул я.

— Как жемчужину! — моя возлюбленная дотронулась до своих ушей и принялась ощупывать серьги. Когда она поняла, что это было правдой, ее охватил такой ужас, что я сам испугался, но не из-за жемчужины, а из-за страха Лусии.

— Успокойся, — сказал я ей. — Будем искать, отыщется.

Понятно, что мы начали все обыскивать, все разглядывать, ходить по ковру, отодвигать шторы, поднимать мебель, открывать сундуки, которые Лусия месяц уже не открывала. Все было тщетно, в глазах Лусии заблестели слезы, пока мы размышляли, что делать дальше, мне пришло в голову спросить ее:

— Ты выходила сегодня вечером?

— Да, думаю, да, — ответила она нерешительно.

— Куда?

— Разные места… хочу сказать… за покупками.

— Но… в какой магазин?

— Откуда я знаю… улица де Постас, площадь Анхеля, ла Карьера.

— Пешком или поехала?

— Пешком… уже на месте я села в экипаж.

— Помнишь место… номер?

— Как, по-твоему, я могу его запомнить? Бог мой! Это бы просто экипаж, который проезжал мимо, — воскликнула нервно Лусия, она уже принялась горько рыдать.

— Если ты вспомнишь, мы ее найдем, — скажешь мне, я пойду осматривать один за другим, мы найдем ее на земле или на прилавке. Дадим объявление.

— Если я не вспомню! О Боже, оставь меня в покое, — восклицала она, так сильно была она расстроена, что я не стал приставать с вопросами и предпочел подождать, пока она придет в себя.

Мы провели беспокойную и бессонную ночь. Я слышал, как Лусия вздыхала и ворочалась, будто бы не могла заснуть. Я, между тем, размышлял, что можно сделать, чтобы найти розовую жемчужину.Поднялся я рано, уже в восемь звонил в дверь Гонзага Льоренте… Я слышал, что в особых случаях полиция легко устанавливает местонахождение потерянных или украденных вещей, я надеялся на то, что Гонзага, с его влиянием и связями в высоких кругах, поможет мне задействовать этот ресурс.

— Сеньор спит, но вы идите в кабинет, через десять минут ему принесут шоколад и спросят, не хочет ли он увидеть вас, — сказал слуга, увидев мою настойчивость и мое нетерпение.

Я согласился подождать. Слуга открыл деревянные двери кабинета, сразу он наполнился запахом масла и сигар. Я думал о том, как был бы я счастлив, если бы он провел меня прямо в его спальню!

Правда в том, что… как только первый луч солнца радостно коснулся окна, до того, как слуга сказал мне: «Устраивайтесь, пожалуйста», я увидел на краю голубого ковра и шкуры белого медведя, лежащей у ножек турецкого дивана жемчужину, розовую жемчужину!

Если бы с вами произошло что-то подобное, и вы спросили меня, что в таких случаях делать, я вам бы ответил страстно: «Возьмите шпагу или коллекции оружия, которая висит над диваном, и пронзите ею грудь спящего, чтобы он никогда не проснулся!» Вы знаете, что я сделал? Я взял жемчужину, положил ее в карман, вышел из этого дома, пошел к себе, встретил мою жену, она, в крайне растерянности смотрела на меня, я чуть не задушил ее. Тихим голосом я приказал ей надеть серьги. Я вытащил жемчужину из кармана, держа ее кончиками пальцев, сказал ей:

— Это та, которую ты потеряла? И как, быстро я ее нашел?

Определенно, то, что я потом совершил, было вызвано безумием или помрачением сознания. Я схватил ее маленькие уши, вырвал оттуда серьги и растоптал их. К счастью, я себя смог контролировать, потом я спустился вниз по лестнице, зашел в ближайшее кафе и заказал коньяк.

Что же, один раз я вернулся, чтобы повидать Лусию. Она шла под руку кем-то, это не был Гонзага. Кстати, я заметил, что мочка левого уха у нее была разорвана. Без сомнения, я сделал это нечаянно.

Сирена

Поистине невозможно описать усердие, с которым мышь ухаживала за мышатами. Она кормила их, чтобы они были упитанными и лоснились, чтобы были живыми и веселыми, чтобы они были такими радостными, и даже и их шкурка блестела на солнце, не желая, чтобы они разделили человеческую участь, щедро расточала своим отпрыскам моральные наставления, ясные и мудрые, дабы оградить их от ловушек и опасностей враждебного мира. «Будем мышами умными и рассудительными», — говорила мышь своим детям, видя, как внимательно они ее слушали и хмурились в знак одобрения.

Я же вам скажу по секрету, что мышата так вели себя, потому что еще не высовывали наружу голову из уютной норки, где они жили со своей матерью. У ствола дерева была нора, превосходные убежище, они укрывались в ней зимой, там было прохладно летом, она всегда чем-то сверху накрыта, так, что школьники даже и не подозревали, что в внутри живет целое семейство.

Несомненно, трое из выводка уже стали желать выйти наружу, они начали мечтать о прыжках, и беготне по зеленому лугу, который расстилался у ствола, там было множество разных цветов, над ним летала мошкара, бабочки, все кишело лягушками. «Мне бы хотелось попробовать спуститься вниз», — подумал мышонок, но вслух произнести это не отважился из-за страха перед своей матерью. Однажды, когда он все-таки высказал свое желание, его мать воскликнула, дрожа от страха: «Это не совсем не смешно! Если не хочешь меня расстроить, никогда не говори, как бы ты хотел выбежать на луг».

Но разве можно поверить в то, что запрет остановил мышонка? Все мы знаем, что запреты только вызывают желание их нарушить. Он не решился выбежать на луг, но проводил часы, взирая на желанное место. Какое это счастье — пробежаться среди ароматной и душистой травы! Как здорово купаться в росе, которая лежит на корнях ракит и ив!

Как замечательно охотиться на змеек и ящерок, которые извиваются среди листьев так, что их грациозные тела отливают на солнце металлом. Почему, почему же мышь-мать запретила столь невинные удовольствия?

Однажды, когда мать ушла, как обычно, чтобы искать своему потомству пропитание, мышонок высунулся через отверстие наружу, неожиданно он почувствовал, будто его ударило током, он увидел что по лугу идет волшебное создание. Это было нечто иное, как белая кошечка, белая, как снег, которая остановила на мышонке взгляд своих изумрудных глаз.

Мышонок замер, завороженный, зачарованный. Не видел он никогда ничего прекраснее этой белой кошечки. Как грациозно и плавно она двигалась, с какой непринужденностью, как лукаво она смотрела, каким девственно-белым был ее мех! Какими зелеными были ее глаза с золотыми искорками, которые воспламеняли сердце, заставляя его плавиться от желания!

Час, когда обычно возвращалась мать, наступил не скоро, мышонок отважился выйти из норки, чтобы приблизиться к прекрасной кошечке, его удерживали страх и привычка слушаться мать, и это останавливало его желание нарушить запрет, в конце концов, воодушевленный, он не смог удержаться от того, чтобы не рассказать матери о появлении прекрасной кошечки

— Как, ты видел этого монстра? — воскликнула мать.

— Как может быть монстром такое обворожительное создание! — вздохнул мышонок.

— Самый злобный, самый кровавый, самый отвратительный монстр из всех, кто живет на свете. Сынок, беги от нее, как от огня! Смотри, как уходит жизнь, отец твой умер его в ее когтях и мои слезы — это все она!

— Мама, — ответил мышонок, — я с трудом могу поверить в то, в чем ты убеждаешь меня. Вода, которая сверкает среди цветов на лугу, всегда чиста и прозрачна, в ней нет тех синих и зеленых оттенков, которыми сверкают ее прекрасные, сладкие глаза, из который струится таинственный свет.

Лепестки лилий и ландыши долин не так белоснежны, как ее кожа, которая мягче бархата и тоньше шелка. Как можешь ты видеть в таком прекрасном создании столь ужасного кровавого монстра?

Ах, мама, я думаю о ней с того момента, как увидел ее. Я не могу жить без нее. Раньше я был влюблен в луг, в небо, в деревья. Теперь все мне докучает, все меня отталкивает. Мама, избавь меня от этого зла, мне так грустно, будто моя жизнь подходит к концу.

Вы бы предположили, конечно, что бедная мышка сделала это, чтобы отвлечь свое дитя и успокоить его.

Чтобы он все-таки взялся за ум, она отвела его к своим родственникам, молодым, богатым и почтенным, которые жили, наслаждаясь, в амбаре, полном пшеничных зерен, но мышонок там, среди груды зерен в темном амбаре, смертельно скучал, ему не хватало зеленого луга, сверкающего под солнцем, и белой кошечки. Ведь несколько раз он уже видел, как она, легкой походкой, играючи, шла, устремив свой взгляд на вершины деревьев, мышонок чувствовал, как в нем снова пробуждается жизнь и душа словно летит, да, душа, ибо даже животных переполняет любовь, душа летит за этими колдовскими зелеными глазами.

Мышь-мать, видя все это, не могла ни на минуту отлучиться и оставить своего сына одного, но ей нужно было охотиться, искать пропитание для семьи, как-то раз утром, пробудившись рано, она покинула свою норку, до того, как рассветет, мышонок, грустный, задумчивый, сидел у входа и смотрел, как понемногу начинает светать.

Горизонт украсила тонкая золотая ниточка, дымка понемногу стала исчезать, и ее поглотила чистая синева небес, где взошло солнце, как бледно-золотая роза, и птицы поприветствовали его гимном радости, весело ликуя, а по траве, украшенной росой, будто бриллиантовой сетью, шла прекрасная белая кошка, так аристократически-изысканно, так грациозно, так осторожно.