Рассказы

Синьоры Кардона были богатыми и почтенными. У них было все, чтобы обеспечить то самое довольство, которое только возможно в этом мире. Несомненно, я размышлял о том, что брак между двумя такими разными и в физическом, и в моральном отношении людьми не может быть счастливым.

Хотя все в один голос уверяли меня, что дон Рамон — сама доброта и порядочность, для меня то, как живет это семья, до сих пор оставалось тайной. Раскроют ли мне ее карие глаза?

Постепенно, четверг за четвергом, меня одолевал эгоистический интерес в решение этого вопроса. В двадцать лет невозможно быть равнодушным к таким выразительным глазам, мое спокойное существование прекратилось, оттого я начал терять терпение. После обеда синьор Кардона выходил, шел в казино или на какую-нибудь встречу, так как он был очень общительным, мы оставались с Леонор у стола, музицировали, обсуждали прочитанное, играли в шахматы и беседовали. Иногда спускались поразвлечься соседи со второго этажа, они оставались у нас до одиннадцати, то было время, когда я уходил, перед тем, как закроются ворота. И я с мальчишеским тщеславием думал, что это просто замечательно, что дон Рамон Кардона ко мне не ревнует.

Одной ночью, когда соседи не пришли, то была майская ночь, прохладная и звездная, я стоял на открытом балконе, и, опьяненный ароматом акаций, которые отравляли мое сердце, я подвергся искушению могучего дьявола и решил объясниться. Я лепетал, сбивчиво, не только из-за страсти, но и чувства близости, смирения, нежности, когда Леонор прервала меня, сказав, что настолько уверена в моих наилучших чувствах, что желает доверить мне нечто важное, страшную тайну своей жизни. Я остановил свои излияния, чтобы услышать признания женщины, хотя не так уж было это и приятно, слышать от женщины, чьи губы дрожали от стыда, рассказ о ее истории любви.

— Единственное, о чем я сожалею, моя единственная ошибка, — прошептала удрученно дона Леонор — это маркиз де Касалья. Как всем известно, он человек пропащий и дуэлянт. Он владеет моими письмами, написанными в минуты умопомрачения. Не представляю, что нужно сделать, чтобы забрать их у него.

И я увидел, как из глубины темных зрачков медленно выскользнула сверкающей звездой слеза.

Когда я ушел от Леонор, я решил на следующий день увидеться с маркизом де Касалья. Это решение было продиктовано мне моим юношеским высокомерием. Маркиз, которому я дал свою визитную карточку, сразу же меня принял в изысканной курительной комнате, и после моего вопроса, что был причиной визита, он пожал плечами и вежливо произнес:

— Ваш поступок меня не удивил, но я прошу вас мне поверить, ибо я даю вам слово чести, что все, что я вам расскажу — истина. Случай с синьорой Кардона — один из редчайших в моей жизни. Нет у меня этих документов и не было никогда… потому что не испытывал удовольствия… того, что могло быть при общении с ней… Я утверждаю, это так, честное слово!

Это звучало настолько неправдоподобно, несмотря на то, что слова маркиза звучали вполне искренне, я смотрел на него недоверчиво, возможно, даже дерзко.

— Вижу, что вы не верите мне, — между тем добавил маркиз, — я не обижаюсь. Это для меня не имеет значения. Можете усомниться в моих словах, но ни вы, и никто другой не имеете права предполагать, что путем хитрых уловок я избегаю того, чтобы ответить на вызов. Если вы желаете ссоры, то я в вашем распоряжении. Только я прошу вас, перед тем как вы себе так или иначе ответите на этот вопрос, посоветуйтесь, пожалуйста, с синьором Кардона. Я сказала «с сеньором». Не смотрите на меня с таким ужасом. Дослушайте до конца. Дона Леонор, согласно всеобщему мнению, честнейшая женщина, должна была страдать и грезить о том, чтобы между нами что-то произошло, что мы увиделись, что она мне написала и т. д. Под влиянием иллюзорных сожалений она рассказал мужу «все»… так сказать «ничего».. но «все» для нее, и ее муж прибыл сюда, как и вы, только он был разгневан по-настоящему, по-настоящему желал моей крови, чтобы со мной поквитаться. Если бы я не был хладнокровен, на моей совести было бы сейчас убийство Кардона… или бы он убил меня (не скажу, что могло бы случиться). К счастью, он не застал меня врасплох, и я спросил Кардона, в какое время, по его мнению, имели место наши преступные свидания, так я убедительно ему продемонстрировал, что в это время я был в Париже, Севилье или Лондоне. Очень легко я доказал недостоверность других дат, указанных доной Леонорой. Синьор Кардона был очень сильно смущен и весьма изумлен, ему пришлось принести мне извинения. Если вы меня спросите, как я объясню такие странные события, то я скажу, что эта синьора, с которой я после того желал познакомиться (памятью матери клянусь, что раньше ее никогда не видел!), страдает от некой душевной болезни… у нее был видение… далее, ей явился призрак любви… и неведомо отчего он принял мой облик. И это все. Вы не удивляйтесь. Через десять лет, узнав иных женщин, вы вообще ничему удивляться не будете.

Я покинул дом маркиза, так ничего и не поняв. У меня не было оснований думать, что он лжет, но тем не менее недоверие у меня сохранялось. Однако, впечатленный твердыми и категоричными заявлениями денди, с этого момента я перестал досаждать Леонор, кроме того, стал наблюдать за Кардона. Я пытался много говорить, вызывать неожиданную беседу, сводить разговор к теме супружеской ревности, случайностям, которые порождают недоразумения, галлюцинациях, которыми мы порой страдаем, о терзаниях, которые вызывают фантазии. Наконец, однажды я случайно проговорился во время разговора о маркизе де Касалья и его завоеваниях. Тогда Кардона, лицом к лицу со мной, с жестом, который являл собой нечто среднее между серьезностью и насмешкой, спросил:

— Что? И вас туда отправили? Бедная Леонор, видимо, это она совсем не лечится.

Мне не нужно было прямо рассказывать о своих хлопотах, и Кардона, улыбаясь, немного изменившись в голосе, сказал:

— Вы должны знать, что, когда я пришел к маркизу де Касалья, у меня были некоторые подозрения насчет галлюцинаций Леонор, которые подтвердились в дальнейшем. Хотя я и не кажусь ревнивым, можно сказать, что я слишком легковерен, я всегда наблюдаю за Леонор, потому что я ее очень люблю, и никогда не осмелилась бы она совершить, что бы я том не узнал, те проступки, в которых обвиняется. Я понял, что это фантасмагория, это мечта, и я смирился с предположением о воображаемом прегрешении. Кто знает, не служит ли призрак страсти и покаяния щитом, что укрывает от реальности? Уверяю вас, что Леонор, пока жив я, никогда не покинет страны призраков. И давайте больше не будем об этом говорить!

Я учел это, с того момента я стал избегать оставаться наедине с Леонор и смотреть в ее темные глаза, затуманенные химерами.

Проклятие цыганки

Всегда когда среди людей, претендующих на образованность, заходит разговор о предсказаниях и суевериях, среди них не оказалась бы того, кто бы не заявил, что он свободен от детских страхов, и они почти также беззаботны, как и Дон Жуан перед статуями своих жертв. Тем не менее, после того, как пройдет десять минут, посвященных похвальбе сильным духом, у каждого находится редкая история с неким невероятным событием, «совпадением» (о совпадениях больше всего и говорят).

Наиболее часто удобный случай наблюдать за суевериями предоставляют различные торжества. Из четырнадцати или пятнадцати приглашенных не приходят один или два. Сидя за столом, кто-нибудь замечает, что за столом тринадцать человек, после этого начинается оживление, вымученные улыбки и совсем не искренние шутки, и хозяева дома вынуждены отправиться искать где угодно, хоть в аду, четырнадцатого. Наконец, зло предотвращено, и все довольны. Женщины улыбаются приветливо. Все вздохнули спокойно. Кто же не был свидетелем подобного?

Последний, кто присутствовал, мог видеть, как Густаво Лисана, малый довольно беззаботный, был весьма расстроен, когда за столом было тринадцать человек, и, на его лице выразилось облегчение, когда их стало четырнадцать. Я не думал, что этот неутомимый охотник и спортсмен так суеверен, и первое время мне было странно видеть его не похожим на себя, пока я не привел его в кафе, не посадил в угол японского салона и прямо не спросил о том:

— Совпадение, — сказал он, как и следовало ожидать.

Видя, что я улыбнулся, он жестом предложил сесть мне на расшитый диван, где на подушках стая белых журавлей с розовыми лапками летела над золотистыми зарослями фантастической лагуны. Сам он сел в кресло из бамбука начала быстро рассказывать, сопровождая свое повествование резкими движениями, поведав мне о «совпадении», связанном с роковым числом.

— Моими самыми близкими друзьями, самыми лучшими, были два сына градоначальника, из старинной и богатой семьи в Эстремадуре. Мы учили вместе в школе иезуитов, когда вышли из нее, наша дружба стала еще крепче. Старшего звали Леонсио, другого — Сантьяго, вы могли бы увидеть прекрасные фигуры маленьких мальчиков, которые были так нежно привязаны друг к другу. Сироты, без отца и матери, хозяева своего имения, не знали слов «твое» и «мое»: общий кошелек, полное доверие, несмотря на различие характеров (Леонсио — нервный, страстно ко всему стремящийся, Сантьяго — спокойный и уравновешенный), между ними царила неизменная гармония. Они меня в шутку называли своим братом, и люди считали, что я и сыновья градоначальника были родственниками.

Страстные охотники, мы недели проводили на лугах и пастбищах, которыми владел градоначальник: в Манче и Эстремадуре, где которых Бог заселил множеством зверей, от кошек и кроликов до оленей, косуль, кабанов, генетт и диких кошек.

При помощи своих черных винтовок и своры превосходных гончих мы охотились, каждая охота вызывала восторг, будто бы она была чудом. Один раз во время этих экскурсий мы забрели в Сан Леонсио. Нас вместе пригласила тетя сыновей градоначальника, благоразумнейшая дама, мать обворожительной девушки, которая очень нравилась Сантьяго. После долгих размышлений я склоняюсь к мысли о том, что страсть Сантьяго внесла свою лепту в те несчастья, что с ним произошли. Я вам скажу, почему.

Дело в том, что мы встретились в доме, где из-за того, что был праздник, было много прочих гостей: подруги девушки, влиятельные господа, близкие друзья матери. И я, человек, который никогда не считал сотрапезников, невольно, заходя в столовую, посмотрел на блюда. Нас было тринадцать!

Я ничего не сказал, с другой стороны, у меня не было никакого предчувствия. И потом, в середине трапезы, когда хозяйка дома объявила, смеясь: «Приветствую! Может, из-за простуды Хулии, которой она помешала придти, нас теперь двенадцать! Не бойтесь, господа, что никому здесь нет шестидесяти, больше, чем мне, во всяком случае, одного я выберу».

Что нам было делать? Мы также подхватили шутку, весело поднимали бокалы, чтобы опровергнуть зловещее предзнаменование. И был там один человек, который, весело хвастаясь, усмехаясь, сказал: «Это неправильно, есть нам, тринадцати, когда есть еда всего лишь для двенадцати человек».

Следующим утром мы сели в поезд и отправились охотиться. Поездка казалось восхитительной. Погода, как в середине сентября, была теплой и приятной. Каждый вечер наши сумки были полны добычи, и мы узнали, что дичь движется по горам, и первая облава обещала нам богатую добычу, чему мы очень обрадовались… Мы решили, что эта охота состоится утром в среду и, как только мы расправились с хлебцами и шоколадом, мы оседлали наших лошадок, которые ждали нас у двери, среди черных ружей и своры шумящих, радующихся псов. Так как в моей памяти сохранились мельчайшие подробности того, что произошло в тот день, я помню необычайную ярость, с которой залаяли псы, увидел показавшуюся мне снаружи, опирающуюся на один из столпов, украшающих беседку, цыганку, смуглую, грязную, одетую в рванье.

Ей могло быть двадцать лет, если бы ее не портило то, что она была грязной, босоногой, если бы ее не уродовали спутанные космы, ее можно было бы назвать привлекательной, ее глаза сияли на лице желтоватым светом, будто темные алмазы, ее зубы были словно белые орешки, ее талия была тонка, как тростник. Лоскуты юбки едва прикрывали ее тонкие голые лодыжки, на ее шее была нитка украшений из стекла, перемешанная с бог весть какими амулетами.

Я сказал, что глаза ее блестели, это было правдой. Сияли они редкостным, странным, неописуемым образом. Они были похожи на глаза Сантьяго, который, повторю, был бледным белокурым юношей, в этот момент он встал на скамейку для верховой езды, на нем был причудливый плащ, сделанный из саморской накидки, с подкладкой из зеленого бархата, высокие кожаные брюки, которые подчеркивали прямые стройные ноги, он также выглядел статным и бравым.

И для Сантьяго рассказывал она свои истории, перемежая их редкими комплиментами, и ему она предлагал погадать. В тот момент, конечно, Сантьяго думал о милом личике своей невесты, и сравнение с цыганкой должно было вызвать отвращение к последней, хотя он был учтив по отношению ко всем женщинам, у него вырвалась фраза резкая и достаточно жестокая, роковая фраза… как я думаю.

— Что собираешь дать мне на счастье? — воскликнул Сантьяго — Для тебя все, что угодно! Ты была бы счастлива, девушка, если бы не была так безобразна и черна.

Цыганка не пошевелилась, но в ее глазах я заметила нечто вроде черной бездны, которое на мгновение разверзлась, он снова остановила свой взор на Сантьяго, который сидел на коне, и произнесла нарочито небрежно хриплым голосом:

— Не желаешь талисман на счастье, красавчик? Ну, тогда вот тебе проклятья: дай Бог, дай Бог чтобы ты пошел в горы и вернулся невредимым.

Я не знаю, как она произнесла это проклятье таким образом, что мы застыли, пораженные. Особенно Леонсио, который обожал своего брата, побледнел и угрожающе направился к цыганке. Собаки, которые хорошо угадывали настроение свои хозяев, начали яростно лаять. Одна из них вонзила зубы в голую ногу женщины, которая сразу же закричала. Этого было достаточно для Леонсио, и все мы, в особенности Сантьяго, забыли о проклятии, и все мы думали только о том, чтобы девушку-ведьму не растерзала свора. Мы держали собак, пока цыганка не скрылась из вида. Несомненно, она укрылась в надежном месте, но никто не знал, где.

Когда Густаво дошел в своем рассказе до этого места, мне неожиданно нечто вспомнилось.

— Подожи, подожди, — прошептал я, задумавшись, — кажется, я знаю, чем все закончилось. Когда ты назвал имена сыновей градоначальника, я начал вспоминать. Имена «зазвучали». Я думаю, что знаю этих двух братьев, я вспоминаю их облик Леонсио, энергичный стройный брюнет, Сантьяго, блондин, немного плотнее. Где была эта охота?

— Там, где Леонсио, желая подстрелить оленя, убил Сантьяго пулей в голову, — медленно ответил Густаво, скрестив руки в невольном скорбном жесте. Сантьяго «заплатил». Я потерял обоих своих друзей, потому что убийца, если не обезумел сразу, то внезапно, как это бывает только в романах, остался в состоянии смятения и отчужденности, которое нарастало с каждым днем. И, может быть, для того, чтобы вычеркнуть из памяти мгновения этой ужасной сцены, он сдался, понемногу начал сходить с ума. Узнав об этом совпадении, вы хотите еще, чтобы я сидел за столом, где тринадцать человек? Столько времени, сколько я могу управлять собой, это вызывает у меня страх. Страх! Да, нужно называть вещи своими именами!

— А цыганка возвращалась? — спросил я с любопытвом.

— Цыганки! Бог знает, где летают эти зловещие птицы, вороны! — воскликнул мрачно Густаво. — Этот народ не имеет ни своего места, ни своего жилища. Как говорил Сервантес, их легкость не остановят преграды, не сдержат препятствия, не смогут ей противостоять стены. Когда мы заботились о бедном Сантьяго и мешали отчаявшемся Леонсио покончить с собой, ведьма должна быть среди гор на пути в Уэльву или Португалию.

Последняя иллюзия дон Жуана

Люди поверхностные, которые никогда не тратили свое время на то, чтобы пристально, в микроскоп, рассмотреть тончайший механизм сердца, добросовестно полагают, что Дону Жуану, рано ставшему на путь разврата, вечному соблазнителю, достаточно лишь удовлетворить свою чувственность, самое большее, фантазию, ему не нужно расточать впустую сокровища своего сердца, не нужно открывать позолоченные ставни, откуда бы дух смотрел на небо, тогда как смиренное тело было бы приковано к земле. Я же говорю вам, что эти люди ошибаются от начала и до конца, это несправедливо по отношению к дон Жуану, которого по-настоящему поняли лишь мы, поэты, мы, чьи души полны милости, чьи сердца зорки… просто потому что, внешне наивные, мы верим во множество самых разнообразных вещей.

Чтобы окончательно развеять все сомнения, я расскажу вам историю дон Жуана, как его питала и поддерживала последняя иллюзия, как он потерял ее.

Среди многочисленных родственников дон Жуана, а он ведь был таким же знатным идальго, как король, попадались юные провинциалки, восхваляемые за свою красоту, среди них выделялась Эстрелла своим кротким характером, стремлением к добродетели и религиозным рвением. И ее ангельский лик полностью соответствовал тому, что было в душе, она казалась одной из Дев Мурильо, из тех, что дышат скромностью и чистотой (потому что есть и другие, как та брюнетка «de la servilleta»[3], называемой Любезница, в ней только играет энергия юности). Всегда, когда дона Жуана охватывало желание пуститься в странствие, он посещал своих кузин, делал свои дела и вел с Эстреллой бесконечные беседы. Если вы меня спросите, что это за магнетизм, который притягивал грешника к святой, а святую притягивал к грешнику даже еще больше, я скажу, что это, вероятно, была противоположность их характеров… и это объяснение нас нисколько не удовлетворит.

Если дон Жуан вел себя по отношению ко всем женщинам легкомысленно, с Эстреллой он разговаривал серьезно, не позволяя себе излишних вольностей, Эстрелла, отказавшись от общения со всеми, попала в сети дон Жуана, как нежная голубка, убежденная в том, что она не осквернит свое белое оперение. Их беседы возможно было слушать кому бы то ни было, после часов безобидных разговоров, отдохнувшие спокойные, они, предоставленные сами себе, оставались умиротворенными, счастливыми, и Эстрелла уходила на кухню или в кладовую, чтобы со всем старанием приготовить блюдо из тех, что понравится дон Жуану.

Он смаковал, даже не сам вкус услаждал его, а нежность, с которой они были приготовлены, и жар ее крови и хлад ее чувств утоляли его, будто он окунулся в холодную ванну после долгих скитаний по пустыне.

И когда дон Жуан пустился в странствия, оставив большие города, где жизнь есть не что иное, как лихорадка и безумие, Эстрелла писала ему пространные письма, он же, хоть парой строк, но всегда отвечал ей. Возвращаясь на рассвете домой, шатаясь, опьяненный разгульными пиршествами, в нервном возбуждении от светского веселья, чтобы спрятать за ироничной улыбкой горечь разочарования, ибо оно даже дон Жуана не миновало, готовясь к дуэли, успокаивая себя, что непоколебимым предстать перед лицом смерти, смеясь, богохульствуя, расточая свою молодость и свое здоровье, будто неразумный расточитель лучших из благ, дарованных нам Небесами, дон Жуан всегда оставлял десять минут, чтобы посвятить их Эстрелле, как мы оставляем десять монет в подношение Нашей Госпоже. В своем стремлении к любви, чья непорочная святыня так трепетна и благородна, она будто глоток воды для воина в бою, который призван восстановить его силы, чтоб он мог продолжить сражение. Предательство, двуличие, обман, подлость других женщин могли испытывать его терпение, тогда как в мире всегда есть уголок, где остается истинное чувство Эстреллы Благословенной. И каждое наивное и очаровательное письмо, которое получал дон Жуан, навевало один и тот же сон, это выглядело так, как будто он трудом пробирался через темный, холодный, будто осязаемый мрак, который временами разрывали вспышки молний и блуждающих огней, но далеко, где небо начинало светлеть, там дон Жуан видел силуэт, это была женщина, закутанная в белое, он стояла, опустив глаза, в правой руке она держала зажженный светильник, она прикрывала его левой. Этот свет не гас никогда.

И бежали года, дон Жуан все сильнее погружался в трясину, опьяненный своими иллюзиями, письма же продолжали приходить ему, проникнутые той же светлой и тайной нежностью. Эти письма были так дороги дон Жуану, что он решил никогда не возвращаться к своей дорогой кузине, чтобы не увидеть её подурневшей со временем и чтобы не погибла его иллюзия, благодаря которой он мог поддерживать переписку. Он хотел, чтобы его мечта осталась с ним навеки, он хотел видеть ее с лицом девы Мурильо, всегда двадцатилетней. В своих посланиях же дон Жуан выражал желание снова увидеть и продолжить столь приятный разговор, но ему ничто не препятствовало в том, ведь он же того не делал, значит, желание его было не таким уж и сильным.

И прошло два десятилетия, в один прекрасный день дон Жуан вместо обычного пространного послания получил всего четыре листа, перечеркнутых, и одна записка, которая не была перечеркнута, по стилю очень серьезная и основательная, в которой отсутствовало небрежность, живой порыва души, который подвигает писать, и, так сказать, трепетно ласкать бумагу. О, женщина, мимолетный огонек, поток бегущий, легкий ветерок! Эстрелла попросила дон Жуана не удивляться, не сердиться и призналась, что скоро собирается выйти замуж. Он представил жениха, который будто создан для нее, превосходный кабальеро, знатный, богатый, которому отец Эстреллы был бесконечно обязан, а советы и уговоры всех остальных решили судьбу праведницы, она надеялась с Божьей помощью в новой роли обрести счастье и благосклонность небес.

Дон Жуан задумался на мгновение, затем скомкал бумагу и бросил ее в камин. Если бы кто-то два часа назад ему сказал, что Эстрелла может выйти замуж, он бы того, кто это произнес, назвал злобным клеветником! И в том участвовала она сама, как будто бы это было самой правильной и естественной вещью на свете.

С того дня дон Жуан, веселый распутник, утратил всякие иллюзии, его душа скиталась среди теней, никогда не видя мягкого сияния светильника, которое дева прикрывает рукой, в нем остался лишь человек, настолько жестокий, что у него есть лишь клыки, чтобы терзать и когти, чтобы беспощадно разрывать. Его вера — это циничный смех, его любовь — это кнут, который сдирает кожу, заставляя ее гореть, пока не покажется кровь.

Вы скажите, что святая тоже имеет искать свое счастье и радости более чистые, чем те, которые беспрестанно пожирает их разнузданное божество. И, может, вы скажите, что все хорошо, все согласно вульгарному здравому смыслу и карликовому практическому рассудку. И эти жалкие доводы вас убеждают! А чувство поэта гласит: страшнее предать свои идеалы, чем быть преступником. Святая согрешила против поэзии, против божественной мечты о непостижимой любви. Только дон Жуан, с верой в ее безграничное самопожертвование, был из них двоих настоящим мечтателем.

Вдохновение

Для знаменитого Фаусто, великого поэта, то время оказалось роковым. Из-за ряда обстоятельств, которые упорно совпадали самым невероятным образом, все пошло не так, как надо, ничего не получалось, все чахло, не успев прорости, земля будто стала бесплодной. Его тело не постарело, но душа начала увядать, как будто осенней порой, с нее падали лепестки желтых высохших грустных иллюзий. Он начал рвать отношения с женщиной, которую не любил, это превратилось в сентиментальную комедию и тянулось вечной скукой, было все словно невыносимой усталостью актера, который играл неприятную ему роль, который начал забывать, то, что знал, в драме, в которой не было ни интереса, ни литературного вкуса.

И все же, когда женщины смотрели на него с таким безразличием, это изменило его далеко не в лучшую сторону, сделало едким, это заставляло его произносить колкости, которые затем повторялись в салонах, Фаусто же чувствовал, что это порок и болезнь его души, раздраженная, терзающая его, он остался все же, не желая в том признаться, собою недоволен, он опускал глаза, полные прозаического и вульгарного скептицизма, обрамленного тягостным убеждением в том, что разум его более не обратится к созданию произведений искусства, а сердце его более не породит чувства.

Да, Фаусто казалось, что он не был больше поэтом. Как у мистиков бывают часы холода, когда они способны усомниться в собственной вере, у художников бывают моменты, когда они падают, устав, думая, что они бессильны, парализованы, мертвы.

Заточив себя в кабинете, Фаусто взывал к музе, но тщетно сияла лампа, огонь камин, источая аромат гиацинтов и фиалок, шелковые шторы шелестели: вероломная не являлась на свидание, и Фаусто, подпирая лоб, горящий в лихорадке, ладонью руки, жест, хорошо знакомый тем, кто в одиночестве сражался с мятежным ангелом, ни в малейшей степени не ощущал прелести утра, видел одни черные розы, песок, раскаленный под солнцем пустыни.

В такие моменты агонии совесть упрекала его в том, что упадок его как артиста произошел из-за человеческого равнодушия, что поэзия является не из пустоши, а из оазиса, что если он не сможет снова вдохновиться, он также и не сможет поставить рядом и две строчки, как будто запрягая пару белоснежных диких коз в золотую упряжку.

Женщины, над которыми он посмеялся и которых он бросил, были, безусловно, недостойны его любви, но и также он, Фаусто, поэт, мечтатель, птица, не сделал ничего, чтобы они вдохновили его или хотя бы поняли его. А ведь пустыней были не души людей вокруг него, пустыней была его собственная душа. Если предлагается только раскаленная равнина и скалистая пустошь, неудивительно, что путник там не остановится отдохнуть, поспать в долгую сиесту так, как спят в тени зеленых пальм рядом у прохладного колодца.

Как-то раз, прогуливаясь одним сентябрьским вечером, пешком, бесцельно, в один из своих дежурных обходов, Фаусто на краю двора, окруженного досками, увидел группу людей, которые разглядывали с живым интересом что-то, что лежало на земле. Они склонили головы и выбегали из круга с возгласами жалости и восхищения. Фаусто следовало бы пройти не вмешиваясь, но неопределенное чувство жестокого любопытства затянуло его в толпу. Он считал, что реальность есть мать поэзии, и простой инцидент может иногда разжечь искру. Не без огромных усилий он добился своего и, стоя в первом ряду, он мог увидеть, что поразило простонародье.

На траве вялой и чахлой, только ее едва ли может породить глинистая почва, лежала молодая женщина удивительной красоты. Ее черты лица окутали смертельная бледность, таинственное достоинство и спокойствие ее сделали подобной мраморной статуе, легкая лазурь ее арабских глаз не умаляла их сладость. Вокруг лица развевались волосы, оно покоилось на них, как на бархатной подушке, из приоткрытого рта виднелись жемчужные зубы между бесцветными чистыми губами. На ее теле не виднелось ни единой раны, ее одежда была в полном порядке. Она лежала на боку. Шерстяная веревка, привязанная к ее поясу, была также привязана к поясу безобразного и грубоватого молодого человека, также мертвого, от выстрела, пуля, попав ему в ухо, раздробила череп. Несомненно, в агонии двух влюбленных ремень должен был ослабеть, поэтому женщина повернулась налево, а мужчина — направо, как будто пытаясь отдалиться от своего товарища в смерти.

Со смешанным чувством досады и жалости каменщики, прачки, стражники комментировали трагическое событие. Назвали это двойным самоубийством, задуманным заранее, в молодом простолюдине даже опознали официанта из таверны неподалеку.

Его противостояние родителям и ее вредные привычки стали тому причиной. Она не могла бросить его. У нее самой же, женщины страстной, родилась страшная мысль, воспринятая с восторгом человеком жестоким и недалеким. Умереть, пойти в объятиях друг друга туда, где пребывает Господь, не расставаться никогда, несмотря ни на что, пожениться в гробу.

Без промедления приобрел он револьвер, после того, как они утром позавтракали в таверне, двое влюбленных собрались в дальнее странствие, сначала обернув ремень юноши вокруг пояса обоих, она с благороднейшим доверием подставила ему левую грудь, не чувствуя на сердце ствол оружия, ее губы изогнулись в улыбке, которая до сих пор сохранилась, эта улыбка, когда жемчужные зубы сверкали между чистых и бесцветных губ!

Ночь, когда Фаусто вернулся домой, его охватил особенный жар, который он до того не знал, хотя он привык пробовать все, что для него было новое, то были чувства, доселе незнакомые. Такое нервное возбуждение, как отмечал он, указывало, подобно стрелкам часов, этапы моральной жизни. Крайний восторг и ужасное горе, где нельзя было найти утешение — их появление было для Фаусто абсолютно одинаковым — он испытывал странное волнение, боли в сердце, которое начинало биться чаще, спокойствие и расслабление вплоть до обморока. В ночные часы, раскинувшись в своей постели, он считал их, его мысли не покидал образ мертвой девушки, возвращался он, чтобы посмотреть на двор, зеваки стояли кругом, там были двое, трагические влюбленные, которые предприняли путешествие туда, откуда не возвращаются, в нем кипела смесь рифм, он фонтанировал обрывочными строфами, его окутывал океан звонких стихотворений, его трепещущее сердце поднималось к его мозгу, а потом опускалось, как мощный поток, к его руке, сгорая от нетерпения, стремясь схватить перо.

Реже всего Фаусто представлял себе, как он вмешивается в план слепой судьбы. Прекрасная девушка, в левую грудь которой уже попала пуля, не была влюблена в варвара, пьяницу и плебея, грязного развратника, который лежал рядом, который привязал ее к своему поясу, прежде чем даровать ей смерть. Но нет, возлюбленным этой женщины, которая желала умереть, до того, как ее убили, которая вдыхала воздух своими девственными устами, был Фаусто, поэт, она, наконец, нашла свой идеал, встретившись с ним, она предпочла покинуть Землю, оставив печать неповторимой страсти.

Кто бы сомневался в том, что только Фаусто, который был способен понять значение такого возвышенного действия, заслуживал того, чтобы быть его вдохновителем? Исправляя нелепые факты, игнорируя напрасное явление реальности, Фаусто избрал для себя пылающий цвет любви, посаженный на пустыре мадридского двора. Он был спутником мертвой девушки, которая улыбалась, он был тем, кто прислонил пистолет к груди бесстрашной героини; то было не только затишье перед смертью, но и очарование ею, а она соединяет навсегда, и тем, кто ею очарован, невозможно разлучиться…. И это предположение так сильно поразило его, что Фаусто бросил листы бумаги, включил свет и принялся писать…

Таким было начало стихотворения «Вместе», одного из знамений славы Фаусто, которое обеспечили ему известность у потомков, потому что «Вместе» (так говорят критики) — это настоящее чудо истинного чувства, и чувствуется, что оно написано подлинными слезами поэта, которые вызваны непритворными радостью и горем, тому, что он не выдумал, ибо такое вообразить невозможно.

Правосудие?

Не будучи философом и мудрецом, обладая живым умом от природы, Пабло Рольдан сформировал по многим вопросам собственное мнение, странное и особенное, но он не считал его самым верным, потому что не думал, что оно таковым являлось, по крайней мере, оно отличалось от того, какое было у всех остальных. Всегда были люди, которые думали не так, как все, новаторы и ретрограды, ведь мы отдаляемся от современников как из-за прогрессивных, так и из-за отсталых взглядов.

Одна из проблем, которую Пабло Рольдан рассматривал в свете оригинальном и даже несколько шокирующем, была неверность его жены. Следует отметить, что Пабло был женат, жена его была женщина молодая, красивая, элегантная, она приковывала взоры, и, возможно, сердца, всех тех, кто видел ее. Сокровище, таким образом, требует от своего стража бдительности, но Пабло Рольдан не только хвастался своей слепой уверенностью, граничащей с безрассудством, но и заявлял, что бдительность он полагал бесполезной, ибо не считал себя «владельцем» своей прекрасной половины, он не верил, что может охранять ее как виноградник, сад и или шкатулку с драгоценностями. «Женщина, — говорил, улыбаясь, Паоло, отличается от фруктов и пачки банкнот тем, что у нее есть разум и дар речи. Никто и не подумает, что персик ответственен за то, что вор украл и съел его. Женщина дееспособна и способна нести ответственность, и видите, что я, казалось бы, очень добрый, так же суров, как и вы, те, кто сильно ревнует. Женщина может нести ответственность, может быть виновной… давайте поразмыслим, когда она обманывает. Ясно, что моей жене, с моральной точки зрения, обмануть меня бы не удалось, так как я был бы полным идиотом, если я, будучи рядом с ней, не понял бы, как она ко мне относится, любит ли она меня, равнодушна ко мне, заставляет меня страдать. Она не должна мне отчитываться о том, что она чувствует — я это угадаю. Я не ошибусь! И это так же верно, как и то, что меня зовут Пабло Рольдан и то, что я — человек чести. Могу ли я разрушить узы, которыми она связана со мной, не оскорблю ли я Создателя всего сущего тем, что совершу насилие над душой, которая точно такая же, как моя. С того дня, как она меня разлюбит, моя жена будет «внутренне» свободна, как воздух. Несомненно, (ибо эти юридические узы неразрывны, это есть взаимное заблуждение), позвольте мне сказать, что для сохранения видимости необходимо уделять внимание только внешней стороне, не насмехаться надо мной, я же, со своей стороны, поверю в то, что должен защищать ее, ограждать от насмешек. Ба! Мой друг, это ведь всего лишь разговоры, Фелисия, кажется мне, еще не потеряла любовь. Это все теории, вы же знаете, что практически никто не следует им буквально».

Это Рольдан не говорил никому, кроме тех немногих, кого считал своими настоящими друзьями, у которых есть сердце и которые способны его понять, с другими он не откровенничал на столь интимные темы. По-видимому, великолепное и всеобъемлющее учение Пабло приносило прекрасные плоды, пара жила вместе, в почете и довольствии. Тем не менее, я постоянно наблюдал за ними, привлеченный этим любопытным экспериментом, и через несколько лет, когда как жена Пабло стала необыкновенно прекрасной, я заметил кое-что. Пабло иногда приходил печальный и задумчивый, были дни, когда он выглядел угнетенным, рассеянным, вид у него был отсутствующий, хотя потом все становилось прежним, он снова выглядел невозмутимым, как обычно. А жена его же показывала всем своим видом преувеличенную и лихорадочную радость и возбуждение, и отдавалась праздникам так, как никто в мире им не отдавался. Они жили так же вместе, их семейная добропорядочная жизнь ничуть не вышла из привычного русла, но я, не будучи глупцом, ничуть не сомневался в том, что в этой паре, некогда счастливой, был какой-то разлад, скрытый надлом, то, что меняло его внутреннюю сущность. Для окружающих брак Рольдана оставался неизменным, для меня он разрушился.

В то время объявили о свадьбе некой богатой дамы, и родители предложили родственникам посмотреть подарки, которыми обменялись жених и невеста, богатые дары, приданое невесты. Я, когда любовался длинным ожерельем из жемчуга, подарком жениха, увидел, кто вошли Пабло Рольдан и его жена. Они подошли к столу, на котором лежало множество роскошных вещей, с трудом прокладывая себе путь в толпе. Синьора Рольдан восхищалась жемчужным ожерельем, — какие ровные! Какие большие! — как красиво и как чисто переливаются перламутром и блестят! Когда она восхищался украшением, я спросил себя — кто бы мне мог объяснить, почему я так жадно слежу за движениями жены Пабло? — я же заметил, говорю, что к ней заскользил, дабы выразить свое восхищение Дамасо Варгас Падилья, более известный своим сумасбродством и своей расточительностью, нежели делами добрыми, и я должен был заметить, что на коричневой шведской перчатке дамы сверкнуло что-то белое, и оно быстро перекочевало в красную тирольскую перчатку… Я почувствовал то же волнение, как если бы она была моей, когда убедился в том, что Пабло, осунувшийся и с мертвенно-бледным лицом, все это видел, как я, и, как я, удивился, увидев, как кусочек бумаги из рук его жены в руки Варгаса.

Я испугался, что он бросится на тех, кто прилюдно его высмеивал. Но нет, он не показал своим видом, что его снедают раздражение или обида, нет, он продолжал осматриваться и нахваливать прекрасные украшения, вертя и перемешивая лежащие рядом с ним на столе, заставляя свою жену остановиться, чтобы оценить стоимость каждого. Она так медленно начало рассматривать их, люди постепенно расходились, и в комнате не осталось и полдюжины человек. И когда я уже намеревался перешагнуть порог, из-за одного взгляда, брошенного случайно, я вновь увидел нечто, что произвело на меня эффект подобный тому, что могла произвести страшная голова Медузы, парализовав меня от ужаса, оставив без голоса, без дара речи, без дыхания. Пабло Рольдан быстро положил тайком в карман своего жилета нитку жемчуга, невозмутимо обменивался шутками с женой, нахваливая картину, на которой ему удалось сосредоточить внимание окружающих.

С того дня начались пересуды о краже, сначала тихие, потом со скандальной публичностью. Были газеты, которые начали это обсуждение, «крик и шум» были ужасны. Много знаменитых людей из числа тех, кто восхищался нарядами невесты, взывали к небесам, и, естественно, выказывали страстное желание найти вора. Нескольких невинных оклеветали, злоба стремилась выйти наружу, чтобы причинить боль, возвращая стрелы… Все сводилось к тому, что судья, зная которого предупредили анонимными обвинениями, отправился обыскивать дом Пабло и нашел нитку жемчуга в уборной на туалетном столике синьоры де Рольдан.

Только я понял, как ужасно он ей отмстил. Только я разгадал зловещую загадку без ключа для синьоры, которая бы а близка к тому, чтобы несколькими годами лишении свободы искупить преступление, которое она не совершала. И однажды я встретил Пабло, я распахнул ему душу и признался в своих сомнениях, стоит мне раскрывать правду или нет, ибо я ее знал, и Пабло мне ответил со слезами ярости в глазах:

— Не вмешивайся! Пусть свершится правосудие, пусть! Она меня разлюбила, я не мог сам в это поверить, она любила другого, я просил ее только, чтобы она меня не бросала, чтобы надо мною не смеялся весь белый свет… Ты знаешь, чем она ответила на мою просьбу. Прежде, чем меня начнут осмеивать, я ее опозорил. Средства дурны, но она была предупреждена! Если ты из числа тех, кто считает, что месть принадлежит исключительно Богу, отойди от меня, ибо мы друг друга не понимаем! Любовь, ненависть, месть… Разве здесь нет ничего человеческого?

Я отошел от Пабло Рольдана и больше не желал его видеть. Мне его жаль так же, как я его страшусь.

Маска

— Мое «превращение», — сказал Хенаро, останавливаясь, чтобы сесть на каменную скамью в тени огромного орехового дерева, украшенную лишайником, листья которого летели, оторванные от дерева порывами осеннего ветра, — мое превращение было результатом особого рода видения, которое я узрел в танце. Придерживаясь своего милого скептицизма, вы собираетесь заявить, что я похож на человека, склонного к видениям.

— Попали в точку, — ответил я, улыбаясь, и невольно остановив взгляд на одиноком лице, чьи глаза почти фиолетового цвета и чьи впавшие щеки выражали не душевное спокойствие, того, кто обрел равновесие, а смятение ума, который посещают идеи тревожные и роковые. — Отдавая дань уважения тому, чему следует, я склонен полагать, что некоторые вещи есть плод нашего воображения, проекции нашего духа, феномены, не соответствующие чему-то внешнему, что укрепляющий режим, продуманная и суровая гигиена, которая развивает мышечную систему и успокаивает нервную, оставит вам только тень ваших пророческих видений.

— Вы отрицаете предчувствия, откровения? Вы никогда не читали о духах, которые приходят на зов живых?

— Я читал множество таких историй, — сказал я, пытаясь выбрать тон примирительный. Я не могу сразу все отрицать или считать это фарсом или мошенничеством, отрицать все так же нелепо, как и утверждать, что оно существует, и я бы поостерегся судить. Несомненно, католическая вера запрещает мне быть суеверным, разум велит мне остерегаться явлений, как святой Фома, я хотел бы увидеть, чтобы поверить, да, мы требуем того же самого, хотя мы не святые. Когда видится нечто чудесное…

— Вы не увидите никогда, — прошептал, упорствуя в заблуждении, бедный Хенаро. Вы заранее предубеждены против всех откровений «оттуда», вы их отрицаете. Несомненно, у вас были не только щит и броня, но и толстая завеса на глазах чувства и души. Нет, никогда вы ничего не увидите.

«Слава Богу» — сказал я про себя, но я поостерегся высказывать мысли вслух, зная, что этого психически больного человека ни в чем нельзя убедить. А для Хенаро произнес вслух снисходительно:

— По крайней мере, вы бы с вашим рассказом заставили меня «видеть». Расскажите мне эту прекрасную историю, как вы убедились, обратились, разочаровались, удалились в эту глушь, чтобы посвятить себя тому, чтобы исцелять мир и помогать несчастным. Поверьте мне, посредством того, что называют «самовнушение», я смогу увидеть то же самое, что увидели вы, и ощутить потрясающий вкус поэзии вашего повествования.

— Может, услышите вы, — сказал он, довольный тем, что может облегчить душу, рассказать об ужасном впечатлении, с которым, несомненно, он иногда боролся один, как Иаков с ангелом.

— Это случилось, когда я был далек от того, чтобы задуматься о чем-нибудь серьезном, жил развлечениями и забавами. Я закончил свое обучение, прожил пару лет, чтобы завершить образование, практикуясь в разговорных языках, только начал заботиться о своем состоянии, которой замечательно управляли, когда я был совсем мал, как то бывает редко, мой дядя и опекун; без усилий и без беспокойства, польщенный тем, что мир открыл мне свои объятия, я только думал о том, что зовется «жить хорошо», я был соблазнен этим Мадридом, про который говорилось, что здесь царит дух легкомысленного отношения к жизни, где говорилось, что нет в жизни цели, кроме как поддаться и быть увлеченным потоком удовольствий. И моя жизнь протекала здесь именно так, я не испытывал иных желаний, кроме как извлечь выгоду из настоящего, чтобы испытать как можно больше приятных чувств. Не нужно деталей, не нужно подробно описывать, как жил я, как жили множество праздных и богатых бездельников. Скажу только, чтобы рассказ мой стал занимательнее, кто все больше ищет удовольствий, все больше страдает от невыносимой скуки. Одной из тех вещей, что существуют под знаком развлечений и, в основном, вызывают скуку, являются балы-маскарады. Привлекательность маски и карнавального костюма, торжествующий соблазн тайны заставляют нас представить себе тысячу удивительных наслаждений, но сатира и комедия взялись за балы-маскарады, чтобы высмеять подобные заблуждения, чтобы показать, что из ста случаев в девяносто девяти с половиной нас ожидает нелепое разочарование. Тем не менее, этой возможности, взятой сама по себе, было достаточно, чтобы воспламенить воображение, чтобы мы стремились туда, откуда возвращались, отвергнутые.

Наступила карнавальная ночь понедельника, потом, во время одного из этих балов, которые обычно давали артистические сообщества, в чьей атмосфере, кажется, витает ветерок богемы, радостный и живой.

Я обедал с друзьями моих лет, веселыми молодыми людьми, чтобы приготовиться к бессонной ночи и возможной суете, мы осушили несколько бутылок шампанского и выпили крепкий кофе, так что я был в возбужденном состоянии, полон юмора, готов к любым проделкам и был настроен завоевать мир. Я вошел в центральный зал в точности в тот же момент, когда начали разыгрывать лотерею, и люди, покинув остальные залы, толпились там. Я не попытался пробиться сквозь стену человеческих тел — у меня не было никакого желания участвовать в розыгрыше — и удалился в салон, который был богато украшен цветами и зеркалами, он казался почти пустым в тот момент. Я сидел рассеянно, механически разглядывая украшения, когда желтая змейка вдруг начала извиваться на моем теле, и я услышал взрыв хохота. Я обернулся и увидел завитки белой бумаги, которые бросила рука Безумия, одетого в черное с золотыми позументами. «А вот и явился сюжет этой ночи», — подумал я, приближаясь к той, кто завлекал меня, отмечая, будучи приятно удивленным, что под этой маской скрывается не кухарка, но, несомненно, некто из моего сословия, моего круга, общества, к которому принадлежу я.

Было хорошо видно каждую деталь ее стройной фигуры, вместе с карнавальным костюмом, не взятым на прокат и не взаймы, он сидел на фигуре прекрасно, как влитой.

Мои художественные вкусы позволяли мне считать себя знатоком женского костюма, и я увидел, что черная юбка сшита из роскошнейшего атласа, украшена желтым крепом, над ней поработали ножницы умелой и способной портнихи; а черные чулки с вышивкой скрывали щиколотку аристократической тонкости с изогнутым подъемом, шелка были тонки и упруги, а эти длинные перчатки, также тоже из шелка и расшитые золотом, только что пошиты, звенели колокольчики, висящие на краю остроконечной шляпки, они были из гравированного золота и отделаны настоящими бриллиантами. В то же самое время, я, которому были знакомы все более или менее известные женщины всех слоев общества в Мадриде, ни с кем не мог связать эту прекрасную фигуру, высокий рост, хрупкость форм, такие невероятные очертания фигуры, столь тонкие, удлиненные. Когда я приблизился к маске и начал осыпать ее шутками и комплиментами, напрасно пытаясь различить лицо под чернейшей маской — так плотно прилегали к лицу шелка и густые кружева ремешка, завязанного под подбородком.

«Должно быть, — подумал я, — это авантюристка-иностранка, которая пришла сюда шутки ради». Но я сменила свое мнение, когда Безумие ответило мне на чистом кастильском, приглушенным голосом, без отзвука, слегка насмешливо, почти обидно.

Немного позже мы танцевали. Раньше я не предавался этому занятию, но я не смог устоять перед элегантной маской, что предложил ей станцевать вальс только для того, чтобы приблизиться к ней, чтобы почувствовать прикосновение ее тела, которое мне казалось гибким, как у змеи. Когда я прижимал ее к себе, мне казалось, оно твердым, словно окаменевшим, высохшим, несмотря на это, то, что невероятным образом опьяняло меня, было не больше и не меньше, как если бы эта женщина, которую я случайно встретил на балу, была чем-то моим, тем, что принадлежало мне, что я не мог отделить от себя. Пока мы вальсировали, она молчала, когда я предложил ей выпить бокал ледяного шампанского, она взяла меня за руку, мне показалось, что под маской она мне улыбнулась.

Обезумев от волнения, по-настоящему впечатленный ею, попросил для нас превосходнейший кабинет и попросил, чтобы нам принесли все самое лучшее, отборное.

Это, в сущности, было обычной интрижкой, но особенное было в том, что происходило все с женщиной, знатной, аристократичной, надменной, язвительной, остроумной в своих ответах, казалась мне она настоящим сокровищем, найденным этой карнавальной ночью, одним из тех подарков, которые Фортуна делает молодежи. Так тогда был я морально слеп, возможность согрешить казалась мне улыбкой судьбы.

Мои глаза влекло к маске, и при свете свечи, которая освещала стол, она казалась мне все более необычной, более привлекательной, она очаровывала меня все больше и больше. Ее стройные ноги, одетые в желтый атлас, были скрещены с изящной небрежностью, руками, с которых она сняла перчатку, она оперлась на спинку стула, они были белы, как мрамор, они были точеными, как у скульптуры. Ее обнаженная шея, аккуратные кружево, нежного цвета слоновой кости, на них не было ни капли пота, ее волосы, яркого русого цвета, почти красные, реяли вокруг маски. Желание увидеть ее лицо, которое продолжало скрываться, меня заставило встать на колени, чтобы молить Безумие, чтобы она открыла свое лицо, клясться, что я люблю ее, что много времени был ее преданным поклонником, даже если она того не знала, я следовал за ней, я ее искал, шел по ее следам, опьяненный, в смятении чувств, безумный. И, о чудо! — не смягчая свой иронический тон, она мне ответила:

— Я знаю, что ты меня любишь и постоянно меня ищешь… Я знаю, что ты ходишь за мной по пятам, что я — маяк, который ведет тебя. Много лет назад я желала соединиться с тобой навсегда, вовеки веков. Выпьем — и я покажу тебе свое лицо.

Я послушался ее и допил вино, холодное, которое выплеснулось из чашки жемчужинами на прозрачный муслин, и поцеловал руку маски, которая была ледяной, как шампанское. Ее холодность меня возбудила еще сильнее, резким движением я сорвал маску и в ужасе отпрянул, ибо предо мной было…

— Череп? — спросил я его, прервав, думая, что мне известна классическая развязка.