Рассказы

Мышонок радостно вскрикнул, кошка смотрела на него, казалось, что она звала его, приглашала его спуститься. «Хочешь поиграть со мной?» — спросил он ее, забыв обо всех материнских наставлений, не раздумывая ни минуты. «Спускайся», — казалось, что таков был ответ таинственных кошачьих глаз.

Мышонок стремглав бросился вниз, пьяный от счастья, и началась игра, состоящая из бесконечных перебежек и прыжков. Кошка притворялась, что убегает, и пряталась среди ветвей ивы и ракиты, когда мышонок уставал ее преследовать, она позволяла уронить себя на мягкий ковер луга, легко ударяла мышонка своими бархатными лапками, в которых скрывались острые когти, он, шутя, их отталкивал, сжимал, резвясь в восхитительной путанице и невыразимом смешении жестокости и сладости.

И никогда не знал мышонок заранее, ударят ли его нежно и ласково или жестоко и презрительно, он готов был увидеть в любимых глазах сфинкса как обилие сладострастия и столько вспышки смеха, как и проблески суровости, и темное и жестокое сияния. Но раз он заметил, как дернулись мягкие лапы, и увидел, как под бархатной кожей блеснули стальные когти. Но странно! Не успел он поразмыслить о таких тревожных вещах, как к нему снова закрыл веки и снова весело и радостно продолжил играть с белой кошечкой.

И играли они, даже когда после полудня вернулась мышь-мать и увидела, что ее сын лежит бок о бок с монстром. Плача, отчаянно, издалека она прокричала ему: «Сын мой, ты погибнешь!» Мышонок же не делал ничего предосудительного. Да и до наставлений было ли ему! Он вознесся на седьмое небо, никогда так игра его не зачаровывала. Кошка же начала уставать и думать, не тратит ли она время зря, играя с жалким мышонком, замечая, что солнце уже начало садиться, не меняя тона, как всегда весело и игриво, как ни в чем не бывало, повернулась она к мышонку и вонзила в него свои острые зубы, подбросила его в воздух, трепещущего, умирающего, чтобы поймать его тельце своими острыми когтями, выставленными со свирепой жестокостью.

И когда кровавое марево начало застилать глаза несчастного, его разум утонул в предсмертном бреду, он прошептал: «Ты еще со мной поиграешь, белая кошечка?»

И не нужно было его матери оплакивать наивного мышонка! Он умер таким счастливым, в миг такого наслаждения!

Тигрица

Юный индийский принц Юдистира, уже знаменитый, любимый своими подданным за отвагу и справедливость, наводящий ужас на врагов Панхалы, иногда пребывал в глубокой скорби из-за того, что полагал, что его конец близок и он умрет насильственной смертью. Гений во сне предсказал это ему, и Юдистира в середине жизни полубога, всегда победоносного и всегда обожаемого женщинами и народом, так что в нем видели воплощение Брахмы, затаил в себе страх, и каждый день, просыпаясь, спрашивал себя, не будет ли он последним.

Самым неприятным было то, что он не знал, откуда придет опасность. Когда вам неведомо, чего бояться, страх становится еще сильнее. Но нельзя сказать, что Юдистира был презренным трусом. Напротив, мы сказали бы, что он был героем. Он показывал невероятное бесстрашие в битвах и на охоте, особенно на охоте на тигра в лесистых горах Бенгалии, он проявлял чудесное мужество и получал раны, на которые он смотрел как на знаки доблести на своем теле.

Но таков человек, когда ему постоянно что-то грозит, в нем сильно стремление бросить вызов, надеясь на победу. А в ответ он получает роковое предзнаменование. Он не возражает подвергнуться опасности умереть, даже погибнуть, если рядом с ним постоянно присутствует то, что знаменует жизнь.

Размышляя, Юдистира сам себе в том признавался, порицал себя, и снова решался бросаться, как ранее, в продолжительные и опасные приключения. Что же заставляло его оставить это, и удалиться жить мирно в своем дворце? Судьба, когда она нас ищет, встретит нас, где бы мы не пытались скрыться, мы это знаем. Но, несмотря на это, принц оставался под защитой своей гвардии, в своей неприступной крепости, куда входили только те, с кем он чувствовал себя в безопасности.

Будучи, однако, во власти рокового предчувствия, он решил позвать к себе одного исповедника, который славился тем, что мог видеть будущее и читать его, как в открытой книге. Аскет ответил ему, что если князь желает с ним встретиться, то пусть он придет на место, где он живет, ибо он поклялся никогда его не покидать. Даже если бы он хотел, он бы не мог сдвинуться с места, ибо, чтобы избавиться от искушения, чтобы не последовать за апсарами, прекрасными нимфами, которые приходят улыбаться ему, он приковал к себе к полу, а окаменевшие цепи разорвать невозможно.

Таким образом, Юдистира решил предпринять тяжелое путешествие на гору, на вершине которой находится храм таинственного Тримурти. Он подготовил вооруженный эскорт, предпринял все меры предосторожности, дабы быть в безопасности, быть защищенным.

Приехав в уединенное место, туда, где аскет его ждал, Юдистира отошел от своей свиты, поклонившись святому. Тот сидел у подножия скалы, из которой тек ручей, здесь была заводь, в которой плавали синие и белые лотосы, омывая свои большие листья, вытянутые, зеленые и гладкие, как отполированный жадеит.

Посреди пышной растительности сидел отшельник, который казалось, был сделан из изогнутых корней, высушенных солнцем. Юдистира, сначала высказав должные слова почитания и уважения, наконец, сообщил о цели своего прихода.

Глухим голосом, который будто шел из глиняной трубы, ответил ему аскет:

— Прежде всего, князь, я хочу сказать тебе, что ты не сделал ничего хорошего, придя ко мне. Действие вообще опасно, и человек только тогда живет так, как надо, когда спокоен и бесстрастно ждет конца жизни, которая не значит ничто иного, кроме того, что как она призрак, пустая тень. Но человек вдвойне должен остерегаться действия, если для него это предзнаменование, угроза судьбы. В таком случае даже дышать не стоит, так как тогда ты ускоряешь приход того, чем суждено свершиться.

Юдистира опустил голову. Дрожь пробежала по его телу, озноб бил его до костей

— Мне хотелось бы, по крайней мере, — проговорил он, — чтобы твои знания сорвали пелену с опасности, что удручает меня. Я полагаю, что если буду о ней знать, то встречу ее безо всякого страха. Неизвестность мучает. Пролей на нее свет, и я приму то, что свершиться.

Аскет промолчал, его глаза, замершие в экстазе, искали вдалеке откровения. В них сверкала искра, подобно звезде, упавшей в колодец.

— Принц, — сказал он наконец, — опасность, которая угрожает тебе, — женщина, которая постоянно помнит о тебе, она о тебе не забывает ни на минуту. О, человек, о котором помнит женщина, вспоминает она его с любовью или ненавистью, которые в конце концов сливаются воедино!

— Женщина? — с удивлением спросил Юдистира. — Я никого сильно не любил, поэтому не думаю, что кто-то может причинить мне вред.

— Вспоминай, — предупредил его отшельник, — она ударила тебя по руке своей лапой, зубами вцепилась в плечо, лакая своим шершавым языком, в то время как с удовольствием твою кровь.

— Ах, — ответил принц, — ты говоришь о тигрице, которая ранила меня два года назад? Мои люди ее уже убили.

— Не убили, принц, оставили еле живой, не старались больше, чем беспокоился ты о себе. Ты не знаешь, что, когда зверь попробует человеческую плоть, вся прочая пища ей уже не по вкусу, все наши горцы то говорят, когда тигрице понравится вкус, она не только предпочитает ее иной еде, она же много лет идет по следу одного человека, в кого впилась зубами со страшным, ужасным насилием в крови. Тонкое звериное чутье ее не обманет. Ты слышал, Юдистира, так судьба придет к тебе.

Принц опустил голову на руки, и вздох, полный муки, вырвался из его груди. Он плакал о своей юности, которой вынесли безжалостный приговор:

— И никак нельзя этого избежать?

— Есть один способ. Пусть твое царство, твоя слава — все это пусть останется здесь с тобой и все будет предано покаянию. Только тогда я позволю тебе не лишаться милости небес, приложу всю свою силу, всю свою волю и мою добродетель. Если ты это сделал, чтобы все было как раньше, чтобы снова жить во дворце, оставить свою силу, свою власть, то тебя ожидает нечто намного худшее, чем ты можешь представить. Ты станешь в итоге рабом других существ, гораздо более свирепых, чем тигрица — своих страстей, они только и ждут момента, чтобы освободиться. До сего дня тебя звали Справедливым. С этого момента тебя назовут Тираном. Ты не понимаешь, что это возможно, я знаю, что это может случиться, потому что тебя бы растерзал зверь гордыни, и ты бы стал человеком только по виду. Юдистира, моли богиню Кали, чтобы она перенесла тебя в другую сущность. Возвысь сердце, сядь на краю источника, не двигайся, пока птицы делают гнезда в твоих душистых волосах.

Принцу надлежало последовать совету аскета, ему следовало бы стать скромным отшельником, но он увидел, как отвратительная муха попалась на глаза отшельнику, и он, настолько превосходящий ее по внешнему виду и форме, не испугался ее. Принц не мог принять такое отношение к жизни, как к ценности: не мыться, не менять белые туники, когда они становятся грязными, не пить свежие напитки, когда садится солнце. Он поднялся, позвал своих людей, не обращая внимания на то, что уже была ночь, двинулся в обратный путь.

Когда они шли через дремучий лес, случилось так, что его свита отошла в сторону. Принц, испугавшись, закричал, чтобы они подошли к нему, чтобы прикрыли его. Было поздно. Из-за заросшей изгороди выскочила тигрица упругим сильным прыжком, Юдистира почувствовал, как острые белые зубы впились в этот раз не в плечо, а в шею, в его жилах ее горящий язык смешался с теплой и сладкой кровью.

Легенда о башне

Экспедиция была утомительной: мы странствовали по крутым тропам и горным и дорогам, и после того, как завтракали холодными закусками, сидя на поросших мхом камнях каменной крепости, в тени заброшенной башни, принадлежавшей кому-то феодалу, участников экспедиции охватила блаженная усталость, которая погрузила их в сон. Менее поддались сну я и археолог я: он был увлечен изучением этих почтенных камней, а у меня пробудилось воображение и погрузило меня в грезы, совершенно непохожие на обычный сон. Вместо того чтобы расположиться в прохладном месте, по краям окруженном зарослями лавров, мы начали, как могли, подниматься на крепостную башню, карабкаясь по ее неровной беспорядочной каменной кладке, чтобы сесть на ее вершине и смотреть через прелестное окно со средником, покрытое тканью, откуда можно было рассматривать долину и португальские горы, синий амфитеатр, который заключал в себе романтическую перспективу.

Мне была ведома легенда о башне Диамонде, такая, какой мне ее рассказали пастухи, которые пасли свой скот на окрестных пастбищах, виноградари, которые выращивали и собирали виноград в этом старом графстве, но мне, к несчастью, пришло в голову археолога, имеет ли легенда нечто общее с историей, с тем, что произошло по-настоящему.

Он задумался, погладил свою седую бороду и вот что мне сказал, после того как наморщил лоб и снова обратил свой взор на разрушенные стены, которым было не меньше пяти веков:

— Когда мы представляем себе жизнь феодальных сеньоров того времени — четырнадцатого-пятнадцатого века, эпохи, когда были возведены эти стены — глубоко убеждены мы в том, что существовала большая разница между тем, как жили влиятельные люди и простонародье, между торговцем и биржевиком наших дней и крестьянином или каменщиком, лежал двойной ров, который отделял могущественного сеньора Диамонде от последнего из своих слуг и подданных.

— Вот эта башня, — сказал он громко. — Какие удобства, какая спокойная почтенная жизнь скрывалось в ее узких стенах? А для тех, кого мы видим в реальности (реальность тех эпох мы созерцаем только в поэзии) та жизнь, которая текла в Диамонде, и самые бурные страсти, которых было всегда предостаточно и в ту отдаленную эпоху и в нынешнее время, были настоящим источником драмы, которая и породила легенду. Говоря о том, я уничтожу всяческую романтику, но если мы можем реконструировать то, как жили тогда, с помощью документов и подлинных свидетельств, мы увидим, что мужчины и женщины были такими же, как всегда.

Жена Пайо де Диамонде, веселая Мафальда, португальская дама с берегов Миньо, скучала среди этих четырех стен. Одевалась она в грубую шерсть, которую ткали и пряли ее слуги, питалась она хлебом, молоком и жареным мясом, ее ограничили в возможности развлекаться, слушать сказки двух или трех старух, которые вечерами собирались на господской кухне, муж ее почти всегда отсутствовал, занимаясь охотой или сражаясь пограничных стычках, когда он возвращался, он был усталым и измученным трудами, португалка, дитя радости и праздника, теряла свой свежий цвет лица и блеск своих глаз цвета зрелого каштана. В те времена, как и сейчас, женщина, которая скучает, готова предпринять все, чтобы отогнать черную назойливую муху томления.

Однажды вечером в воскресенье Пайо Диамонде объявил жене, что отправится в поход, чтобы сжечь несколько полей и два-три португальских дома, и между делом не упустит возможности поохотиться на все, что движется. К полудню субботы осталась Мафальда одна. Она вздохнула, подобрала свои юбки и спустилась вниз на площадь перед замком, чтобы увидеть, как уезжает войско господина. Когда последний копьеносец исчез за заросшими лесом скалами, хозяйка замка должна была вернуться домой, где ее будет одолевать зевота, однако на углу скалистой дороги (вы видите? — прямо здесь), она встретила человека, похожего на бродягу, с тяжелым грузом на плечах. Он был молод, высок, строен и жилист, его рыжая борода и смеющиеся чувственные губы придавали его лицу выражение вызывающее и жестокое. Умоляя, он попросил приютить его этой ночью в башне Диамонде и предложил посмотреть его товары: ткань, кожа, ожерелья, духи и ароматические масла. Успокоившись, Мафальда захлопала в ладоши в предвкушении. Как манило это искушение!

В этом помещении, где тогда находилась Мафальда, у окна, где мы сидим сейчас, лоточник разложил свой тюк и показал даме сокровища. У него были куски шелка из Монфорте, дубленые шкуры куницы из Оренсе, почти такие же красивые и мягкие, как соболиные, тончайшие льняные полотна из Падрона, кружева, вытканные бледными кружевницами, которые ждут своих мужей у дверей своих домов в рыбацких деревушках Портоново и Санхенхо. Он также принес флаконы и колбы с духами, жасмином и мускусом, янтарь, нитки жемчуга, и хозяйка Диамонде жадно все покупала, потому что муж оставил ей множество золотых дублонов в свадебном сундуке.

Бродяга же вечером рассказал множество интересных историй. Он обошел все замки, чтобы побывать в Астурии, королевстве Леона, Саморе и Португалии, в его репертуаре были анекдоты, рассказы о скандалах, фарсы, романтические истории, случившиеся неожиданно с ним, или те, о которых сплетничали в особняках сеньоров. Потом он пел песни, словами менестрелей, наигрывая на виуэле, и у Мафальды, когда она отправилась спать, обычно смуглое лицо горело, каштановые глаза сияли, как то бывает у молодой девушки, не старше двадцати пяти лет, в самом расцвете, в том возрасте, когда она жаждет жить и наслаждаться жизнью.

И не уехал странник из замка ни на следующий день, ни на следующей неделе. Он проводил часы, сидя рядом с Мафальдой, рассказывая истории, зачастую непристойные, когда его запасы ответов истощились, он учил слуг и приближенных Диадамонде готовить сладкие напитки и блюда, приправленные специями, которые составляли часть его кочевой торговли. Временами он помогал хозяйке замка создавать прически, рассказывал ей о моде и утонченности королевского двора.

Он искусно вплетал жемчуг в локоны Мафальды, надевал на ее ноги башмачки с заостренными носами, это была последняя новинка, пришедшая в Испанию из далекого бургундского двора. И Мафальда, ежечасно попадая во власть нового своего увлечения, нового каприза, не оказала ни малейшего сопротивления, когда ночью предприимчивый торговец привлек ее к себе, покрыл горячими поцелуями ее смуглое лицо, ее веки, подобные шелку, ее точеную шейку. Страсть? Нет! Мафальда не чувствовала этой полной мечтаний лихорадки, возможно, более свойственной современности, нежели средневековью. То, что она чувствовала, было нечто, что уносило серую паутину невзгод, мрачный туман, и она входила в царство солнца, радости и удивленная, радовалась, полная сладостных чувств. И, кроме того, в рассказывании любовных историй странствующий купец был намного искуснее сурового хозяина замка Диамонде, он также знал то, о чем Мафальда целомудренно не ведала.

Естественно, в конце недели вернулся Диамонде, усталый, покрытый пылью, утомленный сжиганием посевов и убийством невинных диких животных. Присутствие менестреля купца и его близость к Мафальде бросились ему в глаза: он был достаточно наблюдателен. Возможно, был некто, кто все ему открыл. Башня слишком мала, чтобы скрывать секреты. Но торговец был начеку, а история учит нас тому, что некогда эти бродяги, которые странствовали от двора ко двору, выполняли необычные поручения, короли давали им задания избавиться от других монархов и князей, и в их бутылках были не только благовония.

Однажды утром сеньора Диамонде нашли неподвижным, мертвым в постели, почерневшим и покрытым синеватыми отметинами, из замка исчезли, унеся с собой сундук золотых дублонов, португалка Мафальда и авантюрист-отравитель.

И, как вы видите, — закончил археолог, улыбаясь насмешливой улыбкой Макиавелли, такова прозаическая, но и мелодраматическая суть легенды о башне. Пастухи рассказывают, что донью Мафальду похитил дьявол, принявший облик молодого дворянина, и душа грустной хозяйки замка, утратившая любовь, ночью появляется в этом же самом окне, и ее вздохи похожи на завывания ледяного горного ветра. Еще бы! Кем, как не душой, похожей на ветер, может быть ветер, который так похож на вздохи проклятой души….

Вампир

В стране ни о чем другом и не говорили. Вот это чудо! Каждый день ли случается так, что семидесятилетний идет к алтарю с пятнадцатилетней девушкой! И, правда, ей только исполнилось пятнадцать, Инесину, племянницу священника Гонделле, собственный дядя в святилище Богоматери-дель-Пломо, в трех лигах от Виламорта, благословил союзом с синьором Фортунатто Гайосо, семидесяти семи с половиной лет от роду, если верить свидетельству о рождении.

Единственной просьбой Инесины было сочетаться браком в церкви, она была посвящена Деве и носила всегда образок из свинца, белую фланель и голубой шелк. И как жених не мог только, он должен был сделать это, несчастный! подняться пешком на крутой склон, который вел к Пломо от дороги между Себре и Виламорта, никогда не держаться за лошадь, говорили же, что два здоровых парня, который должны были нести огромные корзины винограда в сезон сбора урожая, принесли дона Фортунатто прямо на королевском троне в храм. Смех, да и только!

Несомненно, в клубах, лавках и, скажем так, прочих заведениях Виламорта и Себре, так же, как на папертях и ризницах прихода, пришли к выводу то, что Гонделле очень долго искал жениха и что Инесина выиграла первый приз. А кто же была Инесина — давайте взглянем? Свежая молодая девушка, полная жизни, со сверкающими глазами, щеками, словно розы, вот чертенок! и есть же такие около Силь-аль-Авейро! А другого такого состоятельно человека, как дона Фортунатто, не встретишь и во всей провинции. Он мог иметь добрую славу или дурную, как у тех, кто возвращается из другого мира с множеством тысяч дуро, Бог знает, какая история скрывается в его сумке, только тот… шшш, кто осмелиться искать, откуда берется огромное состояние. Капиталы подобны хорошей погоде, ими наслаждаются и не спрашивают, откуда они взялись.

То, что принес синьор Гайосо принес с собой — это огромное состояние, заключающееся согласно крайне достоверным и надежным источникам только в том, что лежало на хранении в филиале банка Ауриабелла в ожидании инвестирования, это были два миллиона реалов (в Себре и Виламорта еще реалы не считали). Когда в стране продавалось множество земельных участков, их, не торгуясь, приобрел Гайосо, на той же самой площади Конституции в Виламорта приобрел он три дома, снес их и возвел на их фундаменте новое роскошное здание.

— Разве недостаточно этому старому дураку семи пядей земли? — спрашивали насмешники и люди недостойные среди посетителей казино.

Судите сами, что добавили они к распространяющейся странной вести о свадьбе, зная, что дон Фортунатто не только щедро одарил племянницу священника, но и сделал ее единственной наследницей. Причитания родственников богача, близких и далеких, достигли небес: они говорили о судах, о старческом маразме, о заключении в сумасшедший дом. Чем более дон Фортунатто, хотя и был он очень стар, сохранял полностью свою способность действовать и продолжал прекрасно всем управлять, тем более одиноким он становился, неся наказание за свою собственную опрометчивость.

Его даже не остановил скандал. Перед домом, который был роскошно украшен и отделан, собрались они, вооруженные кастрюлями, сковородками, табуретками, банками, рогами и свистками, более пятисот дикарей. Они волновались, им не хотелось бы, чтобы кто-то положил тому конец, а в здании же не открылось ни одно окно, через щели не проникал и лучик света, усталые и разочарованные, бунтовщики вернулись домой и легли спать. Даже когда они снова собрались вместе, чтобы устроить шум на всю неделю, в брачную ночь они оставили супругов в покое, на площади не было никого.

Тем временем в роскошном доме, заставленном богатой мебелью, полной всяческих удобств и подарков, которые только можно пожелать, в одиночестве от счастья она едва ли не начинала танцевать. Страх, скорее инстинктивный, нежели рациональный, с которым она предстала перед алтарем Богоматери-дель-Пломо, рассеялся перед нежными и полными родительской заботы наставлениями старого мужа, который только просил у юной жены немного любви и тепла, постоянного ухода, которого требовал преклонный возраст.

И сейчас Инесина успокаивалась, потому что ее дядя, аббат де Гонделле повторял: «Не бойся, глупышка! Выходи замуж спокойно!» Это было благочестивое занятие, это была роль сестры милосердия и дочери, которую ей пришлось какое-то время играть, может быть, совсем недолго. Доказательством того, что она продолжала чувствовать себя ребенком, были две огромные куклы, разодетые в шелка и кружева, их она нашла в своей уборной, они были очень серьезные, с бессмысленными лицами и сидели на атласном канапе. И не могла она представить себе, даже во сне, что могут явиться ей и другие существа, которые не будут созданы из тонкого фарфора.

Помогать старику! Это действительно было то, что Инесс делала бы замечательно. Днем и ночь — ночью прежде всего, ибо, когда он в ней нуждался, она прижималась к нему, это было нежным убежищем, она брала на себя обязательство заботиться о нем, ни на минуту не покидать его. Бедный сеньор! Он был таким приятным, а ведь уже одной ногой стоял в могиле! Сердце Инесины было тронуто, не имея отца, она поняла, что Бог сделал его им для нее. Она вела себя, как дочь, даже более, ведь дочери так нежно не ухаживают, не отдают тепло своей юности, аромат своего юного тела, и справедливо полагала, что таким образом дон Фортунатто исцеляется от своей немощи.

«Все, что во мне — это холод — повторял он, — мне очень холодно, льды стольких прожитых лет текут по моим жилам. Я искал тебя, как ищут солнце, я стараюсь быть ближе к тебе, как к благодетельному пламени среди зимы. Приблизься ко мне, дай мне руку, если ты этого не сделаешь, я буду дрожать и сразу замерзну. Ради Бога, согрей же меня, я больше тебя просить не буду».

То, о чем старик умалчивал, то, что оставалось тайной его и английского целителя, который ему это посоветовал ему в качестве последнего средства, была вера в то, что если его старость войдет в контакт со свежей юной весной Инесины, произойдет таинственный обмен. Если жизненные энергии девушки, ее цветущая юность, ее кипящие силы должны оживить дона Фортунато, его старость и дряхлость передадутся девушке, передадутся, когда их дыхание смешается, старик получит живую, чистую и сияющую душу — девушка — могильный туман. Гайосо знал, что Инесина была жертвой, овечкой на закланье, и жестокий эгоизм последних лет его жизни, когда все приносится в жертву, дабы ее продлить, хоть на несколько часов, совсем не чувствовал сострадания.

Он прижимался к Инесине, вкушал ее чистое дыхание, ее ароматный, сладкий дух, заключенный в футляр из хрустальных зубов, это был последний напиток, благородный и драгоценный, который он покупал и пил, чтобы поддерживать свое существование, если было бы нужно разрезать шею девушки и сосать кровь из вены, чтобы омолодиться, он чувствовал, что был способен сделать это. Разве он за это не заплатил? Ведь Инесина была его.

Велико было удивление жителей Виламорта, оно было большим, чем в день свадьбы, когда они заметили, что дон Фортунатто, которому предсказывали на восьмой день сойти в могилу, стал выглядеть лучше, вплоть до того, что даже помолодел. Он и ходить немного начал, первое время опираясь на руку жены, потом на трость, всегда немного уходя вправо, а ноги его дрожали мелкой дрожью. Через два или три месяца после женитьбы он смог сходить в казино, а через полгода — о чудо! — он сыграл партию в бильярд, сняв сюртук, он снова стал человеком. Казалось, что на него натянули новую кожу, ему ввели соки юности, со щек исчезли глубокие морщины, он поднял голову, глаза не казались больше мертвыми, теми, что были на черепе.

Врач из Виламорта, известный Тропиецо, повторял с комическим ужасом:

— Меня бы сильно злило, если бы у нас здесь не обитал один из тех долгожителей, о которых пишут в газетах.

Тот же самый Тропиецо лечил Инесину в течение долгой болезни, после которой она умерла-бедная девушка! — если даже не исполнилось двадцати лет. Истощение, чахотка, лихорадка, все, в чем выразилось сильнее всего разрушение организма, который все свои жизненные силы отдал другому.

Да, племянницу священника достойно проводили в последний путь и достойно похоронили, но дон Фортунатто искал невесту. На этот раз или он уйдет из деревни, или толпа подожжет его дом, а его вытащит оттуда, чтобы убить, нанеся чудовищные побои. Такие вещи не прощаются дважды! И дон Фортунатто улыбнулся, показав между фальшивыми зубами конец сигары.

Странник

Леденяще-холодной была ночь. Ветер гневно и страшно завывал, не прекращаясь, шел дождь бурными потоками, те два или три раза, когда Марта осмелилась подойти к окну, чтобы посмотреть, успокоилась ли буря, ее ослепили багровые вспышки молний и ужаснул грохот грома, который, казалось, гремел прямо над головой и стремился вниз, к дому.

В тот момент, когда буря сильнее всего бушевала Марта отчетливо услышала стук в дверь и то, как кто-то жалобно просил ее открыть. Несомненно, благоразумие посоветовало Марте не послушаться, так как в такую страшную ночь ни один добропорядочный человек не отважится выйти на улицу, только лишь преступники и насильники способны скитаться под дождем и ветром, ища приключений и добычи. Марта должна была подумать что тот, у кого есть дом, очаг, там и сидит, рядом с матерью, женой, сестрой, он не выходит наружу в январе, с безрассудным отчаянием не звонит в дверь снаружи, не тревожит покой честных и порядочных девушек. Но долгие размышления, моя достойнейшая госпожа, бывают только причиной опозданий, поэтому они годятся лишь для того, чтобы отравлять удовольствие и готовить пищу терзаниям. Размышления Марты остались позади, как обычно, в порыве жалости, первом, который возник в сердце женщины, нечто побудило ее через дверь сочувственно спросить:

— Кто вы?

Голос, сладкий, волнующий тенор, прозвучал:

— Странник.

И, да благословенна будет Марта, она, не вдаваясь в дальнейшие расспросы, убрала засов, сняла замок, повернула ключ, повинуясь этому сладкому и волнующему голосу.

И путник вошел, вежливо кивнув, легко поклонившись, снял с себя шляпу, с перьев которой стекала вода, она совсем промокла от дождя, поблагодарил за гостеприимство и расположился у очага, который так ярко горел, разожженный Мартой. Она не осмелилась взглянуть на него, потом что запоздавшее благоразумие дало знать о себе, и Марта поняла, что дать приют первому, кто постучал в дверь — это очевидное безрассудство. Однако, даже не поднимая взор, она видела, что был гость молод и хорош собою, бледен, белокур, с прекрасным и грустным лицом, ему было привычно отдавать приказы, и он занимал высокое положение. Марта почувствовал себя скованной и полной смущения, но странник к выразил признательность и сказал ей самое лестное, что казалось более приятным из-за его волшебного голоса, наконец, чтобы скрыть волнение, она поспешила готовить ужин и предложила путнику самую лучшую комнату в доме, чтобы он там выспался.

Испугавшись собственного нескромного поведения, Марта всю ночь не могла заснуть, ожидая рассвета, чтобы проводить гостя. И случилось так, что, когда он спустился, улыбающийся и отдохнувший, она и слова не молвила о том, что ему нужно уезжать, то же самое в обед, и вечером, Марту приводили в восторг и восхищали его красноречие и умение вести беседу, она так и не отважилась сказать, что вообще-то не была настоящей хозяйкой дома.

Шли недели, проходили месяцы, и в доме Марты не было иного хозяина и иного господина, кроме этого странника, которого одной бурной ночью Марта непредусмотрительно приютила. Он приказывал, Марта подчинялась, покорная, тихая, быстрая, как мысль.

Но вы не думайте, что Марта оттого была счастлива, напротив, она жила в постоянной тревоге и страданиях. Я назвала странника хозяином, но я также должна назвать его и тираном, ибо его деспотические капризы и переменчивое настроение сводили Марту с ума. Сначала он показался послушным, приветливым, скромным, но это он восстанавливал силы, пока не нашелся тот, кто бы его поддержал. Но хуже всего было то, что Марта не могла угадать его желания или же предупредить его раздражение, без всякого повода или причины, когда она того меньше всего ожидала и менее всего боялась того, он впадал в ярость, или, когда он был доволен, сразу же, как говорится, за досадой следовала похвала, а за улыбкой — гнев. У него бывали приступы бешенства и совершенно беспричинная и непонятная истерика, через две минуты он становился воплощением любви и ангельского спокойствия, он был раздражителен, как мальчишка, и впадал в отчаяние, как мужчина, Марте же он то докучал оскорблениями, то изливал на нее нежность, называя разными сладкими именами.

Его причуды порой были настолько невыносимыми, что Марта, чьи нервы были натянуты до предела, сердце было готово выскочить из груди, проклинала тот роковой момент, когда она впустила в дом этого жуткого гостя. Самое ужасное в том, что когда терпение Марты уже было на исходе и она готова сбросить ярмо, он, кажется, это угадывал и просил прощения с такой искренностью и таким юношеским изяществом, что Марта не только забывала сразу обо всех своих обидах, но готова была еще претерпеть страдания трехкратно ради такого изысканного удовольствия от прощения. Как же можно было забыть то, как гость, полусловом, осторожно, намеками объявлял, что «уже» ему пора уезжать, Марта побледнела, как мрамор, начали плакать от подступившего отчаяния и упала на руки путника, который грустно улыбнулся и ласково прошептал что-то утешительное, обещал писать, обещал вернуться, обещал помнить. И когда Марта осыпала его горькими обвинениями, странник, своим сладким тенором, сказал, будто извиняясь:

— Девушка, я же сказал тебе, что я странник. Я отдыхаю, но не селюсь, я останавливаюсь, но не остаюсь.

И вы должны знать, что, только услышав сказанное с такой откровенностью, почувствовав, как что-то оборвалось внутри, доверчивая Марта поняла, что тот роковой странник был сама Любовь, что она, не подумав, отворила дверь самому жестокому тирану на свете.

На обращая внимания на стенания Марты (он ожидал слез!), не останавливаясь на том скорбном наследии, которое он оставил после себя, любовь ушла, завернувшись в плащ, сдвинув набок шляпу, сухие перья на которой отважно колыхал и теребил ветер, в поисках нового, чтобы стучать в другие двери, что будут лучше заперты и защищены А Марта осталась, осталась хозяйкой своего дома, спокойная, свободная от страхов, опасений, тревог, впала в тягостные и серьезные размышления, которые ей помогают, но только спустя некоторые время. Мы не знаем, о чем дальше будет рассказано, только известно, что во время бурных ночных гроз, когда завывал ветер, а дождь барабанил по стеклу, Марта, положа руку на сердце, оно так торопливо билось, не переставала слушать, не стучится ли странник снова в дверь.