Урок

Теперь уже, словно спохватившись, школа кивает на милицию, которая после побегов Димы каждый раз возвращала ребенка отцу, возвращала слепо, как почтовую посылку. Милиция же винит учителей: зачем сообщали отцу о двойках(?).

Попробуем разобраться.

В детстве Баранов ходил в школу босиком. Ботинки носил за плечами. Обувал их только в школе. С тех пор он твердо усвоил: деньги – всему голова.

Самого Баранова в детстве били нещадно. Однажды мать обходила огород, ткнула пальцем в сухую землю – не полит один кочан капусты. И она избила сына тяжелым коромыслом. Била она всех шестерых детей своих. С тех детских пор Баранов усвоил и это: бить детей можно, даже нужно.

...Я ехал в Кириши под субботу: приеду, думаю, как раз, застану отца пьяным, застану на взлете его жестокой откровенности. А он открыл дверь спокойный и трезвый. Не пьет. Ни по субботам, ни по воскресеньям, ни в получку, ни в праздники (пьет только раза два-три в год, по настроению). И детей своих истязает трезвым, степенно и деловито, так же, как ест, работает, включает телевизор по вечерам.

– Это вы из-за такой ерунды приехали? – спросил он.– Когда по делу надо было, я в редакцию жаловался, что разряд мне понизили, так никто не явился. А тут из-за ерунды... Мои ведь дети-то.

И чтобы окончательно сломить меня, добавил:

– А вас что – не били в детстве?

Этот вопрос он задает всем: начальнику милиции, инспекторам детской комнаты, школьным учителям, следователю прокуратуры. И когда ему говорят «нет», он упрямо и искренне не верит. И сокрушить это неверие нельзя.

– Я ведь зря не бил. Зря чего бить. Вон кошка на диване лежит, я ведь ее просто так не трону. Ну, а нагадит...

И Баранов сжал огромный кулак.

– А за что бил? За разное. Вот они три ручки сломали. Это – рупь пятьдесят. Тетрадей школьных испортили на рупь восемьдесят.. И за двойки, и за тройки тоже бил, хотел, чтобы грамотными были. Надо же воспитывать?!

Когда они с женой разошлись, дети остались у нее, в Тюмени. В конце лета прошлого года жена неожиданно объявилась в Киришах, оставила прямо у него на работе обоих ребятишек – полуголодными, полураздетыми – и тут же укатила. Отец их откармливал, по две смены работал, чтобы одеть и обуть малышей. Первое время ходил даже в школу, узнавал, как они там учатся.

Баранов не врал: и обул, и одел – все так и было.

– Вы думаете, мне-то сейчас легко? – говорил он.– Несколько дней назад жена снова приехала – следователь ее пригласил, забрала детей обратно в Тюмень. Меня на эти три дня, пока она здесь была, в КПЗ посадили, чтобы я ее и детей не побил. Как отсидел, вернулся, дома – пусто. Никого нет, и детей нет. Я взял водки. Напился, и вот тут на полу у дивана лежал и ревел. Кто мне поверит, что я ревел? Никто.

Я поверил. Видел, как во время рассказа под полотняной рубашкой дрожало, колотилось его могучее тело. И мне было жаль. Баранова. И я ненавидел его.

– ...Но если бы мне их снова вернули, детей моих,– закончил он,– я бы лупил их так же...

Когда Толя и Дима первый раз появились в милиции (они так и пришли – взявшись за руки) и стали говорить, что отец бьет их, Баранова вызвали.

В милиции с ним поговорили и отпустили.

Через некоторое время в школе на уроке физкультуры Дима отказался раздеваться. Когда его раздели, ахнули – все тело было иссиня-черное. Снова вызвали Баранова в милицию. Снова выяснили: отец не пьяница, работает отлично и не из хулиганских побуждений, конечно, бьет детей. Начальник милиции майор П. Криворотое вынул из сейфа и открыл книгу Макаренко. Но Баранов из этой книги не понял ни одной буквы, будто иероглифами писана. Тогда начальник пригрозил: «Судить будем...»

На время притих. Потом – снова за свое.

Насколько же был чужероден Баранов. И не то беда, что он объявился, а то, что терпели его. Живые люди окружали его со всех сторон – и на работе, и соседи в доме. Конечно, сыграла свою роль ветхая, но не износившаяся еще, к сожалению, психология. На работе слыл мужчиной степенным, самостоятельным, а детей побить – кому не приходится. Обывательский взгляд еще крепок – «мой ребенок, что хочу, то и делаю». Как будто ребенок – личная собственность. В лучшем случае – сочувствовали.

Государственные учреждения, призванные оберегать покой и добро каждого, а детей прежде всего, были в десятках метров от берлоги Баранова. Но и в школе, и в милиции, и в прокуратуре привыкли иметь дело с явлениями типичными. Вырвет кто-то для себя неповторимую страницу из книги, сразу тревога – вандализм, преступление, хотя оно даже уголовно и ненаказуемо. В школе за пятерку хвалят, за двойку корят, а из-за двух двоек могут устроить целый переполох, родителей вызвать и им по первое число выдать. А тут случай оказался настолько уникальным по своей дикости, что в школе не нашли ничего лучшего, как завести для Толи Баранова... отдельные тетради, которые он домой не носил, хранил двойки в школе. Потом, чтобы мальчика не выделять, и для всего класса узаконили такие же внутриклассные тетрадки.

В милиции тоже привыкли иметь дело с безобразиями типичными. Если бьет кто кого, то не иначе как из хулиганских побуждений или по пьяному делу. И застань милиция Баранова хоть раз пьяным, несдобровать бы ему.

И даже прокуратура, когда дошло до нее, не очень энергично взялась было за дело. После того как Диму привез тогда из Хвойной милиционер, отец избил его так, что мальчика было не узнать. Учителя, забыв о всяком приличии и педагогике, плакали прямо при ребенке. И тогда начальник милиции предложил возбудить уголовное дело. За истязание – по этой статье Уголовного кодекса решили судить Баранова. И хоть статья 113 УК РСФСР прямо говорит: «Систематическое нанесение побоев» наказуемо, следователи Киришской прокуратуры, возбудив уголовное дело против Баранова, не то чтобы растерялись, а вроде бы удивились собственной решимости.

– Понимаете,– говорила следователь Татьяна Михайловна Малюковская,– сколько я работаю, на моей памяти не было подобных дел. Больно уж редкая статья.

Да, действительно, редкий случай. Но разве беда маленьких Барановых от этого становится меньше? И можно ли вообще мерить обычной мерой человеческое горе: типично – нетипично. Мы каждого взрослого стараемся не дать в обиду, а тут калечили, уродовали на корню.

Из Киришей я отправился в Ленинград, в судебно-медицинскую экспертизу, чтобы познакомиться там с уголовным делом.

«Один раз папа избил Сережу еще на старой квартире кастрюлей с горячей картошкой, даже вся картошка от ударов в кастрюле размялась...» (Из показаний в деле девятилетнего Толи.)

Уезжал я с тяжелым чувством. Дима Баранов еще не знает, как пишется слово «Москва», делает в нем две ошибки (помните его письмо к матери: «я буду в Маске...»), но уже знает другое.

– Папа получает сто восемьдесят рублей, а мама – шестьдесят,– объяснял он в милиции.– И мама еще должна платить ему алименты за нас – девятнадцать рублей? Ну, вы сами подумайте, как ей жить?..

Это отец и мать посвятили малышей во все свои жизненные расчеты и просчеты, по их вине могут не зарубцеваться раны – не те, что снаружи, на теле, а те, что внутри. Это они, мать и отец, виноваты в том, что еще, по сути дела, не начавшие жить дети испытали то, что иному не увидеть за всю взрослую жизнь.

Сейчас детям у матери лучше, чем у отца. Но хорошо ли?

И еще думаю о Баранове. Что бродит в его дремучей, непробудившейся душе теперь?

Уже в Ленинграде, в судебно-медицинской экспертизе, я в дверях лицом к лицу столкнулся с Барановым. Он шел, опустив голову.

– Пусть судят. Мне только в тюрьме за это стыдно сидеть. Перед другими стыдно. Другие крали, убивали. А я за что? За собственных детей...

Баранов уже сидел раньше за хулиганство – три года. И за воровство: один раз семь лет дали, другой – десять. И там ему все понятно было. А тут – и не понимает ничего. И стыдно ему, что «порядочный» уголовник в тюрьме может не подать руки.

1970 г.

ДРАМА В БЕЧЕВИНКЕ

На северо-западе Вологодской области расположился уютно Белозерск. На Белом озере. Отсюда до придорожной деревушки Бечевинка – сорок семь километров.

Здесь убили председателя колхоза. В собственном доме.

Случись это более полувека назад, каждый школьник объяснил бы – коллективизация, враги... А теперь?

Первый раз Николая Шипунова судили за драку – пустил в ход нож. Не Николай еще даже, а Коля – было ему тогда пятнадцать, и жил он в Череповце. Срок свой – пять лет – отбыл день в день. На свободе, всего через полтора месяца, снова пьяный, ударил ножом человека. При задержании оказал сопротивление работнику милиции. Восемь лет отсидел снова – день в день. Вернулся уже в Бечевинку, к матери.

Отпущен он был под строгий административный надзор Белозерской районной милиции. Все просто, система далеко не новая, в былые века даже при негласном надзоре знали о подопечном все: когда просыпается, что читает, с кем и какую ведет переписку. А уж о гласном надзоре и говорить нечего – знали, какие сны видит.

Надзор за Шипуновым был возложен на участкового милиционера Васюкова – тоже Николая, к нему на регистрацию поднадзорный обязан был являться каждый понедельник. Шипунов только глянул на своего тезку, улыбнулся девчатам:

– Я вашего Анискина в снег закопаю.

И правда, Васюков ничто перед Шипуновым, хоть и молодой, но рыхлый какой-то. А Шипунов – ас.

Участковый Васюков ездить в Бечевинку на мотоцикле за двадцать километров от дома – отмечать по понедельникам поднадзорного Шипунова – посчитал обузой: исполком сельского Совета присмотрит.

После долгого заключения трудно привыкать к свободе. Случается, освободившийся рецидивист просится обратно в колонию. Там он все знает, там – все понятно, здесь – все позабыл, от всего отвык. Едет домой – с мешков не слезает, кругом чемоданы на вокзале, хозяев не видно – ему странно: никто не ворует. Один такой побродил день по городу, пришел к начальнику милиции: «Отправьте обратно в колонию, я здесь не могу». Начальник отвечает: «И я не могу: не за что». Начальник ему: «товарищ», а тот в ответ: «гражданин». Утром рано разбил витрину в универмаге: «Теперь можете?»

Николай Шипунов пробыл в заключении с пятнадцати до двадцати восьми лет, то есть вся жизнь – колонии и тюрьмы. Ушел мальчишкой, вернулся уставший, злой, заматерелый.

– Ты уж, Колюня, больше туда не попадай,– сказала ему мать.

– Не бойся.

В Бечевинке начал честно привыкать к свободе. Не пил, одевался подчеркнуто аккуратно. Мать почувствовала поддержку – Коля починил обе электроплитки, чайник, патефон. Заготовил на зиму дрова. Наметил крылечко сделать, навес к нему, крышу починить, забор поставить. Характера, правда, не хватало, не мог долго на одном месте, поколет-поколет те же дрова, не закончит – убежит. А если что не получается – вовсе бросает.

Вроде как все, но – нет, выдавал себя: дерганый был, настороженный, любой шорох, чужой звук – он резко, хищно разворачивался, незнакомый человек на дороге – он уходил в сторону. Сны-то ему, видно, снились старые.

А надзора никакого и не было: участковый Васюков его вниманием не удосужил, а отмечаться в сельсовете по понедельникам нетрудно. Пришел во вторник – тоже отметили. Уехал в Череповец к друзьям раз, другой – вовсе не отмечался, и тоже тихо. А однажды пришел в сельсовет пьяненький, расписался – ни звука.

И при эдакой-то свободе Николай Шипунов еще держался, еще устроился на работу в Белозерский лесопункт – валил лес. Поработал две с половиной недели (и неплохо, втянулся, с азартом), потом бросил. И никто не спросил: что, почему? То ли действительно заболел, то ли надоело. На работу снова собрался через две недели. Рано утром уже в автобусе Шипунова встретил бригадир Саша Хоменко: «Ты что, Коля, на работу? Не допущу, пиши объяснительную начальству». Шипунов покорно вышел.

Председателя колхоза Степанова он попросил отправить его на курсы шоферов. «Шофера нам не нужны, а вот трактор тебе дадим, но сначала поработай разнорабочим». На том и сошлись.

И в это время на Шипунова свалились с неба деньги, для деревни – большие, больше тысячи рублей: в Череповце продали их старый дом.

Я пытаюсь поразмыслить: для человека со столь изломанной судьбой не слишком ли велико искушение, испытание свободой, когда полно денег, можно пить и не работать?

Короче, продержавшись два месяца, он сломался, стал пить. События развивались в прискорбной последовательности. На автобусной остановке посреди деревни Шипунов ударил пенсионера – просто так, словом не обмолвились. Ударил колхозного газосварщика. Остановилось попутное такси, он и на шофера кинулся. Дрался лихо: в прыжке бил в грудь двумя ногами – сбивал, как срезал. Зверь. Ходил всегда в перчатках, нигде их не снимал: в правой перчатке всегда носил нож – узкий, заточенный с двух сторон. Как-то вечером у выхода из клуба приставил нож к груди заведующему мастерскими. Тот в темноте узнал Шипунова: «Коля, мы ведь когда то работали вместе». Шипунов вынул второй нож, покрутил. Убрал оба. «Ладно, дядя Петя, тебя не трону».

Деревенька маленькая – семьдесят шесть дворов, он быстро стал хозяином. «Потерпевших» пройдет потом по делу более десятка, кого не тронул – того запугал. В магазине водку ему давали без очереди – вначале продавщица отказала было, но он пригрозил: «Голову сверну, назад смотреть будешь». Из столовой работницы уходили домой, только когда его не было поблизости. Терроризировал всю деревню.

В Доме культуры Шипунов познакомился с молоденькой заведующей больницей Галиной Силиной, попросил у нее таблеток. Она отказала. Вместе с подружкой, фельдшером Мариной Шаховой, Галя занимала комнатенку в двухэтажном деревянном доме при больнице, Шипунов стал заявляться к ним вечером, за полночь. Садился, руки в перчатках – на стол, молчал.

– Раздевайся, Коля, чаю хочешь? – старались быть приветливы.

Он молчал по-прежнему. Когда бывал в хорошем настроении, шутил: Галя сидела, работала, а он подставлял к ее спине нож и ладонью похлопывал по рукоятке, делал вид, что вколачивает.

– Меня на зоне все боялись,– говорил с улыбкой.

Иногда сидел до утра, и они шли в больницу без сна.

Пытались запирать надежно обе двери – наружную, с улицы, и свою, на втором этаже, однако все замки, крюки, засовы он отпирал, снимал играючи.

Галя пробовала ночевать в больнице. Он заявлялся туда хозяином, проверял кабинеты, заходил в палаты, приводя больных в трепет – пьяный, короткая стрижка, глаза безумные. Когда бывал лют, чернел на глазах. Однажды забаррикадировали входную дверь, успокоились, и вдруг поздно вечером в коридоре – Шипунов! Раму оконную выставил, опять вставил – и никаких следов.

– Вы лучше не запирайтесь,– посоветовал угрюмо.

Девятнадцатилетнюю девочку деревня оставила с ним один на один. Соседи ее, муж и жена Рыбасы, пьянствовали вместе с Шипуновым и часто сами отпирали ему наружную дверь. Надежда Рыбас (ее уволили с работы за пьянство) следила, куда ушли девочки, и сообщала об этом Шипунову. Может быть, что-то недопонимала? Да нет, вот ее показания на следствии: «Я не раз слышала из-за стенки, когда Галя в комнате кричала: «Ну, режь, режь!» – я думаю, что он угрожал ей ножом».

Однажды, не выдержав, Галя решилась дать отпор, влепила Шипунову пощечину и получила в ответ тяжелейший удар.

Дело шло к развязке.

Вас, читатель, конечно же волнует: куда смотрели исполком, колхозные дружинники, куда исчез на эти три с половиной месяца участковый милиционер Васюков? А меня еще и другое волнует: куда подевались обыкновенные деревенские мужики? В любой уважающей себя деревне они всегда, испокон веков, сами наводили порядок.

Шипунов понял: Васюков с ним связываться не хочет, сельский Совет – тоже, значит, и здесь, на свободе, закон – для слабых, а сильный всегда прав. Когда газосварщик Петр Семенов (он занимался в армии борьбой) дал Шипунову отпор, Шипунов первый же протянул ему руку. Нет, не испугался – Шипунов не боялся никого, Семенова он мог подкараулить с ножом в любой вечер, просто он уважал силу!

Жаль, конечно, что только за себя решился постоять колхозный газосварщик.

Председатель исполкома сельского Совета Татьяна Иванова – молодая женщина с милой улыбкой (это ей лично Васюков вопреки закону перепоручил надзор за Шипуновым). Ну, хорошо, пусть бы не надзор, пусть бы хоть один раз, единственный поговорила с Шипуновым, пригласила его в сельский Совет, не помогло бы – обратилась в райотдел милиции. Хоть бы один раз!

– Я... не знала, что он так себя ведет.

События происходят не просто на территории сельсовета, не просто в одной деревне. Дом Шипунова как раз напротив исполкома – окна в окна. А мать Шипунова работает – где бы вы думали? – в исполкоме же, уборщицей.

Что там говорить, Ивановой лично столько жаловались на Шипунова. Медсестра больницы Люба Касаткина дважды к ней ходила. Несколько раз предупреждала Иванову и Антонина Васильевна Смирнова – конюх и завхоз больницы:

– Смотрите, не опоздайте, он мелочиться не будет, с головы начнет.

Когда Смирнова предупреждала председателя исполкома, то думала не только об односельчанах, она думала и о Шипунове. Они познакомились неожиданно. Антонина Васильевна принесла в дом, где жили Галя с Мариной, новые выкованные крюки и скобы – запирать от Шипунова дверь. Пришла, ругается: «Окаянный!..» Видит вдруг: Рыбас Надежда смотрит с ужасом в угол, мимо нее. Оглянулась – коротко стриженный парень. «А вы кто ж будете?» «Коля»,– ответил мирно. «С Горки?» – «Нет, бечевинский». «Таких я не видала». – «Я Шипунов». – «Что ж, очень приятно познакомиться». Когда она встречала его потом в деревне, каждый раз спрашивала: «Что, Коля, как дела?» – «Учиться, тетя Тоня, наверное, пойду на шофера». – «Что ж, хорошее дело». В другой раз сказала: «Жениться бы тебе надо, Коля». – «Да не на ком». Подумал, добавил: «Успею, все впереди».

Антонину Васильевну я встретил на конюшне. Темнело, она запрягала мерина, торопилась домой:

– Мне долго ехать, он же старый, мериненко! Воды еще дома навозить, дров набрать, печку затопить. Я ведь не здесь, в Малютино живу. Там народ другой, тот край хороший – Стюнино, Филяево, Коровино. Мне когда что-то здесь надо для больницы – трубу прочистить или еще что, я к тем обращаюсь, тут без бутылки не допросишься. По дороге подвезут и то за бутылку. Там и пьют поменьше.

Вспомнив Шипунова, сказала:

– Почему все так? Раньше с поля поздно домой придешь, усталая, хлеба поесть едва успеешь, платьице штапельное стряхнула на ветру, и только за ворота вышла – справа гармонь, слева гармонь. А теперь?

– Что же, гармонистов не осталось, в город уехали?

– Да есть, только гармонь на бутылку сменяли. Вот так ходим, аукаемся, а людей-то нет. Шипунов-то чужой всем был. Иначе, как бандитом, и не называли. «Этот-то бандит опять девчонок гонял». А ведь он тоже наш сын...

До убийства оставались сутки. Вечность, если иметь в виду возможности остановить руку с ножом.

19 января утром Галя приехала в Белозерск и сразу после пятиминутки зашла в кабинет главврача центральной районной больницы Даниленко. Расплакалась, сказала, что хочет уезжать из Бечевинки. Даниленко тут же пошел с ней к начальнику райотдела милиции. Когда поднимались по лестнице, она (шла сзади) вдруг оттолкнула Даниленко и кинулась наверх: «Он здесь». Главврач обернулся и увидел мужчину в синей болоньевой куртке, тот зловеще подмигнул Даниленко. Цитирую далее показания главврача на следствии:

«Как только мы зашли в кабинет начальника милиции Сысоева, я ему сказал, что Шипунов находится в райотделе и его необходимо срочно взять. Сысоев сразу же позвонил дежурному по райотделу капитану Васильеву и сказал ему, чтобы тот задержал Шипунова. Я спустился вниз и попросил дополнительно какого-то участкового, чтобы помогли взять Шипунова. Васильев вышел на крыльцо, а я ему стал показывать на Шипунова, который стоял с каким-то парнем. Шипунов не спеша стал уходить, а Васильев вернулся в дежурную часть. Тогда я снова поднялся к Сысоеву и сказал, что Шипунова не забирают. Сысоев посмотрел в окно и увидел, что действительно Шипунов удаляется от райотдела в сторону аптеки. Тогда Сысоев вновь позвонил дежурному и уже довольно грубо приказал, чтобы он выполнил его приказание немедленно. Тогда Васильев вышел вновь и медленно пошел в сторону аптеки. Примерно через пять минут он возвратился один...

Затем Сысоев попросил Силину написать заявление. Он позвонил в Бечевинку председателю колхоза Степанову, тот ответил: Шипунов не работает, ходит с ножом, его уже давно надо забрать. Перед тем как уехать, Сысоев подходил к следователю капитану Сметанникову и сказал, что необходимо выехать в Бечевинку и забрать там Шипунова. Сметанников ответил, что не видит в этом необходимости, и не поехал».

В этот день начальник райотдела милиции дал еще задание и Васюкову – задержать своего подшефного. Тот не пошевелил пальцем.

Галя осталась ночевать в Белозерске. Пожалуй, это спасло ее. На второй день, роковое 20 января, Шипунов, уже поостывший, но все еще черный, пришел к ней на работу: «Заявление на меня написала? Ну что ж, в шесть вечера я приду».

Пришел, не опоздал, приставил к горлу нож: «Одевайся». В лабораторию вошла Люба Касаткина, пыталась помочь: «Галя, пойдем дай лекарства». Он кинулся к ней, она загородилась, он попал ножом в руку. Больничка маленькая, на 15 больных, из медперсонала – один мужчина, молодой врач Вячеслав Лазурин, он-то и испугался больше всех. В коридоре стоял телефон, нужно было снять трубку и срочно позвонить в милицию, но все – и сотрудники, и больные – были словно парализованы: под ножом – заведующая, а к телефону ноги не идут. Текли долгие минуты.

В палате лежал колхозный бригадир Анатолий Дмитриевич Уханов. Он уже почти не ходил, он умирал – у него был рак, но тут поднялся, держась за стенку, добрался до телефона и позвонил в Белозерск, в районную милицию. Дежурный капитан Аралов, видимо, задавал лишние вопросы, потому что Уханов занервничал: «Да хотя бы и любовница, какое это имеет значение». Сил на выяснение у него уже не оставалось. Отдохнув, позвонил председателю колхоза Степанову: «Заведующую сейчас убьют, если уже не убили».