Урок

Возникла неловкая пауза, из которой надо было как-то выходить. К. Паникарский спросил:

– А кто там у них зачинщик этой групповщины? – И, взяв бумаги, стал листать.– Так, Бурба... Одна жалоба, другая... Да я бы, честно говоря, и сам ей квартиру не дал. Вы ж смотрите: столько жалоб – и, наверное, в рабочее время ведь писала. Не дал бы, нет.

– Совершенно верно, Константин Иванович,– согласился директор.– Рано мы этим четверым дали квартиры. Мы их еще не довоспитали. Надо было довоспитать в общежитиях, понимаете. В общежитиях их довоспитать...

Борисов же и заключил разговор:

– Чтобы некоторые тут товарищи поняли, какое в коллективе отношение к этой четверке, мы соберем завтра общее собрание. Люди выскажутся.

...Вечер этого дня был самым трудным. Ясно, что собрание было задумано заранее: дать отповедь четырем «жалобщикам». Мне очень хотелось хоть как-то успокоить Ситникову, Шиманскую, Тихую, Бурбу – все четверо были растеряны. Наверное, надо было бы сказать им, что отстаивать свои жизненные позиции, свое мнение, свои интересы, что критиковать заблуждения или ошибки администрации или дирекции не только законное право каждого, но иногда – и обязанность. Ибо это и есть активная жизненная и гражданская позиции, которые всегда ценились высоко – и в подчиненных, и в руководителях, независимо от рангов и званий. И еще надо было бы сказать им, что все будет в порядке, что просто постучались мы пока не в ту дверь. Но ничего этого сказать я им не мог, потому что слова, не подкрепленные жизнью, тают в воздухе и обращаются в прах, не достигнув ни ума, ни сердца.

Расстроенным и даже виноватым выглядел Богатырь.

– Вы же понимаете,– говорил он женщинам,– профсоюзы не могут приказывать институту, кому какую квартиру давать... Я одно только вам могу обещать: впредь ничего подобного в вашем институте не повторится. Впрочем, вам-то от этого не легче, я понимаю...

– Легче,– заговорили все четверо сразу.– Легче. Не в квартирах же в конце концов дело. Люди должны знать, что правду можно и нужно отстаивать. Если подобное не повторится, нам будет легче...

Мне хотелось довести дело до конца и из-за Богатыря тоже. Молодой, недавний комсомольский работник, он близко к сердцу принял все случившееся. Отложив на время свои профсоюзные дела, он сопровождал меня всюду и каждые полчаса при этом звонил домой, волновался, как там жена, она должна вот-вот родить... У него подрастала дочь, и теперь он ждал сына.

История подошла к своему логическому концу. Удивительно, но факт: принципиальному человеку понадобилось менее получаса, чтобы разобраться во всех деталях этой затянувшейся истории, в которую оказалось втянуто уже много учреждений и организаций.

Мы сидели в кабинете заведующего промышленным отделом Киевского городского комитета партии В. Кочерги. Виталий Николаевич устало, из-под очков, посмотрел на Мясникова и Лабазова: «Так, прошу вас, в чем там у вас дело?»

Мясников начал гладко, без запинки: «Первые обязательства перед всеми четырьмя мы выполнили, они жили у нас в благоустроенном общежитии. Теперь мы им улучшили жилье, квартиры, конечно, не очень... но мы их поселяем временно...»

– Подождите-подождите,– прервал Кочерга,– насчет первых обязательств тут все, вероятно, равны? Так, значит, оставим это. Теперь – почему «временно»? Они снялись с квартирного учета? Да? Вот видите, значит, они получили постоянное жилье, это уже на всю жизнь. А те, так называемые семейные, они с квартучета сняты? Нет? А вот они, раз не сняты, они-то как раз получают «временное» жилье. Что же вы все с ног на голову ставите?

Кочерга попросил список тех, кто получает жилье в доме. Он расстелил на столе огромный лист бумаги, облокотился на стол, с карандашом в руках, цепко окинул все, словно карту генеральных сражений, и на несколько секунд погрузился в раздумья.

– Так.. Ситникова когда к вам пришла на работу? А в направлении что было указано: «жилплощадь» или «общежитие»? Жилплощадь? Значит, вы, дорогие товарищи, обязаны были дать ей квартиру еще в том доме, еще в 1974 году. А сейчас она должна стоять первой, вот здесь. У Бурбы справка о болезни есть? Так, она должнастоять вот здесь, рядом с Ситниковой.

...В один миг все четверо оказались в начале списка. Совершенно не меняя голоса, спокойно, невозмутимо Кочерга продолжал:

– Почему эти четверо оказались в самых плохих квартирах? Молчите? Хотите, я вам сам скажу, попросту, по-рабоче-крестьянски? Сегодня, сейчас возвращайтесь к себе и перетряхивайте весь список. Вечером собирайте расширенный местком и решайте вопрос заново. Но так решайте, чтобы нам к этому больше не возвращаться.

Представители института сидели ошеломленные.

– Но сегодня... уже нет времени... И главное, мы все ордера выдали.

– Меня это не волнует. Сами заварили это дело, а теперь тут условия ставите.

– Но у нас сегодня открытое собрание.

– По какому поводу?

– По этому самому. Пусть народ решает, мы хотели как... демократичнее, что ли.

– Демократичнее надо было, когда квартиры распределяли, а сейчас люди в зал придут с ордерами на руках, многим завтра путевки просить, те же квартиры, премии получать, что же, они критиковать вас будут, что ли? Никакого собрания, хотите самосуд четверым устроить? Расширенный местком, все.

Кочерга повернулся ко мне:

– Правильно, как считаете?

– Правильно,– сказал я,– вчера, когда девушки узнали о собрании, с Тихой обморок случился,– упала, лицо разбила.

А все-таки собрание было проведено. Дирекция решила не упускать свой шанс, все готово было к собранию, и даже подключен был скрытый от глаз магнитофон.

Первым вышел к микрофону Ю. Шевченко, начальник архитектурно-строительного отдела № 2:

– Мы должны быть благодарны дирекции, парторганизации и местному комитету за то, что жилья получаем много и все вопросы решаются оперативно и справедливо. Но вот находятся у нас такие, которые всем недовольны. Бурба больна? А обивать пороги, жаловаться у нее здоровья хватает? Я согласен с решением местного комитета.

Готов я был к подобному собранию, и все-таки стало не по себе, страшновато стало за этих четверых. Я оглянулся, они сидели в середине зала бледные и спокойные.

Н. Марушевский, старший инженер:

– А вот я обратился к товарищу Борисову... к товарищу директору, так он меня выслушал, и я не верю, что он с этими четверыми поступил неправильно.

В. Мелесик (совсем юный, можно сказать, инженер, пришел в «Гипрохиммаш» несколько месяцев назад. Перед собранием он попросил показать, кто эти четверо, «хоть в лицо их увидеть»):

– Тут говорили о их наградах, о том, что они ударники. А может быть, им эти звания не стоило давать? Надо еще разобраться, заслужили они их или нет.

В. Беляев, начальник отдела:

– Они ослеплены своим эгоцентризмом...

Сценарий нарушился неожиданно.

На трибуну вышла женщина в красненьком платочке, в длинной юбке. Она подошла к микрофону, посмотрела в зал и вдруг... разрыдалась. Собрание было несколько растеряно, Лабазов попытался ее успокоить.

– Моя фамилия Кришталь,– сказала наконец она сквозь слезы.– Надежда Кришталь. Я не умею так красиво говорить, как товарищ Шевченко. Я о себе скажу. У меня на руках был грудной, месячный ребенок, и я в течение трех недель каждый день ходила в институт, чтобы встать на квартирный учет. Каждый раз руководители пересылали меня друг к другу. Только когда обратилась в горсовпроф, меня наконец поставили на учет, оформили это в институте задним числом. Вот так у нас решают вопросы.

После мертвой тишины зал вдруг громко загудел. А на трибуну уже шла старший инженер Л. Ганичева:

– Товарищи, ведь вы здесь все сочувствуете девочкам, а сидите, молчите, потому что знаете: все равно ничего они не добьются. И еще – боитесь вы: знаете, что повышения вам завтра уже не будет, путевки – тоже, и из квартирных списков могут убрать... Я считаю, местный комитет, наше руководство должны признать свою ошибку и исправить ее.

Зал взорвался аплодисментами.

– Вот это дело, уже можно поговорить,– это с места добродушно сказал своим соседям Адам Микитюк, здоровый, плотный парень, инженер. Он поднялся и не спеша направился к микрофону:

– Тут хотели суд устроить над девочками, я так понял. Нехорошо. Нельзя. Я так думаю: кто в очереди впереди – имеет право выбора. Кто стоит дальше – выбирает из оставшихся квартир, а если не нравится – могут отказаться и подождать. Эти четверо должны быть впереди.

Снова аплодисменты.

...Мясников, сидевший рядом, тихо зашептал мне: «Ну что, может, одну Ситникову переселим? Она действительно и работает хорошо, и все такое. На одну Ситникову согласны?»

Несколько раз Лабазов пытался направить собрание в «нужное» русло. Тщетно.

А. Кузьмина, старший инженер:

– Я неоднократно присутствовала на расширенных заседаниях местного комитета по постановке на квартирный учет, и я была поражена атмосферой этих заседаний. Списки всегда готовы заранее, и пробить что-то нет никакой возможности. Причем человеку, которого не хотят почему-либо поставить на квартирный учет, откажут в самой грубой форме. С девочками, конечно, поступили несправедливо, и даже некоторые члены месткома приходили к нам в отдел и говорили, что их наказали, но ничего нельзя было сделать. И еще один вопрос, может быть, важнее, чем квартиры. Кто ответит за все то, что творилось вокруг этих четырех? Ведь их травили. Чего стоят одни разговоры о их якобы нежелании голосовать? Клевета эта была высказана с трибуны партийного собрания института. Кто же дал вам,– Кузьмина окинула взглядом первый ряд, где сидел директор, его заместитель,– кто дал вам право усомниться в их гражданственности? Я считаю, что партбюро должно выяснить, кем была пущена эта клевета, и призвать этого человека к ответу.

...Каждому выступлению теперь уже аплодировали. Последним взял слово Д. Супрун, главный инженер проектов:

– Такого собрания, как сегодня, я ждал много лет... Пора, товарищи, жить и работать по-новому, если это еще возможно при нынешнем руководстве института.

У Супруна, между прочим, своя история, во многом схожая. Как-то он заметил директору, что тому надо бы поглубже вникать в проектные работы. После этого Супруна трижды понижали в должности. Он обратился в партийные органы, его восстановили, оплатили разницу в зарплате за пять месяцев. После этого его... уволили. На второй день после приказа он пришел в институт оформлять обходной лист, но его уже не пустили, хотя пропуск у него еще оставался и он не был снят с партийного учета. Больше всего фронтовику Супруну было неудобно перед собственными детьми. Каждый день он уходил «на работу», сидел на скамейке в парке. Потом делал вид, что он в отпуске. Через 23 дня суд восстановил его на работе.

Окончательно растерянный к концу собрания председательствующий Лабазов прения прекратил и зачитал постановление: «Обратить внимание руководства института на недостатки в распределении жилой площади». – «Конкретнее!» – потребовали из зала. «Обратить внимание заместителя директора Крижановского и месткома»,– поправился председательствующий.– «И второе,– сказал он,– переселить товарища Ситникову».– «А остальные?» – «Для остальных такой возможности нет».

Встала Ситникова:

– Я благодарю вас – сказала она,– но я не смогу жить в хороших условиях, если больная Бурба останется внизу, где нельзя открыть окно, где нельзя проветрить комнату.

...В опустевшем зале остались члены месткома. Директор был озабочен: «Собрание показало, что любое мероприятие надо тщательно готовить... Мы плохо работаем с молодежью. Надо воспитывать людей. Эти нездоровые аплодисменты...»

Подразумевая под воспитанием прямолинейные призывы и назидания, он не понял того, что воспитывает человека не только слово, но и дело. Воспитывает – поступок, и в особенности поступок руководителя. Его напугали аплодисменты. Но главное ведь –вокруг чего объединились люди.

Собрание как раз показало зрелость и принципиальность коллектива, подтвердило, что отсутствие гласности, а значит, и бесконтрольность создали благодатную почву для тех нарушений, которые были обнаружены в распределении жилья. Именно отсутствие гласности и породило нездоровую атмосферу замкнутости и беспокойства. Человек будет терпеливо стоять в очереди хоть тысячным, говорили мне в институте, если он уверен, что 999 стоящих впереди действительно больше его нуждаются в жилье. Но этот же человек никогда не согласится быть даже вторым, если узнает, что первым оказался кто-то менее достойный.

Всем – Ситниковой, Шиманской, Тихой и Бурбе – были выписаны и вручены ордера на новые квартиры.

Последний мой визит в Киеве был снова в городской комитет партии, к Виталию Николаевичу Кочерге. Я передал ему слова благодарности четырех женщин.

– Будете писать об этом? – спросил Виталий Николаевич, и сам же ответил: – Что ж, вы очень нам поможете.

Он имел в виду все ту же исцеляющую гласность.

1979 г.

* * *

Редакции ответили:

Киевский горком Компартия Украины

Бюро Киевского горкома Компартии Украины рассмотрело вопросы, поднятые газетой «Известия» в статье «Ордер на квартиру», и признало критику недостатков, имевших место в институте «Гипрохиммаш», справедливой.

Бюро горкома отметило, что за проявление бюрократизма, допущенные нарушения в распределении жилой площади, предвзятое отношение к сотрудникам института тт. С. Ситниковой, Л. Бурбе, Н. Шиманской, И. Тихой при выделении жилья директор института «Гипрохиммаш» т. Н. Борисов заслуживает самого строгого партийного наказания.

Учитывая, что в институте уже приняты меры по наведению порядка и т. Борисов правильно оценивает допущенные ошибки, бюро горкома партии объявило ему выговор с занесением в учетную карточку.

За отсутствие контроля со стороны партийного бюро института за работой администрации и местного комитета профсоюза по учету и распределению жилой площади секретарю партийного бюро т. Н. Мясникову объявлен выговор.

Бюро Печерского райкома партии г. Киева указано на недостаточный контроль за работой администрации и общественных организаций по созданию здорового климата в институте, обеспечению гласности в работе по распределению жилой площади.

Бюро горкома партии обязало Печерский райком партии привлечь к партийной ответственности работников института, виновных в нарушении порядка учета и распределения жилой площади в институте.

Райкомам партии города Киева и отраслевым горкомам профсоюза поручено провести обсуждение постановления бюро горкома партии и статьи «Ордер на квартиру» в коллективах всех предприятий и организаций города, имеющих квартирный учет, обратив особое внимание на необходимость улучшения работы по приему и рассмотрению заявлений трудящихся, исключения на рушений в порядке распределения жилья.

Украинский республиканский совет профсоюзов

Статья «Ордер на квартиру» обсуждена на секретариате Укрсовпрофа.

Секретариат отметил, что все факты, изложенные в корреспонденции, подтвердились. Директор института т. Н. Борисов, заместитель директора по общим вопросам т. Ф. Крижановский, председатель местного комитета профсоюза т. В. Лабазов при распределении жилой площади необоснованно отказывали в предоставлении квартир молодым специалистам.

Кроме того, дополнительная проверка показала, что администрация и местный комитет профсоюза института не обеспечили строгое соблюдение Положения о порядке предоставления жилой площади в республике.

Президиум горсовпрофа, обсудив статью и выявленные недостатки, потребовал от Министерства химического и нефтяного машиностроения СССР освободить от занимаемой должности за волокиту и нарушение жилищных прав трудящихся заместителя директора института по общим вопросам т. Ф. Крижановского по ст. 45 КЗоТ УССР. Президиум освободил от обязанностей председателя местного комитета профсоюза т. В. Лабазова.

МЕДВЕЖИЙ УГОЛ

Там, где сейчас стоит город нефтехимиков Кириши, еще в 1960 году было большое, открытое всем ветрам поле, тракторы и бульдозеры бороздили рыхлую кочковатую землю. Город вырос – ни одного деревянного дома, да что там деревянного, стоят восьми-девятиэтажные красавцы.

Кириши настолько симпатичны и свежи, что больше похожи не на реальный город, а на один из макетов города будущего, из тех макетов, к которым мы относимся как к привлекательному товару на выставке, которого в продаже нет и когда будет – неизвестно. Но вот они, Кириши,– наяву, яркое создание, вырастающее неожиданно за лесами и полями через три с небольшим часа автобусной езды от Ленинграда.

Все новости из газет киришане узнают в одно время с ленинградцами. Лучшие ансамбли страны – частые гости в местном Дворце культуры. Девушки носят юбки и платья ни на миллиметр не длиннее, чем модницы на Невском или улице Горького. Но и не короче, потому что тогда это будет тоже – «периферия».

В общем, куда ни кинь – Центр.

Правда, это все лишь внешние признаки жития. С внутренним же, духовным бытием сложнее. Городу с будущим нужны рабочие руки. И едет сюда народ разный: и из соседних земель – Новгородской, Псковской, и из дальних – с Севера, из Сибири. Рассказывают, как в одном доме женщина прямо на паркетном полу рубила дрова.

Здесь же, в самом центре Киришей, в своей новой квартире бульдозерист Баранов избивал до полусмерти маленького сына. Баранов отбывал наказание на Крайнем Севере, потом в Сибири, а потом, подавшись сюда, привез с собой свою собственную дремучую, как тайга, мораль. И оборудовал в самом центре нового сверкающего города свой медвежий угол, обставил его телевизором, стереофоническим приемником, современной мебелью.

– Бью сына, ну и что? – степенно спрашивал он.– Сын-то мой.

Бил он его зверски.

Баранов – мужчина и высоченный, и кряжистый. Дерется крепко. Однажды, когда жил еще в рабочем общежитии, парни – соседи по комнате – за какую-то обиду решили рассчитаться с ним. Вечером, только он появился на пороге – в черном пальто, шапке-ушанке и светлых бурках,– они впятером кинулись на него. Он их всех избил, а потом за дверь вышвырнул. Те пошли жаловаться в милицию.

Этими же пудовыми кулаками он бил и детей своих. Одному из них, Толе, девять лет, старшему, Диме,– десять. Бил кулаками, ремнем, деревянной палкой, резиновым шлангом от стиральной машины. Бил в одежде и голыми. И днем, и, случалось, ночью. Дети бежали было из дому, но, проголодавшись, вернулись. Поняв, что выхода нет, младший, Толя, решил хитрить – стал ласкаться к отцу, даже когда хотелось плакать. Дмитрий же плана не изменил.

7 декабря Дима прихватил с собой единственный документ – школьный дневник и без копейки денег отправился на вокзал. Сел в рабочий поезд. Дима помнил, что везли его в Кириши этой дорогой, и сейчас думал добраться до станции Тальцы Новгородской области к бабушке своей Лукерье, а там – дальше, к матери в Сибирь. В Тюмень.

К девяти-десяти годам детей еще переводят за руку через дорогу, а Дима один поехал в Сибирь. Под колесами бежала назад, к Киришам, стылая, неуютная земля. В вагоне было холодно. На остановках входили разные люди, и чем шумнее становился вагон, тем более одиноко было ему.

Когда за окном, окутанным паровозным дымом, показалась маленькая, как будка стрелочника, станция Тальцы, Дима вышел. Бабушки Лукерьи дома не оказалось – уехала в Ленинград. Мальчик беспомощно ткнулся в закрытую дверь, потом пошел бродить по замороженному, застывшему в снегу поселку. Зашел в магазин.

Женщины обратили внимание на малыша. Поинтересовались: чей ты, откуда? Он заплакал:

– Убежал из дому. К маме в Сибирь еду,– и стал рассказывать сразу всем: – Я уже пять раз убегал. Но как проголодаюсь, домой прихожу. Один раз три дня терпел. Пришел, а отец с нашей тетей пластинки играют. Увидели меня – засмеялись: «А мы в милицию и не заявляли». Потом бить стал.

Женщины поохали, повздыхали, поплакали даже. Кто-то дал ребенку булку, кто-то помазал ее вареньем, стали собирать деньги на дорогу. Собрали что-то рублей около двенадцати, но потом решили – все равно не доберется до матери. Надо отправлять его обратно. Дима задрожал:

– Не поеду, меня папка убьет.

К ночи он отправился на станцию. Дежурная Прасковья Ивановна Короткова пустила его в маленькое служебное помещение. Рабочая станции Александра Максимовна Тимофеева принесла ему поесть – вечером, утром. В общем, заботились. Но ночевать к себе домой не взял никто. Помнили здесь Баранова, когда приезжал он к матери, и боялись: а вдруг объявится сам, взгляд у него нечеловеческий, тяжелый. Вдали от Киришей они ухаживали за Димой тайком. Мальчик ночевал в холодной дежурке, сидя в углу на стуле. Раза два-три пытался уехать, но ни на один поезд его не взяли. Тогда он сел за стол дежурного и стал писать письмо:

«Дорогая мама прошу приедь замной. Меня здесь бьют палками кострюлями и шлангами чем попало вруки. Дорогая мама если ты мне мать то прошу приедь замной. Если мама прийдет письмо то если не приеду через 3 дня. Еть за мной я буду в Маске. Я уеду 9 декабря в 12 часов. Я сечас в Тальцах на станции. Сегодня я уеду в 12 часов на Масковском поезди. Я поеду без Толи мама передай Любе и Кати что я добюсь ктебе.

И знай что я Катю и Любу бабушку и тебя люблю. Дорогая мама жди я приеду.

Тасвиданье дорогая мама и Катя, Люба, бабатаня и бабушка».

Письмо запечатал и попросил работников станции:

– Тетеньки, вы отправьте это письмо маме. Обязательно.

Председатель исполкома Талецкого сельского Совета Иван Арсентьевич Артемьев, узнав обо всей этой истории, позвонил в Кириши, в милицию. Милиция сообщила о Диме отцу. Тот сказал:

– Я его не прогонял. Сам уехал, сам и вернется.

Два дня в Тальцах встречали все поезда со стороны Киришей. Но так никого и не дождались. И тогда печник с Хвойной, возвращавшийся домой, взял парня с собой. По пути. «У нас хоть милиция есть, сдам его»,– сказал он.

Председатель исполкома сельсовета отправил Димино письмо в «Известия». И добавил к нему еще свое. «Как же так можно?» – спрашивал он, имея в виду не только отца ребенка.