Дело было так

— По малому.

Она облегченно вздохнула, объявила, что малую нужду вполне можно справить во дворе, осторожно, но весьма решительно подтолкнула меня к выходу (при малом росте в ней была большая сила), вывела наружу и объяснила, что возле коровника есть старый нужник, еще с тех времен, когда они с дедушкой жили в бараке, но я могу также использовать канаву для стока навоза или полить струей дедушкин особенный цитрус — о котором тоже речь еще впереди.

— И не иди мне во двор с пустыми руками, — вложила она мне в руки маленький пакетик с мусором. — Если ты уже идешь во двор, так возьми с собой вот это и выбрось мне там, где навоз от коров.

Бабушка Тоня терпеть не могла мусор — ни в доме, ни возле него. Она не терпела присутствие мусора, даже если он был уже собран и брошен в предназначенное для него мусорное ведро. Поэтому каждый, кто шел в направлении двора, получал от нее очередную порцию домашней грязи, завернутую в газету или в старый бумажный пакет из деревенского ларька, и, вручая эту ношу, она обычно добавляла к ней требование:

— А обратно захвати мне несколько яичек от кур.

Эти «Не иди с пустыми руками» и «Обратно захвати» были ее постоянными указаниями, напоминавшими, что нечего шляться без дела, разгуливать по полям и глазеть на цветочки — есть хозяйство, которым нужно непрерывно заниматься, есть куча дел по дому и всегда есть что вынести, принести, захватить, выбросить, взять или отдать.

Я взял ей мусор, и пошел ей во двор, и по дороге полил ей тот особенный цитрус, который вывел дедушка Арон. А бабушка вернулась в дом, поспешила к двери туалета, проверила ручку, до которой я только что дотронулся, протерла ее своей большой наплечной тряпкой, снова обернула положенным лоскутком и плотно прикрыла дверь.

Таким я помню особенный стиль ее речей и таким — ее дом. Первый — с непременным «мне» после каждого глагола, второй — с «задней дверью», с крытой входной верандой и построенной вокруг скамьей, с кухней, и со столовой, и с коридором, покрашенным масляной краской, и с запертыми комнатами. Я не раз спрашивал маму, что скрывается за всеми этими дверьми и зачем все эти тряпки на дверных ручках, и она объясняла:

— Здесь у бабушки душевая, в которой нельзя принимать душ, здесь туалет, которым нельзя пользоваться, а здесь спальня, в которой нельзя спать, и столовая, в которой нельзя есть, а здесь, — останавливалась она у двери старой ванной комнаты, той «святая святых», где стояла настоящая ванна, — здесь живет бабушкин пылесос, свипер.

— Свипер? — переспрашивал я с надеждой и радостью, потому что мама произносила слово sweeper в точности, как ее мать: «w» она произносила, как «v», потом углубляла английское «double е» до русского «ии» и поднимала дрожащий кончик языка к нёбу, так что английское «r» становилось русским «ррр». У этого подражания был обнадеживающий смысл: за ним явно скрывалась какая-то интересная история. Не просто еще одна из тех историй, которые мне обычно рассказывали — о танцующих лошадях, о летающих ослах и о соседском дедушке, который был такой маленький, что по ночам скакал верхом на зайцах, — а чудесный рассказ о таинственном существе по имени Свипер, которое живет в запретной бабушкиной ванной, прямо здесь рядом, вот за этой закрытой дверью.

— Пожалуйста, расскажи мне о нем.

— О свипере? А что в нем интересного?

— Ну пожалуйста, расскажи, расскажи.

— Свипер — это тот пылесос, который дядя Исай послал бабушке из Америки.

— Из Америки? — изумился я, потому что Америка не часто упоминалась в семейных рассказах.

— Из Америки. Из Лос-Анджелеса в Калифорнии, в Соединенных Штатах.

Глубокий вдох. В одном предложении — и столько новых удивительных названий, таких влекущих и таких запретных.

Глава 6

И второй глубокий вздох. Не только в ту минуту, когда в маминых рассказах впервые прозвучало слово «Америка», и не только в том месте, в Нагалале, где это слово означало так много разных и противоречивых вещей, но также мой вздох здесь и сейчас, когда я вспоминаю и описываю это много лет спустя.

Там и тогда, во времена моего детства в мошаве, слово «Америка» означало страну, которая внушала одновременно и уважение, и враждебность. Из Америки прибывали самые мощные тракторы и самые замечательные косилки. Из Америки пришел трубный ключ «Риджид», «самый лучший ключ в мире, с гарантией на всю жизнь», — как восклицали хором дяди Менахем и Яир, а также всемогущий «джип»-вездеход, который хвалили все знатоки до единого, и грозный автомат «томмиган», о котором дяди Итамар и Миха, близко узнавшие его во время Войны за независимость, рассказывали настоящие чудеса.

И более того: американцы, покорявшие Дикий Запад, были пионерами, подобно нашим первопоселенцам. И всемирный праздник рабочих Первое мая тоже пришел из Америки. И многие из солдат, победивших нацизм, были американцы. И Лютер Бербанк, этот великий агроном, изобретатель замечательного сорта слив «санта роза», первый, кто начал выращивать картофель из семян, а не из рассады, — он тоже был американцем. Кстати, книга Бербанка «Жатва жизни» была тогда очень популярна в кибуцах и мошавах. Сам же Бербанк — какое странное совпадение! — жил в той Калифорнии, где решил поселиться наш «дважды изменник» дядя Исай, вместо того чтобы приехать в Страну Израиля, в самой той Калифорнии, где этот «дважды изменник» сделал свой «бизнес» и сменил свое имя на Сэм.

Но дело было не в одном лишь дяде Исае. С Америкой был связан весь вообще «капитализм». А кроме того, оттуда же пришла погоня за удовольствиями и роскошью, и духовная пустота, и «франтовство», и всякие «мейк-апы», и все «пудры-помады», и вообще все «излишества», вплоть до той оглушительной музыки, которой увлекался в молодости мой дядя Яир, несмотря на бурчание дедушки. Короче говоря, непонятно было, как это получилось, что великая страна, которая подарила человечеству такие высочайшие достижения ума, как комбайн, кукуруза и трехточечный способ крепления навесных агрегатов к трактору (один шарнир позади корпуса и два на концах гидравлических рычагов), сама погрязла в таком глубоко порочном образе жизни и в такой глубокой безнравственности.

Я не уверен, что Америка знала об этом, но в дни моего детства у нее был еще один враг, кроме Советского Союза, Восточной Германии, Китая и Северной Кореи. Правда, враг не особенно большой, не особенно сильный, даже, честно говоря, не такой уж особенно страшный, но зато принципиальный, непреклонный и въедливый. Этим врагом были несколько десятков кибуцев и мошавов, составлявших так называемое Рабочее поселенческое движение Палестины.

Враждебность эта сохранялась долгие годы. Даже я, родившийся через два поколения после основания Нагалаля, еще успел быть ей свидетелем. Как-то в начале шестидесятых годов к нам в мошав приехали известные тогда певцы Исраэль Гурион и Бени Амдорский, которые называли себя «Дудаим», то бишь «Мандрагоры». Вначале они пели ивритские песни: «Вечер пахнет розами», «Стелется море пшеницы» и как естественное завершение — «Ой, земля моя, моя родина». Затем последовали несколько песен по-русски, все эти яблоки и груши, вани и катюши, и, наконец, в заключение — американская песня.

То была простая народная песня, наивная и симпатичная, которую в Америке исполнял, если не ошибаюсь, ансамбль The Weavers, то есть «Ткачи», а может быть, Пит Сигер в одиночку, — но, с точки зрения мошавников, исполнение такой песни означало непростительное идейное прегрешение. Капиталистическая песня?! Из Америки?! Да еще по-английски?! Двое разгневанных ветеранов вскочили с мест, закричав: «Не бывать такому в Нагалале!» — и певцам не дали продолжать.

Так что тот красный лак на моих ногтях, с которого я начал, тоже был «американской гадостью» — чем-то несказанно омерзительным, что тайком пыталось просочиться в наши трудовые ряды через картинки в американских журналах, через американские фильмы, через письма и фотографии американских родственников, а также с помощью слухов, которые, как и положено слухам, витали в воздухе и доносились из Америки до самых наших земель. И вот вам результат — ядовитый американский маникур уже совратил изрядное число людей в таких распущенных местах, как Тель-Авив, где моральные устои всегда были шатки, а идейность и принципы вообще неизвестны, и даже у нас в мошаве, вопреки всем усилиям отцов-основателей, тоже кое-кого сразил.

Случилось так, что это слово — маникур — поначалу удостоилось места в словаре наших семейных выражений, а уже отсюда перекочевало в словарный запас всего мошава, а может, и всей Долины. Строго говоря, оно пришло к нам в несколько ином виде, в составе выражения, которым мы в семье пользуемся по сию пору: Говорят, она еще и маникур себе делает! Выражение это описывает крайнюю степень нравственного падения, полный идейный и духовный распад личности. Оно родилось в одном из застольных разговоров, когда кто-то из членов семьи рассказал, что какой-то мошавник «продал дыни перекупщику с большой дороги», то бишь нарушил устав мошава, который разрешал продавать и покупать только через официальные каналы. В те времена такое нарушение было аморальным в полном смысле этого слова, и поэтому другой собеседник тут же поспешил добавить: «Это еще что! Говорят, его жена вдобавок завела шашни с одним парнем из Рамат-Давида» (не из соседнего кибуца, до такого еще не дошло, упаси Боже, но из расположенного поблизости от него одноименного военного аэродрома). И когда всем уже стало ясно, что речь идет о семье, ущербной во всех отношениях, нарушающей не только устав мошава, но и моральные нормы всего человечества, преступников растоптали окончательно, раздавили, как тяжелый крестьянский башмак давит жалкий окурок или таракана во дворе, пригвоздив их фразой, которая выявила самое грязное дно, самый предел человеческого падения: Говорят, она еще и маникур себе делает.

Не то чтобы столь же презренные родичи маникура — губная помада, тушь для ресниц, пудра и румяна — уже были тогда допущены в деревню. Ни в коем случае! Но роли самого отвратительного из отвратительных символов безнравственности удостоился именно маникур — по той причине, что он предназначался для тех самых еврейских «трудовых рук», которые были призваны пахать и окучивать, сеять и строить. Для тех первопроходческих пальцев, которые сионистская революция стремилась оторвать от чеков и купюр, от талмудической зубрежки и схоластических препирательств и вернуть к ремеслу, земледелию и орошению. Тех пальцев, которые должны были держать косу и тянуть коровьи соски, нажимать на заступ, а когда нужно, и на спусковой крючок. Маникур грозил превратить эти трудовые руки в некий неприлично разукрашенный, «фанфаронский» объект. В самом деле, понятно ведь, что женщина, которая делает себе маникур, не захочет пачкать свои разукрашенные руки в коровнике или в поле и не согласится ломать свои красные ногти, загоняя патроны в обойму, — нет, она будет день и ночь любоваться своими пальцами, лакировать ногти и выставлять руки и ноги на всеобщее обозрение и позор!

Впрочем, моему дедушке Арону мало было борьбы с маникуром. Он объявил священную войну столь же омерзительному американскому обычаю жевания резинки, именуя его «пережевыванием пустоты» и усматривая в нем еще один пример растленных американских повадок. В набор этих повадок у него входили также «пожирание сладостей», «вывязывание галстуков», «разъезды на такси» и все прочее, что он и его друзья-пионеры называли «буржуазными излишествами», поскольку они превышали их любимые «чашку чаю и хвост селедки». (Под «хвостом», кстати, дедушка понимал всю селедку целиком.)

Стоило деду Арону увидеть, что кто-нибудь из внуков жует жвачку, он тут же кричал: «Немедленно выплюнь эту чингу изо рта!» Чинга была искажением английского выражения chewing gum, жевательная резинка, которое дедушка когда-то подхватил у английских солдат, служивших в наших местах во времена мандата. Время от времени, так мне рассказывали, некоторые из этих солдат заглядывали к нам во двор, чтобы купить сыр, который замечательно делала бабушка Тоня, или, усевшись в тени дерева, отведать холодного арбуза из мокрого мешка, подвешенного на ветру, но главное, наверно, — посмотреть на дом, в котором есть дети, и мать, и отец. Живя вдали от семьи, они тосковали по такому дому.

В знак благодарности они дарили детям соблазнительные пакетики «чуинг-гама», вызывая этим праведный гнев дедушки Арона.

Как и все прочие отцы-основатели, его старые друзья, дед Арон тоже подпоясывался обрывком веревки, из тех, которыми обвязывали тюки соломы. А зимой так же, как все они, набрасывал на плечи и голову пустой джутовый мешок, складывая его так, что он превращался в подобие большого монашеского клобука. Мешок защищал голову от дождя и одновременно свидетельствовал о пролетарской скромности и готовности довольствоваться малым.

Со своей стороны, бабушка Тоня как раз любила немного приукраситься. Разумеется, она не делала маникур и не подкрашивала глаза и веки — как можно?! — но иной раз позволяла себе повязать волосы лентой или скрепить «буржуазной» заколкой. И тогда некоторые в мошаве с осуждением говорили, что «Тоня опять выбивается из рядов». Но бабушка была человек свободный, и хотя она обычно одевалась вполне по-рабочему, но всегда в своем особом стиле: косынка на голове, тряпка на плече и серая рабочая майка дедушки Арона в жаркие летние дни во дворе. Сегодня, встречая молодых девушек, которые щеголяют в «дедушкиных» майках, полагая себя в силу этого весьма смелыми и оригинальными, я молча усмехаюсь — моя бабушка Тоня изобрела эту моду за много-много лет до рождения этих девушек.

Когда мама объяснила мне, что в бабушкиной запертой ванной комнате скрывается «пылесос из Америки», я был потрясен.

— Из Америки? — взволнованно переспросил я, воспламененный надеждой, что кроме пылесоса в бабушкиной закрытой комнате могут находиться также целые ящики запретной «чинги» и пластинок рок-н-ролла.

— Да, дядя Исай послал ей этот пылесос из Америки, — сказала мама. — Но она попользовалась им всего один раз, а потом заперла здесь.

— Почему?

— Это долго рассказывать.

— А что случилось потом?

— Когда потом?

— Когда она заперла его здесь.

— Это тоже долгая история, — сказала мама. — Я расскажу тебе при случае. А пока не рассказывай про свипер никому из чужих. Это секрет!

Так я начал понимать то, что потом прояснится и тебе, читатель: если в других семьях хранят в тайне разного рода постыдные неудачи, мрачные истории мести, запретные страсти, пребывание в психушке, слабодушие, проявленное на поле боя, какие-нибудь уголовные преступления или незаконные беременности, а также пагубную склонность к «излишествам» и к продаже дынь перекупщикам с большой дороги, то в нашей семье такие волнующие и жизнеутверждающие секреты крайне редки, да и те сухи и бескровны, как высохшие на солнце пласты прессованного инжира, всем открытые и давно известные. Нашим по-настоящему тайным семейным секретом был Большой Американский Пылесос. Тот свипер, который дядя Исай, этот «дважды изменник», бестрепетно предавший как идеалы сионизма, так и идеалы социализма, послал из Лос-Анджелеса, что в капиталистической Калифорнии, своей невестке Тоне в первый трудовой мошав Нагалаль, основанный в Стране Израиля как раз убежденными сионистами-социалистами, пионерами второй алии. Свипер — вот наша главная семейная тайна, которую нужно скрывать от чужих, американский свипер, приговоренный бабушкой Тоней к вечному тюремному заключению в ванной комнате, дверь которой была наглухо закрыта, а вращающийся меч[21] в виде развевающейся тряпки не давал никому прикоснуться к ее ручке.

Глава 7

В те дни деревенские дети тоже несли трудовое бремя и выполняли многие тяжелые работы, то ли то в коровнике, то ли во дворе, в саду или в поле. Но бабушкины дети, моя мама и тетя Батшева, трудились вдвойне, потому что вдобавок ко всему бабушка возложила на них уборку в доме, а любую их попытку отговориться или взбунтоваться пресекала страшной угрозой, которой и мы до сих пор, бывает, пользуемся: «Я тебя порежу на кусочки!»

Каждое утро она будила их ни свет ни заря, чтобы девочки еще перед школой прибрали в доме, а для того чтобы они поспевали, переводила часы на час назад. В результате они являлись в школу в девять вместо восьми, а поскольку до этого успевали уже наработаться до упаду, то в классе спали с открытыми глазами.

В конце концов наш деревенский учитель Шмуэль Пинелис вызвал бабушку в школу и потребовал объяснений. Однако бабушка даже не потрудилась что-либо отрицать.

— Мои дети обязаны помогать мне по дому, — известила она учителя.

В этом убеждении она была не одинока. Другие родители тоже зачастую задерживали детей дома, чтобы те помогали по хозяйству, и учитель рассердился на бабушку Тоню точно так же, как сердился в таких случаях на других.

— Это дети! — воскликнул он. — Дети должны учиться! Дети должны вовремя приходить к первому уроку и не засыпать в классе от усталости.

Бабушка поднялась, молча выпрямилась во весь свой небольшой рост, показывая этим, что ей надоело тратить время на глупые разговоры, повернулась и вышла из учительской. Пинелис вздохнул. Но он не представлял себе, каким будет продолжение.

Несколько недель спустя, в одну из пятниц, за два часа до окончания уроков, в дверь класса постучали. Не успел учитель крикнуть: «Войдите!» — как на пороге появилась бабушка Тоня. Ученики из других семей, у которых были другие матери, заулыбались в предвкушении забавы. Моя мама, которая была бабушкиной девочкой, сжалась в комок на своем стуле.

— Доброе утро, — сказал Пинелис и уже собрался было добавить: «Чем обязаны?» — но бабушка Тоня перебила его.

— Сегодня пятница! — объявила она.

— Совершенно верно, — подтвердил учитель, как будто она была ученицей, правильно ответившей на его вопрос.

Все дети — за исключением моей мамы — уже откровенно хихикали[22]. Кое-где раздался даже громкий смех.

— Нужно приготовиться к субботе, — сурово продолжала бабушка. — В доме много работы.

— В классе тоже трудная работа, — сказал Пинелис.

— Батия должна помочь мне в уборке.

— Мы сейчас в середине урока, — сказал учитель, — Батия вернется домой в полдень, после уроков, как все другие дети.

Бабушка Тоня переступила порог. Ее глаза оторвались от учителя и остановились на дочери. Мама медленно сложила свои книги и тетрадки в полотняный портфель и поднялась с места.

— Я должна помочь маме, — сказала она учителю таким тоном, будто не разрешения у него просила, а объясняла или, может, даже напоминала ему одно из правил миропорядка. Солнце восходит утром, реки текут в море, планеты движутся по своим путям, а дочери бабушки Тони должны помогать ей поддерживать в доме идеальную чистоту.

Пинелис вздохнул точно так же, как при первой встрече с бабушкой Тоней, а бабушка, сказав свое, повернулась и вышла, оставив дверь открытой нараспашку. Батия вышла следом и тихо закрыла за собой дверь.

«Как она шла? — все думаю я. — Рядом с матерью или осторонь? И что сказала ей по дороге? А может, не говорила ничего, только молчала? А может, пошла другой дорогой, сдерживая рыдания? И обиды свои выговаривала только про себя?» Не знаю. Рассказ этот я слышал не от нее, а от Пнины Гери, ее «классной подруги», как говорили тогда в деревне.

— Я никак не могла понять, как это Батинька даже спорить не стала. Она всегда была такая острая на язык, и за себя умела постоять, а тут…

Я думаю, что мама не стала спорить по той же причине, по которой позже не хотела рассказывать мне об этой истории, — ей было попросту стыдно. И даже более того — она стыдилась своего стыда. Но была тут еще и другая сторона. Наш Нагалаль был местом прославленным и чванливым, в большом почете как в глазах ишува[23] тех дней, так, еще более, — в своих собственных. И, как это свойственно жителям таких знаменитых мест, закончив обсуждать и сравнивать Тель-Авив, Иерусалим, Кфар-Иошуа и Нью-Йорк со своим замечательным мошавом, они принимались обсуждать и судить друг друга. И моя мама не захотела спорить со своей матерью на глазах соучеников, чтобы не давать им повод для такого рода сплетен и насмешек. Она молча встала, вышла из класса и пошла домой убирать.

А уборки хватало. Сначала они с Батшевой вытряхивали все ковры, одеяла и постельные покрывала — вдали от дома, разумеется, чтобы ветер не занес пыль в окна. Потом они мыли все ступеньки: одна поливала из шланга, а другая большой жесткой щеткой чистила бетон. А затем приходил черед главного действа — ежедневного мытья всех полов.

Не знаю, когда появились нынешние замечательные швабры с губчатой насадкой, но знаю, что в дом бабушки Тони они не попали никогда. Прежде всего потому, что всякая губка старается на полу «наследить». Кроме того, никакая губка не отчищает углы и панели «как следует быть». А главное, швабра — это по сути своей негодное орудие, придуманное для людей, которые игнорируют суровые факты жизни, хотят увильнуть от работы и витают в облаках, вместо того чтобы встать на колени и присмотреться к действительности, какова она есть. И поэтому Батия и Батшева вынуждены были каждый день становиться на колени и драить эту «действительность» обыкновенной тряпкой, причем эта процедура повторялась до тех пор, пока бабушка Тоня не объявляла, что она довольна.

— А когда бабушка была довольна? — вопрошала мама, как вопрошает всякий опытный рассказчик, когда его рассказ известен слушателю наизусть.

— Когда? — отвечал я, как должен отвечать всякий опытный слушатель, когда и он, и опытный рассказчик заранее знают ответ.

Так вот, бабушка Тоня была довольна только тогда, когда вода, впитавшаяся в тряпку и выжатая в ведро, становилась абсолютно чистой и прозрачной. А чтобы убедиться в этой прозрачности, она проверяла воду как следует быть, то есть зачерпывала из ведра в ладонь и медленно сливала обратно против света. И если вода не была прозрачной как следует быть, она требовала, чтобы девочки снова помыли пол, снова поменяли воду, снова протерли тряпкой, снова выжали ее — и так еще раз, и еще, и еще.

— Ужасно, — вздыхала мама и тут же начинала смеяться. — Но знаешь, в результате мы все по сей день именно так моем полы!

Эти «мы все» относились не только к ней самой и к тете Батшеве, но также к ее невесткам из Нагалаля — к тете Пнине, жене дяди Менахема, и к тете Циле, жене дяди Яира, которым в порядке экзаменов на право вступления в нашу семью пришлось вымыть у будущей свекрови полы — и разумеется, вымыть как следует быть. После чего они теперь тоже рассказывают, что по сей день, многие годы спустя, продолжают мыть полы по методу бабушки Тони. Да, есть привычки, усвоенные человеком (или народом) во времена невольного или добровольного рабства, которые не исчезают и после выхода на свободу.

Кстати, что касается стен, то, как я рассказывал раньше, бабушка Тоня красила стены в кухне и коридорах масляной краской до половины высоты, чтобы их тоже можно было мыть. У нее и для этой процедуры были точные указания, и их тоже все цитируют по сей день: «Сначала мокрым, потом мылом, потом снова мокрым, потом совсем сухим». Я запомнил эти слова, потому что все ее дочери и невестки декламировали их еще многие годы спустя, с горечью и смехом одновременно, и при этом шутливо грозили друг другу ее страшным: «Я тебя порежу на кусочки!» — и отчаянно спорили: потом только мылом или водой с керосином тоже?!

Прошло несколько лет, и моя мать успешно окончила поселковую школу. Большинство детей учились тогда только до десятого класса, но особенно способные, а также те, чьи родители проявляли к этому интерес, шли учиться дальше, в одиннадцатый и двенадцатый классы, в сельскохозяйственную школу Ханы Майзель, которая располагалась на самом въезде в Нагалаль.

Мама была очень хорошей ученицей, но ее брат Миха уже пошел тогда на тайные курсы Хаганы, Батшева и брат Менахем были подростками, а младший Яир — совсем ребенком. Шестнадцатилетняя девушка была рабочей единицей, от которой в таких условиях нельзя было отказаться. Ведь нужно было работать по хозяйству и в доме, а кроме того, еще и убирать, и доить, и собирать яйца из-под кур, и косить траву для коров. Только через много лет я понял, почему мама так часто читала нам с сестрой стихи Кадии Молодовской о девочке Айелет с голубым зонтиком, которой нужно было «и воды принести, и косу заплести, и белье постирать, и почистить картошку, и по дому прибрать, и поплакать немножко…». Так было там, в Варшаве, в Богом забытом предместье, — грязный двор да халупа в нем, и так здесь, в Нагалале, — тот же грязный двор, но сверкающий дом.

Поэтому маму не послали учиться дальше, несмотря на все ее способности и желание. Ее «классная подруга» Пнина Гери, которая поступила в школу Майзель, рассказывала мне потом, как мама ждала возле их дома, пока Пнина вернется, чтобы спросить, что они сегодня учили на уроках. Однако два года спустя маму все-таки послали в Иерусалим на «семинар». Как я уже говорил, в ту пору многие из молодых мошавников не кончали все двенадцать классов, и вот Рабочая партия посылала их время от времени на семинары, длившиеся несколько недель, чтобы они могли немного расширить и углубить свое образование. Будучи на семинаре в Иерусалиме, мама встретила моего будущего отца, и через год после этого они поженились.

Глава 8

Подобно рассказу о прибытии американского пылесоса, бытующему в нашей семье во множестве разных версий, и подобно столь же многочисленным легендам о чудесах нашей ослицы Иа (кстати, самой умной, хитрой и удачливой из всех ослов Изреельской долины, если не всего мира, о которой я еще расскажу вам потом), и подобно нашим бесконечным семейным спорам: кто работал тяжелее всех, и кто страдал больше всех, и какого размера сад был за курятником, и кто сказал кому так, а не этак, и где именно стояла белая смоковница, а где черная, — подобно всему этому история первой встречи моих родителей тоже имеет множество версий, оттенков и разночтений. Впрочем, в данном случае эти версии не очень-то отличаются друг от друга. Все они до единой свидетельствуют о том, что бабушкина любовь к чистоте не ограничивалась только ведрами, тряпками, щетками и запретами. Ее косвенное влияние распространялось далеко за эти узкие пределы, затрагивая также членов семьи, в том числе — мою мать и отца. Даже в вопросах любви.

Дело было так. Мои родители познакомились в 1946 году. Маме было тогда восемнадцать лет, и, как я уже рассказывал, она приехала в Иерусалим в рамках семинара, проходившего под эгидой Объединения мошавов. В Иерусалиме она подружилась с неким парнем из поселка Кфар-Иехезкель, который тоже участвовал в семинаре. Однажды, в конце весны, они шли по спуску улицы Яффо в сторону площади Сиона, как вдруг хлынул проливной дождь, последний в ту памятную весну. «Разверзлись хляби небесные», — в таких возвышенных выражениях описывал позже этот дождь мой отец, чтобы мы с сестрой поняли, что то был настоящий библейский потоп. Мама и ее новый знакомый были в легоньких плащах и бросились искать укрытие. Парень сказал:

— Здесь недалеко живет мой двоюродный брат, побежали к нему.

Этим «двоюродным братом» как раз и был мой будущий отец Ицхак Шалев — молодой учитель и начинающий поэт, уже опубликовавший в газетах несколько своих стихотворений. Ему было тогда двадцать шесть, и он жил в центре города, снимая комнату в доме виолончелистки Тальмы Елин. Внезапное вторжение двоюродного брата из Кфар-Иехезкеля и незнакомой девушки из Нагалаля застало его врасплох и участило дыхание.

Гостья сняла мокрый плащ, распустила длинную толстую косу, с которой стекала дождевая вода, а потом обернула голову полотенцем, которое он ей дал, и высушила волосы. Он подал им чай, и девушка из Нагалаля с наслаждением пила его прямо с огня, отставляя мизинец в сторону от стакана. Эту любовь к кипятку мама унаследовала от своего отца, а отставленный мизинец — от матери, но мой отец не обращал внимания на такие мелочи. Он смотрел только на нее. Он смотрел и смотрел и, хотя не был религиозным, пришел к выводу, что Бог послал этот весенний потоп специально для него.

Со временем, через много лет после того, как они поженились, он описал ту их первую встречу в красивом стихотворении под названием «Что, если бы». Я приведу его полностью:

Как важен случай. Встреться ты с другим, А я с другой, все было бы иным. И дочь моя была б, возможно, лучше, А может, хуже — все решил бы случай, И может, не грустила б над стихом. А если б и грустила, то потом Совсем не так косынку б теребила… Встреть я другую, все б иначе было. И если б трубку, что понравилась тебе, Курил другой, то и в твоей судьбе В се изменилось бы. Да и кури он так, Как я, не так бы набивал табак. Иначе б пил иль пел, и это значит, Что и твоя судьба пошла б совсем иначе. И ты была б счастливей, чем со мной, И может, обрела бы с ним покой, Которого ты не нашла с поэтом, Чей дух смятенный мечется по свету, Ища пристанища. И может, с тем, другим, И смехом ты б смеялась не таким, И не такие книги бы читала, Не те газеты нынче бы листала, Не тех гостей любила б принимать, Не те слова спешила бы сказать. Представь себе — я встретился б с другой. Смуглей тебя, а может быть, бледнее, Но разливающей вокруг себя покой, И сам бы стал спокойней рядом с нею. Забыл бы о стихах, не стал бы бунтовать… Да, случай мог всю жизнь нам поменять, Когда б в тот день ты не вошла со смехом, Когда б душа не отозвалась эхом. Когда б ты мокрый плащик не сняла И влажную косу не расплела, Когда над городом не грохотал бы гром, Когда б тот день не кончился дождем.

Это стихотворение всегда вызывает у меня улыбку и легкую грусть. Кстати, у него были «домашние заготовки». Когда мы с сестрой были еще совсем маленькими и отец рассказывал нам о той первой встрече с мамой, он всегда кончал рассказ тем судьбоносным вопросом, который позже лег в основу его стихотворения:

— Ну, детишки-ребятишки, а что было бы, если бы тот потоп не состоялся?

Мы молчали, смущенные и испуганные таким странным вопросом, и тогда он отвечал себе сам:

— Тогда мы бы с мамой не встретились и вы бы у нас не родились!

И пока мы с замиранием сердца переваривали эту ужасную перспективу, он разворачивал перед нами еще более головокружительный сюжет:

— Или нет — вы родились бы, но у других людей. И тогда это были бы не вы!

К нашему счастью, тот дождь хлынул, и та встреча состоялась, и после этого мои отец и мать начали встречаться регулярно, уже независимо от капризов погоды. Вскоре он привел ее в дом своей матери, бабушки Ципоры, которая жила в так называемом «Втором рабочем квартале» иерусалимского района Кирьят-Моше. Там мама познакомилась с папиным младшим братом Мордехаем. Ему было тогда восемнадцать. Я рассказываю об этом по той причине, что как раз после знакомства с папиным братом Мордехаем мама послала своей сестре Батшеве письмо, в котором впервые упомянула о новом ухажере. «Я познакомилась здесь с двумя братьями, — писала она. — Оба очень умные и оба очень уродливые». Когда я недавно рассказал об этом письме дяде Мордехаю, он громко расхохотался. А Рика, его жена, внесла поправку:

— Это неправда. Ицхак вовсе не был уродливым.

Уродливый или нет, но после маминого возвращения в Нагалаль отец начал посылать ей письма, а она — на них отвечать. У мамы было тогда много поклонников среди деревенских парней — все, как на подбор, высокие и сильные, светловолосые и голубоглазые («или наоборот», — замечал позже отец со снисходительностью победителя), но переписка между Иерусалимом и Нагалалем становилась все энергичней, а уж в эпистолярном искусстве с отцом не мог бы потягаться ни один из маминых поклонников во всей Изреельской долине.

Как я уже говорил, отец был тогда учителем, и, когда в школах начались летние каникулы, он написал маме, что планирует навестить своих родственников в Эйн-Хароде, Гинносаре и Кфар-Иехезкеле, и спросил, может ли он заглянуть по дороге в Нагалаль. Когда он появился у нас — обгоревший с непривычки, с красной шелушащейся кожей, — выяснилось, что большую часть пути он нарочно шел пешком, рассчитывая немного загореть и поупражнять мышцы, чтоб не предстать перед маминой семьей во всей своей неприглядности — этакий городской очкарик, типичный бледный, тощий и слабосильный «тилигент».

Ему, однако, не суждено было произвести хорошее впечатление. Он заявился в Нагалаль в самый неподходящий момент, продемонстрировав этим полное непонимание образа жизни и привычек семьи, к которой ему предстояло присоединиться. Он прибыл в пятницу утром, в канун Большой Уборки! И это его неведение породило еще одну ужасную ошибку: он не обогнул дом, а постучал прямо в переднюю дверь и вошел через нее еще до того, как бабушка Тоня успела крикнуть свое заветное: «Вокруг! Со двора!»