Анти-Popper: Социальное освобождение и его друзья

Мы уже многократно говорили о том, что ни один из тезисов, даже если он взят из «Капитала», не исчерпывает весь марксизм. Но в данном случае эта посылка выведена Поппером из знаменитой цитаты о том, что тенденция развития капиталистического накопления ведет к экспроприации экспроприаторов. Из этой цитаты совершенно не следует, что невозможно частичное реформирование капитала в той или другой форме. Более того, в других работах Маркс прекрасно показывал — и это известный тезис марксизма о диалектики реформ и революций, — что такое реформирование возможно и полезно для дела эмансипации человека. Эти идеи были развиты и в работах последующих марксистов. Так что Карлу Попперу, видимо, не стоит приписывать Марксу того, чего у него нет.

Точно так же не следует приписывать ему утверждения, что неизбежность социальной революции он выводит из теории возрастания богатства одних и нищеты других. Как я только что показал, социальные революции выводятся Марксом из гораздо более сложного комплекса событий, не менее важно и то, что социальные революции для Маркса — отнюдь не только революции, которые приводят к победе социализма; социальные революции — это еще по крайней мере буржуазные революции, и у Маркса существует целая серия работ, в которых тщательно проанализированы именно буржуазные революции, их содержание, их прогрессивная роль, их внутренние противоречия. Поппер не случайно «забывает» об этом, поскольку для него социальная революция есть невозможное, или уж, по меньшей мере (и здесь еще одно из противоречий этого автора), крайне нежелательное и негативное явление. Однако при этом сказать, что буржуазные революции, в том числе имевшие форму гражданской войны (например, война за независимость США), являются негативным явлением и что более предпочтительным, с его точки зрения, был бы эволюционный путь развития капитализма (как, например, в России или в Германии), я думаю, Поппер бы не решился. Из его высказываний достаточно очевидно, что именно те страны, где происходили радикальные революционные сдвиги, в том числе имевшие форму национально-освободительных или гражданских войн, начиная от борьбы гезов, включая США, Англию, Францию, — это примеры как раз успешного развития капитализма в странах, которые в наибольшей степени продвинулись по этому пути в XVIII–XIX вв. В этой связи не могу не процитировать вывод Поппера:

«Итак, Марксово пророческое доказательство и в радикальном, и в умеренном его вариантах — невозможно ни исправить, ни защитить» (с. 183).

Я привел здесь эту цитату не для того, чтобы каким-то образом комментировать, а для того, чтобы просто упомянуть о стиле этого автора. Для него крайне характерно использование менторского, поучающего тона, выражающего абсолютную самоуверенность и абсолютную некритичность, в том числе по отношению к своим положениям. Я не разу не встретил у Поппера сколько-нибудь серьезного самокритичного взгляда или признания собственной ограниченности. Этот автор пишет примерно так, как писал небезызвестный и, наверно, ненавистный и ему (не только нам) автор — Иосиф Сталин.

Этот поучающе-догматический тон пронизывает всю его работу. В отличие от Поппера, Маркс (да и последующие марксисты) были всегда весьма самокритичны, смело указывали на свои недоработки, незавершенность, открытость теории.

Ниже, подводя некоторые итоги и характеризуя работу Поппера в целом, я постараюсь показать, что это отнюдь не случайно.

А теперь давайте обратимся к одному из наиболее сложных вопросов — о социальной революции и насилии, которому Поппер уделяет немало внимания.

В марксистской доктрине есть два взаимосвязанных неясных момента, и оба они важны. Во-первых, это неопределенное, двусмысленное отношение к насилию, вытекающего из историцистского подхода к общественным явлениям. Во-вторых, марксисты очень неопределенно высказываются о «завоевании пролетариатом политической власти»… Эти две неясности марксистской доктрины я могу кратко назвать двусмысленностью в понимании насилия и двусмысленностью в понимании захвата власти. Обе они порождены не только историцистским подходом, но и марксистской теорией государства. Если государство по сути своей является тиранией какого-то класса, то, с одной стороны, насилие дозволено, а с другой — диктатуру буржуазии можно заменить только диктатурой пролетариата. В этом случае забота о формальной демократии просто теряет исторический смысл. Кроме того, по словам Ленина, «демократия есть… лишь один из этапов по дороге от феодализма к капитализму и от капитализма к коммунизму» (с. 183–184).

Слава богу, в дальнейшем Попперу хватает ума добавить к этой цитате еще ряд положений по поводу того, что марксисты считали применение насилия лишь крайним средством, которое можно использовать, только если не удастся победить в революции демократическим путем. Более того, он приводит положения Энгельса, которые показывают, что именно в этом состояла основная идея марксистов. Я бы хотел подчеркнуть этот тезис, поскольку только одна цитата, используемая Поппером, еще не говорит о сути позиции марксизма по этому вопросу. А суть как раз и состоит в том, что задачей для пролетариата и других революционных сил является борьба за максимально полное развитие демократии, поскольку даже в условиях существующего классового общества и господства буржуазии все-таки все больше и больше полномочий удается перераспределить в пользу граждан.

Более того, известны положения из работы «Гражданская война во Франции» Маркса и из ленинской работы «Государство и революция» о том, что последовательно и полностью проведенная в жизнь буржуазная демократия означала бы, по сути дела, первый шаг к демократии будущего общества и отмиранию государства. В этой связи я хотел бы подчеркнуть еще раз, что марксизм есть последовательный демократизму во всяком случае, в его научной версии (здесь мы затрагиваем вопрос о практике «реального социализма»).

Поппер очень тщательно анализирует тактические соображения Энгельса о возможности предоставить буржуазии первый шаг к использованию насилия против демократически победивших трудящихся. Мне не очень хочется входить в тщательную полемику с Поппером по этому вопросу, поскольку он от стратегических вопросов о важности демократии для пролетариата переходит здесь к проблемам тактики. Поппер утверждает: если пролетариат первым не начнет применять насилие, то в этом случае буржуазия наверняка победит, а так как пролетариат и его политические представители не хотят, чтобы буржуазия наверняка победила, они все-таки должны будут первыми использовать насилие против капитала. Поппер не принимает во внимание, что проблема здесь не в тактике и даже не в том, кто первым начнет стрелять. Вопрос в другом, — в том, что пролетариат не начнет стрелять первым или, во всяком случае, с теоретической точки зрения, с точки зрения доктрины марксизма, использование насилия первым для пролетариата не только не необходимо, но и вредно. Это связано с пониманием марксизмом диалектики демократии.

Для марксизма демократия — это развитие формальных механизмов, которые тем не менее позволяют частично использовать реальные политические механизмы на пользу пролетариата. Поэтому, если пролетариату удается демократическим путем изменять общественные отношения, то он это будет делать до последнего. Другое дело, что в этих условиях весьма вероятно, что буржуазия пойдет на применение насильственных мер. Но как показал опыт, в большинстве случаев пролетариат первым не стреляет. Если даже оставить в стороне старые споры по поводу того, кто начал первым гражданскую войну — большевики или контрреволюционные силы, включая «демократические» страны Антанты, и посмотреть на новейший опыт, то события в Чили показывают, что именно поддерживаемые «демократическими» Соединенными Штатами фашистские силы пошли на антигосударственный переворот тогда, когда силы социализма стали побеждать и развиваться вполне демократическим путем. Это классический пример, демонстрирующий реальную диалектику демократии и борьбы за социализм; здесь хорошо видно, как действуют силы, защищающие капитал, и как — трудящихся.

В этой связи не могу не отметить любопытную деталь из авторского «Послесловия для российского читателя». Поппер упоминает о том, что многое в его личных взглядах изменилось после того, как была расстреляна демонстрация левых, в которой он участвовал (или собирался участвовать?). При этом он не упоминает — кем, почему и как она была расстреляна. Этот тезис он использует только для того, чтобы показать опасность привлечения людей к акциям, которые могут привести к жертвам. Но ведь Поппер прекрасно знает, что в мирные демонстрации рабочих первыми стреляли представители власти: вспомним расстрел демонстрации 9 января 1905 г. в России, расстрелы многочисленных демонстраций рабочих, в том числе в Западной Европе, и, наконец, ельцинский расстрел Парламента в 1993 г. Этот опыт многогранен и достаточно убедителен, и не случайно поэтому сам Поппер пытается его попросту проигнорировать.

Не могу не процитировать большой отрывок с семью признаками демократии, которые Поппер использует для критики марксистской теории.

«(1) Демократию нельзя сводить к власти большинства, хотя институт общих выборов является наиболее важным ее элементом. Ведь большинство может править и тираническими методами. (Большинство людей, рост которых меньше б футов, может решить, что меньшинство людей ростом выше б футов должно платить все налоги.) При демократии власть правящих сил должна быть ограничена. Критерий демократии состоит в следующем: при демократии народ может сместить правительство без кровопролития. Таким образом, если те, кто обладает властью, не охраняют социальные институты, обеспечивающие меньшинству возможность производить мирные изменения, то их правление является тиранией.

(2) Необходимо различать всего две формы правительств, а именно — правительства, имеющие упомянутые в первом пункте институты демократии, и все остальные, т. е. тирании.

(3) Истинно демократическая конституция должна исключать только один тип существующей системы — те изменения, которые могли бы представлять опасность для ее демократического характера.

(4) При демократии полная правовая защита меньшинства не должна распространяться на тех, кто нарушает закон, и особенно на тех, кто подстрекает других к насильственному свержению демократии.

(5) Политика формирования институтов защиты демократии всегда должна проводиться в предположении, что возможны скрытые антидемократические тенденции как среди правящих, так и среди подчиненных.

(6) Если разрушается демократия, то нарушаются все права. Если при этом за подчиненными и сохраняются какие-то экономические преимущества, то они сохраняются только из милости.

(7) Демократия обеспечивает прекрасное „поле сражения“ для любой разумной реформы, поскольку она допускает проведение реформ без применения насилия. Однако, если при проведении каждого „сражения“ на этом поле боя не придается первостепенного значения сохранению демократии, то скрытые антидемократические тенденции, которые всегда имеют место (и которые апеллируют к тем, кто страдает под гнетом цивилизации, как я выразился в главе 10), могут привести к падению демократии. Если этот принцип еще не понят, то нужно бороться за его ясное понимание» (с. 187–188).

Здесь необходим целый ряд важных комментариев. «При демократии народ может сместить правительство без кровопролития». На самом деле это крайне двусмысленная формулировка. Вы прекрасно знаете, господин Поппер, что в большинстве случаев правящий класс будет защищать свою власть от побеждающих социалистических сил путем насилия, и в этом случае никакие демократические механизмы не могут помочь побеждающим социалистическим силам удержатся у власти, что в полной мере продемонстрировал пример расстрела демократического правительства Альенде Пиночетом. Не будем забывать о том, что за формальной демократией скрывается реальная гегемония капитала, что было показано при анализе предыдущих материалов и что на практике доказано многократно во многих странах.

Что касается третьего пункта («конституция должна исключать только один тип изменения системы, а именно, тот, который изменяет его демократический характер»), то в этой связи хотелось бы задать вопрос, наверное, риторический, автору этого положения: если предстоит углубление демократии, ее развитие, считаете ли вы возможным в этом случае реформирование системы? В частности, достаточно известно, что многие подвижки в современном мире требуют развития так называемой низовой демократии и самоуправления, которые, в конечном итоге, могут привести к ликвидации той демократической формы, которую вы проповедуете, а именно парламентской системы.

В защите именно нынешней модели автор подчас доходит до цинизма и даже упоминает о том, что для демократии достаточно двух одинаковых партий, где одна будет взаимодействовать с другой просто для того, чтобы сохранить некоторую оболочку формального противопоставления и иметь видимость оппозиции, которая будет осуществлять контроль. Я думаю, что в упомянутый выше пункт Карл Поппер вкладывает единственный смысл: нужна конституция, которая сохранит господствующую социально-экономическую систему и адекватные ей политические институты.

Любопытно также, что демократию в строгом смысле слова Поппер определяет гораздо более убого и ограниченно, чем даже «Декларация прав человека» 1948 г. и многие демократические конституции тех стран, которые он приводит в качестве примеров. И это не случайно.

В целом, выделив эти пункты, Поппер и не пытается их обосновывать — ни эмпирически, ни какими-либо серьезными теоретическими, фундаментальными соображениями. Единственное обоснование — его собственное мнение, что так возможно преодолеть тиранию и другие негативные последствия. При этом он отнюдь не задается вопросом, который, наверно, был бы вполне в стиле попперовской логики: а кто сказал, что не может быть другого способа обеспечить представительство интересов граждан, кроме той модели демократии, которая здесь представлена?

Важно, что Поппер приписывает марксизму стремление вызвать у рабочих подозрительность по отношению к демократии (см. с. 188), стремление обвинить демократию во всех бедах и показать, что никакие реформы невозможны, а единственный способ улучшения положения дел — полное завоевание политической власти при игнорировании роли демократии как возможности для смягчения противоречий.

Здесь опять марксизму приписывается целый ряд положений, которые на самом деле характерны (и то лишь отчасти) для его сталинской версии. Марксизм, напротив, призывает рабочих к последовательному развитию демократии, показывая при этом ограниченность существующих буржуазных форм демократии, показывая, что за ними в действительности скрывается экономическая и социально-политическая власть капитала и что именно поэтому они недостаточны, что демократии должно быть больше и в перспективе она должна стать другой. Но Поппер здесь переворачивает логику марксизма с ног на голову. Вместо того, чтобы показать, что марксизм требует развития существующих форм демократии и их углубления, он пытается приписать марксизму стремление уйти от этой демократии, что, в лучшем случае, может иметь отношение к сталинской версии марксизма.

Точно так же никогда марксизм не обвинял демократию во всех бедах; он характеризовал демократию как одну из возможных политических форм, причем форму гораздо более благоприятную, чем любые другие, для развития политических процессов в рамках буржуазного общества. Обвинять демократию в бедах капитализма, с точки зрения марксизма, по крайней мере было бы глупо. Другое дело, что марксизм показывает ограниченность демократических систем в рамках капитализма, но это совершенно иной акцент.

По поводу трактовки Поппером проблемы революции и реформ — мне бы не хотелось повторяться — марксизм считал необходимым и возможным развитие реформ как важнейшего условия для продвижения к новому будущему обществу, в том числе как создание более полных предпосылок для того, что Поппер называет полным завоеванием власти.

Еще одно любопытное соображение:

«Если же такие средство (Политические забастовки. — А. Б.) применяются как наступательное оружие, то это приводит к усилению антидемократических тенденций в стане противника, поскольку такие акции делают демократию явно недееспособной…. Применение рабочими любых форм недемократического давления (Речь, конечно, идет о таком „антидемократическом“ средстве, как политическая забастовка. — А. Б.) приведет, вероятнее всего, к аналогичным или даже антидемократическим контрдействиям со стороны противника, спровоцирует движение, направленное против демократии. Причем, антидемократические действия со стороны правящих сил, разумеется, намного серьезнее и опаснее, чем аналогичные действия со стороны управляемых (Выделено мной. — А. Б.)» (с. 190).

В этом утверждении Поппер фактически показывает свою действительно классовую позицию: он считает возможными и, более того, необходимыми для защиты существующей системы наступательные активные действия со стороны правящих сил, а сколько-нибудь активные, в том числе демократически активные, действия со стороны рабочих он считает не только нежелательными, но и провоцирующими фашизм. Фактически он показывает здесь, что буржуазная демократия не способна обеспечить защиту капитала при ее последовательном развитии и что, поэтому, капитал готов идти на разрушение демократии, если это будет необходимо для сохранения его экономического господства.

Докажем это положение. Политическая забастовка, гражданское неповиновение — это демократические меры, которые зафиксированы как право трудящихся в конституции большинства социал-демократических стран (кстати, Поппер «забывает» это подчеркнуть). Это действительно наступательная мера, которая позволяет пролетариату демократическим путем двигаться к изменению не столько политической формы, сколько как раз экономического содержания, а именно — власти капитала. Что говорит по этому поводу Поппер? Что в этих условиях правящий режим наверняка пойдет на ограничение демократии и на любые меры (он намекает на фашизм) для того, чтобы сохранить свое господство. Давайте немного иначе сформулируем это утверждение. Если капиталу для сохранения своего господства и власти в условиях угрозы этой власти со стороны пролетариата, использующего последовательно демократические методы, надо пойти на отмену демократии, он пойдет на это, чему примером были и победа фашизма в условиях резкого усиления левых в Испании, Италии, Германии, и примеры прямого свержения демократической системы в Чили, и многие другие шаги, доказывающие, что капитал легко идет на ограничение демократии, когда иными методами он не может остановить наступление трудящихся, использующих демократические меры для своей борьбы.

Так что господин Поппер в этом заключительном пассаже главы, посвященной диалектике демократии и насилия, фактически расписался в том, что не пролетариат, а капитал является социальной силой, готовой использовать насилие и антидемократические методы, и единственное, на что он способен, — призывать не совершать против капитала никаких действий, дабы не будить эту «спящую собаку».

2.3. Капитализм

Глава «Капитализм и его судьба», с точки зрения профессионального политэконома-марксиста, демонстрирует предельную слабость Поппера как теоретика, и потому подробно полемизировать с автором по этому вопросу не имеет смысла. Я ограничусь лишь несколькими тезисами.

Во-первых, в крайне примитивном виде трактуется проблема эксплуатации: фактически Поппер всю проблему сводит к обнищанию пролетариата. В дальнейшем, пытаясь показать механизм прибавочной стоимости, Поппер вообще допускает целый ряд теоретических «ляпов». Первый из них касается непонимания связи трудовой теории стоимости и двойственного характера труда с теорией эксплуатации Маркса.

«Идея так называемой трудовой теории стоимости, заимствованная Марксом у его предшественников (в частности, он ссылается на Адама Смита и Давида Рикардо) и приспособленная для его целей, достаточно проста. Если вы нанимаете плотника, вы платите ему за время работы. Если его спросить, почему эта работа дороже другой, он скажет, что она требует больших затрат труда. В дополнение к оплате труда вы должны, разумеется, оплатить и лесоматериалы. Однако если посмотреть на ситуацию более внимательно, то окажется, что вы косвенным образом платите за труд, вложенный в посадку, вырубку, транспортировку, обработку леса и т. д. Такой анализ приводит к общей теории, согласно которой плата за работу или любой приобретенный товар должна приблизительно соответствовать количеству затраченного труда, т. е. количеству рабочего времени, необходимого для производства этого товара» (с. 198).

Определение трудовой теории стоимости вообще заслуживает «неудовлетворительно» на экзамене не только у профессионалов-экономистов, но даже в техническом вузе. В ряде случаев он и саму проблему эксплуатации сводит исключительно к тому, что рабочие в условиях безработицы проигрывают при конкуренции с капиталом. Но на самом деле суть Марксовой концепции эксплуатации, основанной как раз на трудовой теории стоимости, состоит в том, что рабочий получает лишь часть создаваемого им богатства в виде оплаты стоимости его рабочей силы, что это является правилом для капитала, независимо от того, присутствует или отсутствует безработица; безработица может лишь способствовать некоторому перераспределению необходимого продукта в пользу капитала и снижать цену рабочей силы, но не влиять на саму суть отношений эксплуатации. Собственно, сила Марксового закона прибавочной стоимости состоит прежде всего в том, что он показал: даже в условиях эквивалентного обмена между наемным работником и собственником первый своим трудом создает всю новую стоимость, получая лишь ее часть, равную стоимости рабочей силы.

Как я уже сказал, политэкономический раздел в критике Поппером марксизма является одним из самых слабых, что проявляется, в частности, в упомянутой мной ограниченной и во многом просто неправильной трактовке теории стоимости и эксплуатации. Чего стоит, например, такой пассаж:

«Однако если для объяснения результатов действия закона стоимости достаточно сформулировать законы спроса и предложения, то теория трудовой стоимости вообще не нужна, какой бы надежной она ни казалась с первого взгляда (хотя, я думаю, она таковой и не является) (Выделено мной. — А. Б.)» (с. 203).

Здесь Поппер фактически попросту не смог понять, почему объяснить эксплуатацию без трудовой теории стоимости в системе Маркса невозможно. Кроме того, тезис о том, что для описания закона стоимости достаточно понимания соотношения спроса и предложения, очень точно характеризует его поверхностно-прагматический подход к науке вообще и к политико-экономической теории в частности. В данном случае Маркс ставит вопрос, существующий еше со времен Аристотеля, о природе тех общих отношений, которые лежат в основе обмена товаров, и дополняет его новыми принципиально важными положениями: о внутренних противоречиях, которые являются источником развития товарного производства, о механизме превращения отношений товарного производства в отношения наемного труда и капитала и о дальнейшей эволюции.

Не разобраться в этой схеме Маркса мог только не слишком добросовестный исследователь, поскольку она оказывается доступна, как показывает опыт моих коллег — от Егора Гайдара до последовательных марксистов, — даже для студентов 1–2 курса экономического факультета МГУ советской поры, не говоря уже о серьезных ученых. В данном случае речь идет о том, что Поппер, следуя одной из самых примитивных версий позитивизма, фактически видит единственную задачу науки в том, чтобы описать некоторые явления, даже не ставя задачу понять механизм функционирования системы, как это делают, например, современные разновидности теории предельной полезности. Он в этом смысле уподобляется средневековому крестьянину, которому знания о том, что Земля — шар и что она вращается вокруг Солнца, действительно были абсолютно не нужны и даже вредны; и в этом смысле он вполне разумно считал, что Джордано Бруно, Галилею и всем остальным надо в лучшем случае заткнуть глотку, а в худшем — отправить их на костер. Я, правда, не думаю, что Карл Поппер собирался предложить аутодафе для марксистов, но его достаточно поверхностные теоретические взгляды проявляются здесь в полной мере. Именно вследствие этого он предлагает чуть ниже вообще элиминировать теорию стоимости и прибавочной стоимости для того, чтобы объяснить проблему эксплуатации и, как он пишет, избыточного населения.

На самом деле Марксова теория безработицы заключается не в фиксации данного феномена — это было известно и до Маркса; здесь никакой научной прозорливости не требуется, да и критиковать его в этом смысле не за что. Идея марксизма состоит в том, чтобы показать, как из законов рынка, точнее — лежащих в его основе товарных отношений, вытекает необходимость развития капитала; что этот последний предполагает наличие отношений эксплуатации, изначально абстрагируясь от того, есть или нет безработица; как затем из анализа относительной прибавочной стоимости, предполагающей рост производительности труда и органического строения капитала, выводятся феномены воспроизводства капиталистической системы и, в частности, безработица и тенденции относительного и абсолютного обнищания пролетариата, которые единственно и видит Поппер.

В этом смысле завершающую часть очерка о капитализме Поппер излагает в стиле самых примитивных сталинских учебников. Цитировать здесь нет необходимости, читатель сам может обратится к с. 220–221. Единственное, на чем мне хотелось бы остановиться, — это вывод, которым заканчивает автор: «Негласный принцип, в соответствии с которым действуют коммунисты: „Чем хуже — тем лучше, поскольку нищета приблизит начало революции“, вызывает у рабочих подозрение».

Этот оборот годится лишь как наиболее примитивная форма сталинистской пропаганды. Ни один серьезный ученый-марксист, а мы сегодня размышляем прежде всего о марксизме как теории в ее развитии, никогда не ставил и не мог поставить задачу максимального обнищания пролетариата для того, чтобы затем это вызвало социальную революцию. Я еще раз хочу напомнить: теория социальной революции марксизма выводится не из того, что пролетариат нищает и растет безработица. Это одна из возможных предпосылок (подчеркну это!) социального взрыва, и не более того. Необходимость социалистической революции выводится из объективных законов развития капитализма, среди которых и рост производительности труда, и обобществление, и многое др. Более того, марксисты, в том числе в своих политических работах, посвященных тактике и стратегии деятельности левых социалистических и коммунистических партий, постоянно подчеркивали, что борьба за рост благосостояния пролетариата, за реформы, которые обеспечивают частичное участие работников в управлении, за более справедливое, дающее большие права работникам трудовое законодательство, за 8-часовой рабочий день и т. д., является альфой и омегой, абсолютной необходимой задачей для левых.

Марксизм теоретически показал, почему это именно так. Он показал, что пролетариат как класс, освобождающий не только себя, но и общество, должен обладать свободным временем, должен обладать способностью к социальному творчеству (а для этого надо набираться опыта, участвуя в социал-реформистских движениях), что развитие низовой демократии создает предпосылки для более мирной и эффективной победы социалистических сил. В заключительной части работы будет специально показано, почему и как рост свободного времени, ограничение рабочего дня и некоторое повышение благосостояния являются необходимыми материальными предпосылками ассоциированного социального творчества.

Глава 21 посвящена, главным образом, проблемам накопления и цикла, и анализировать ее просто неинтересно, потому что здесь Поппер ограничивается весьма поверхностными и немногословными замечаниями, в то время как за этим блоком проблем (анализом Маркса цикла, тем, что из этого следует и каковы возможные последствия перенакопления капитала) стоит огромный пласт серьезных экономико-теоретических работ (в том числе — не- и антимарксистских), и этот спор гораздо более интересен и профессионален, чем это представляется Попперу. Поэтому адресую заинтересованного читателя к работам экономистов-марксистов, начиная с Ленина, Туган-Барановского, Гильфердинга, Розы Люксембург, включая целый ряд ученых середины XX в. и заканчивая книгами по динамике капитализма Д. Робинсон и Эрнста Мандела. Один из наиболее интересных примеров — дискуссия «Кембридж — Кембридж», где сторонники синтеза марксизма и посткенсианства, с одной стороны, и неолиберальной экономической теории — с другой, пытаются показать природу капитала и закономерности его воспроизводства и аргументируют ту или иную позицию в споре о справедливости экономической теории Маркса.

2.4. Этика

Глава 22 «О моральной теории историцизма» названа так несколько странно неслучайно. Здесь, по сути дела, речь идет об этической теории Маркса, но не только. В данном случае Поппер занимает достаточно двойственную позицию, в чем он, в общем-то, и сам отдает себе отчет. С одной стороны, он многократно расшаркивается перед Марксом в том смысле, что он понимает нравственность позиции самого Маркса. Он достаточно справедливо показывает, что Маркс в своих работах и объективно, и субъективно никогда не был моралистом, но тем не менее в работах Маркса имеется некоторая этическая составляющая. Есть тезисы, с которыми действительно можно согласиться. К их числу относятся, например, следующие:

«Маркс не восставал против богатства и не славил бедность. Он ненавидел в капитализме не накопление богатства, а его олигархическую сущность. Капитализм вызывал у него отвращение, потому что богатство в этой системе подразумевает политическую власть в смысле власти над другими людьми, потому что рабочая сила превращена в товар, т. е. люди должны продавать себя на рынке труда. Эта система была ненавистна Марксу тем, что напоминала рабство… Маркс, как я полагаю, избегал подобного изложения теории морали, так как терпеть не мог проповедей. Испытывая глубокое недоверие к моралистам, которые обычно проповедуют трезвость, а пьют вино, Маркс не был склонен формулировать в явном виде свои этические воззрения. Принципы человеколюбия и порядочности были дм него вещами само собой разумеющимися, не требующими обсуждения. (Ив этой сфере он оставался оптимистом.) Он обрушивался на моралистов, потому что видел в них льстивых апологетов общественного строя, который считал безнравственным. Он критиковал поклонников либерализма за их самодовольство, за отождествление ими действительной свободы с формальной свободой, которая существовала в рамках системы, уничтожавшей действительную свободу. По сути дела, в этом выразилась его любовь к подлинной свободе. Более того, несмотря на свое тяготение как философа к холизму, он безусловно не был комективистом, ибо полагал, что государство со временем „отомрет“. По моему убеждению, Маркс, в сущности, исповедовал веру в открытое общество (Выделено мной. — А. Б.)» (с. 229, 230).

В данном случае трудно сказать, что Поппер в этих идеях разделяет, а что нет. Возникает такое ощущение, что здесь Поппер фактически солидарен с Марксом, неслучайно он приписывает ему «веру» в открытое общество. И Поппер здесь, как ни странно, прав, но только в одном смысле. Если под открытым обществом понимать последовательную реализацию либеральных ценностей и ценностей демократии (что на абстрактном уровне, пожалуй, Поппер бы поддержал), то Маркс действительно всегда был последовательным сторонником открытого общества как (и здесь начинаются отличия Маркса от Поппера и других теоретиков «открытого общества») одной из стадий на пути движения человечества к «царству свободы», а именно такой, где негативная свобода, «свобода от», развивается в большей степени, нежели во всех предыдущих социально-экономических, социально-политических и духовных системах.

В этом смысле Маркс был и все марксисты будут сторонниками максимально полного развития прав и свобод человека и демократических институтов. В этом смысле Маркс и все марксисты всегда были и будут последовательными гуманистами, в отличие от сталинистских мутаций марксизма. Но это, к сожалению, не все, о чем следует вести речь в связи с попперовской трактовкой этики Маркса. Во многих случаях здесь необходима серьезная полемика. В частности, это касается тезиса об активизме марксизма:

«В ряде ранних сочинений Маркс особо выделяет требование, чтобы люди проявляли себя в действиях. Эта его позиция, которую можно назвать активизмом, наиболее четко сформулирована в последнем из его „Тезисов о Фейербахе“: „Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его“» (с. 232).

«Глубокая пропасть разделяет активизм и историцизм Маркса, и эту пропасть еще более углубляет его доктрина, согласно которой мы должны подчиниться чисто иррациональным силам истории. Ведь раз он осудил как утопические любые попытки применить разум для разработки проектов будущего, то выходит, что разум не может играть какую то ни было роль в созидании более разумного мира. Я убежден, что подобную точку зрения отстоять невозможно и что она неизбежно ведет к мистицизму» (с. 232).

Здесь мы вновь должны будем вернуться к тому, с чего начали нашу критику Поппера — к непониманию им философии истории марксизма как диалектического единства отношений отчуждения, которые подчиняют человека внешним, стоящим над ним силам экономической и социальной жизни, силам духовного и политического угнетения, с одной стороны, и активной социальной ролью человека как творца истории — с другой. Я достаточно подробно выше комментировал Марксову трактовку так называемой «родовой сущности человека», которая показывает, что человек есть деятельностное существо, что эта генетически всеобщая черта человеческой деятельности, проявляющаяся в непосредственных или превращенных формах, присуща каждому человеку и человеческому сообществу в целом. Более того, человек является «социальным животным», выражаясь языком XIX в., которое способно не только осуществлять производственную деятельность, т. е. быть активным в сфере производительных сил (это уже язык марксизма), но и быть активным в сфере социально-экономических, социально-политических и духовных отношений, сознательно воздействуя на происходящие в обществе процессы.

Другое дело, что при этом деятельность отдельной личности может играть очень ограниченную или достаточно значительную роль (впрочем, к проблеме роли личности в истории Поппер не обращается, и она остается за рамками нашей дискуссии). Но то, что реальные качественные изменения в истории невозможны без активного действия масс, в той или другой степени осознанного (кстати, тоже сложнейшая и очень важная проблема, которую Поппер не ставит, но которую мы поставим в конце книги), — это аксиома марксизма. Неспособность Поппера соединить эти два полюса в рамках единой философии истории и понять, что именно так они соединены в работах и Маркса, и последующих творческих марксистов, неслучайна. Это в полной мере характеризует, во-первых, плоско-формальный метод самого Поппера; во-вторых, его ориентацию на филистера, для которого понимание закономерностей диалектического развития и сложной теоретической модели, основанной на методе восхождения от абстрактного к конкретному, является «терра инкогнита».

Пожалуй, наиболее интересный объект для полемики — то, что Поппер называет историцистской теорией морали Маркса. Пересказывая Маркса, он приписывает ему следующую позицию:

«…поскольку любое решение „морально“ лишь относительно некоторого принятого ранее кодекса морали, мое основополагающее решение вообще не является „моральным“ решением. Вместе с тем оно есть научное решение. Ведь мне, как обществоведу, нетрудно представить себе картину надвигающихся событий. Я в состоянии понять, что буржуазия и вместе с ней ее система морали обязательно исчезнут. Я сознаю неизбежность такого развития событий. Попытка противиться ему была бы безумием, точно так же, как было бы безумием пытаться действовать вопреки закону тяготения. Вот почему я сделал решающий выбор в пользу пролетариата и его морали. И это решение основано только на научном предвидении, на научно-историческом пророчестве» (с. 235).

В данном случае Поппер отдает должное довольно традиционной трактовке этической теории марксизма, в соответствии с которой, на его взгляд, нравственно все то, что отвечает интересам пролетариата. Пожалуй, эта идея восходит не столько к работам самого Маркса, сколько к одной из фраз в одной из работ Ленина, которая на самом деле тоже далеко не исчерпывает ленинской постановки вопроса, не говоря уже о марксизме в целом. Но прежде чем прокомментировать эту позицию, я хочу добавить еще ряд цитат, в которых Поппер пытается дать свое представление о нравственной теории марксизма:

«Этот принцип таков: „Живи согласно морали будущего!“ или „Усвой нравственные принципы тех, чьи действия наиболее полезны для созидания будущего!“» (с. 236).

«…Рассматриваемая нами историцистская теория морали является не чем иным, как еще одной разновидностью этического позитивизма, так как утверждает, что право на стороне будущей силы (coming might is right). Будущее здесь замещает настоящее — только и всего. А на практике это теория означает невозможность моральной критики будущего порядка вещей, поскольку этот порядок определяет действующие нравственные критерии. Различие между „настоящим“ и „будущим“ не является в данном случае принципиальным — это лишь вопрос о сроках» (с. 237).

«Я уверен, что если бы Маркс принял во внимание эти подводные камни историцистской теории морали, он отрекся бы от нее. Есть множество высказываний и множество поступков Маркса, доказывающих, что вовсе не научные взгляды, а нравственный порыв, желание помочь угнетенным, стремление освободить бессовестно эксплуатируемых, несчастных рабочих склоняли его к социализму. Я не сомневаюсь, что именно в этом нравственном призыве заключен секрет воздействия его учения» (с. 238).

На этом, пожалуй, следует остановиться подробнее, поскольку для марксизма теория человека (кстати, любопытно, что Поппер не заметил таковой в работах Маркса, а именно — теории человека как целостного родового существа, отчуждения его человеческих качеств в условиях «царства необходимости», в частности капитализма и т. д.) требует предельно диалектического рассмотрения. Ее суть состоит в том, что Маркс, с одной стороны, выделяет общечеловеческие, в строгом смысле слова, ценности, присущие человеческому сообществу как целостному организму и восходящие к природе человеческой деятельности, к тому, что, как уже говорилось, Маркс и вслед за ним в своих комментариях Лукач и другие марксисты называли «родовой сущностью человека».

На самом деле об этом писали и до, и после Маркса практически все теоретики и практики-гуманисты, начиная от трактатов эпохи Ренессанса, включая огромный спектр работ гуманистов всей новой и новейшей истории и заканчивая работами Сартра, Фромма и советскими книгами по проблемам человека в философии 1960-х гг. Именно в этих гуманистических теориях раскрыта природа человека и те ценности, которые мы сегодня называем «общечеловеческими». Другое дело, что для марксизма характерна диалектическая трактовка природы человека, а именно — проведение связи между развитием общечеловеческих этических норм, обусловленных «родовой сущностью человека», с одной стороны, и наличием социально-классовых отношений, которые трансформируют нравственные формы человеческого сообщества в этические нормы исторически-ограниченных конкретных обществ и вызывают социальное деление и противопоставление этих норм у разных классов и групп — с другой.

То, что мораль является исторически-конкретной в различных социумах, было известно задолго до Маркса. Практически все крупные церковные реформации (а ведь «заведование» религии нравственными принципами является одним из проявлений отношений отчуждения в «царстве необходимости») со времен Лютера, а скорее всего и раннего христианства, проходили и как реформации нравственных принципов. Переход к нравственным нормам христианства был значительной революцией в этике по сравнению с нравственными нормами античности. Если мы сравним конфуцианскую мораль и мораль нового времени, здесь скачок будет не менее радикальным.

Более того, на протяжении всей добуржуазной истории противопоставление нравственных норм различных религиозных течений было достаточно очевидным. При внешнем формальном сходстве (нравственно все то, что отвечает идеалам господствующей конфессии, а все то, что не отвечает ее идеалам — безнравственно) эти принципы могли вызывать прямо противоположные конкретные действия и их нравственную трактовку. Так, крестовый поход и убийство язычников было действием совершенно нравственным с точки зрения христианства и, наоборот, борьба против неверных, в том числе их убийство, было действием сугубо нравственным со стороны мусульманских завоевателей и организаторов различного рода имперских походов, скажем, той же Оттоманской империи. Противопоставление нескольких морально-этических систем, выливавшееся в оправдание предельно античеловеческих поступков — инквизиции или фундаментализма, войн и убийств — довольно известный принцип нравственного релятивизма, и приписывать его марксизму по меньшей мере было бы странно. Во всяком случае, в отличие от многих, Маркс не стал выдавать нравственные принципы данного, конкретного общества и господствующих в нем социально-идеологических (например, религиозных) сил за универсальные человеческие ценности. Напротив, он предельно честно, открыто и по-научному строго показал реальные противоречия в нравственных позициях и различных классов, и различных обществ, и различных идейных течений. Подчеркиваю, не только классовые, но социальные противоречия во всем их богатстве вызывают и противоречия нравственных норм человека.

Маркс отнюдь не считал, что нравственно то, что принадлежит силе будущего (пролетариату). Он показывал, что как раз переход к будущему есть задача (причем решаемая постепенно как на протяжении всей человеческой истории, так и в процессе качественного перехода к будущему в процессе социальных революций) движения к той общественной системе, где общечеловеческие нравственные ценности будут реализовываться в предельно адекватных, а не отчужденных формах. Вот, собственно говоря, и все, что утверждает Маркс. Если говорить проще, то человеческая история в ее социально-этическом измерении, по Марксу, есть нелинейный, зигзагообразный процесс возрастания роли общечеловеческих ценностей и относительного снижения роли антигуманных социально-нравственных императивов. Это продвижение человеческого сообщества (действительно, сугубо нелинейное) все-таки присутствует, поскольку многие принципы, ранее выдвигавшиеся гуманистами лишь как абстрактные (этические установки, сегодня включены, скажем, в Декларацию прав человека и являются, по крайней мере формально, обшепризнанными нравственно-этическими ориентирами. Задача будущего состоит в том, чтобы те отношения отчуждения, в том числе в нравственной сфере, которые господствуют сегодня, были сняты в процессе социального освобождения. Как именно — это сложнейший и интереснейший вопрос, но в любом случае речь идет не о том, чтобы нравственность, стоящую на стороне капитала как господствующей силы сегодняшнего общества, заменить на нравственность, стоящую на стороне пролетариата как силы будущего общества. В теории марксизма, подчеркиваю, такой идеи просто нет. Другое дело (и здесь мы опять обращаемся к практике «реального социализма»), что де-факто имело место объявление нравственным всего того, что соответствует задачам строительства коммунизма в конкретной стране, под руководством конкретной партии. Это было подспудно реализовано в практической этике сталинской системы. Я подчеркиваю эти существенные «нюансы», поскольку формально этическими принципами «реального социализма» были все те же нормы, которые зафиксированы в Декларации прав человека. Достаточно сравнить при этом «Моральный кодекс строителя коммунизма» и Декларацию ООН 1948 г., и мы увидим, что основные нравственные аспекты этих документов совпадают. Как ни странно, Поппер в данном случае сам соглашается с этим, поскольку отмечая те нормы, которые он считает достойными, он повторяет, как ни странно, все тот же «Моральный кодекс строителя коммунизма», который, в свою очередь, повторяет некоторые стандартные общечеловеческие нравственные заповеди. В данном случае я хочу не столько превозносить упомянутый документ хрущевской эпохи, сколько показать, что даже в условиях «реального социализма» формальная сторона этики требовала и провозглашала приоритет общечеловеческих ценностей как практического гуманизма, к реализации которого ведет социально-классовая борьба пролетариата.

Рассмотрим, насколько справедлива попперовская идея о противопоставлении морального консерватизма, морального модернизма и морального футуризма. По Попперу, они все тождественны по своей теоретической структуре, поскольку, с точки зрения нравственных позиций, они являются примерно одинаковыми. Хотелось бы отметить, что в исторической трактовке морали у Маркса присутствует иная оппозиция. Это не оппозиция консерватизма, модернизма и футуризма с точки зрения того, какую господствующую силу, какие отношения отчуждения, выражаясь языком Маркса, надо нравственно-этически оправдывать. Задачей марксизма (и теория эту задачу, мне кажется, решила) является показ того, что в каждом конкретном обществе присутствуют конкретные отчужденные формы проявления общечеловеческих моральных принципов, и конфликт общечеловеческих моральных принципов с конкретными социальными формами нравственности, в большинстве случаев противоположными этим ценностям, является одним из важнейших в этике каждого из конкретных обществ. В этом понимании эволюционных и революционных различий в этических позициях конкретных, исторически-определенных систем, в понимании исторического качественного скачка при переходе от «царства необходимости» к «царству свободы» и проявляется историзм Маркса. Пожалуй, этим и ограничимся. Если убрать слова Поппера о консерватизме, модернизме и футуризме (не знаю, он их первым придумал или нет; думаю, что нет), то остается обвинение марксизма в отрицании общечеловеческих ценностей и нравственном релятивизме, который сводится, в конечном итоге, к оправданию как нравственных любых действий пролетариата. Критику этой теории мы уже дали. При этом, мне кажется, Карлу Попперу надо было бы быть по меньшей мере чуть более скромным в своих заявлениях, ибо здесь он, как и во многих других случаях, считает собственные утверждения истиной в последней инстанции, и неизбежны сомнения, насколько нравственна такая позиция ученого. Чего стоит хотя бы следующее положение:

«Все высказанные критические замечания не противоречат предположению о том, что мы можем предсказать будущее, например на следующие пять столетий. Однако если отбросить это совершенно фантастическое предположение, то историцистская теория морали полностью лишается правдоподобия, и от нее следует отказаться. Поскольку не существует никакой пророческой социологии, которая помогла бы нам в выборе моральной системы, мы не можем переложить ни на кого, даже на „будущее“, ответственность за сделанный нами выбор» (с. 239).

Если вы достигли истинного и высшего знания и знаете, от чего надо отказываться, от чего нет и что правдоподобно и что нет, то это позиция не ученого, а позиция догматика-пропагандиста, напоминающая нечто среднее между сталинизмом и христианским догматизмом.

Еще одним пассажем Поппера, который он подчеркивает в заключительном разделе своей главы «О моральной теории историцизма», является попытка критиковать марксистскую теорию человека как ансамбля общественных отношений.

Начну с того, что Поппер, хотя и подходит близко к этому определению человека Марксом, но прямо его не использует, что тоже неслучайно: похоже, наш критик просто незнаком ни с соответствующими положениями самого Маркса, ни с серьезными работами, комментирующими этот тезис в марксизме XX в. Для того чтобы подтвердить это, адресую читателя к заключительным страницам его главы 22. Здесь же ограничусь только одним пассажем, где он рассматривает творения Бетховена и пытается показать, что, с точки зрения социальной теории человека Маркса, определить, что именно и когда именно напишет этот композитор, было невозможно: «Иначе говоря, творения Бетховена нельзя объяснить никакой конкретной совокупностью обстоятельств или факторов среды, которые доступны эмпирическому изучению, равно как и ничем из того, что мы могли бы, возможно, узнать о его наследственности» (с. 242).

В данном случае Поппер пытается довести до абсурда марксистскую теорию социальной природы человека, опять сведя ее к некоторому набору простых и легко фиксируемых на уровне эмпирических явлений фактов. Иными словами, Попперу, наверное, хотелось бы, чтобы Маркс написал: при наличии индустриального производства и отношений свободной конкуренции на рынке, а также наемного труда и капитала в условиях частной собственности, каждый человек должен вести себя так-то, таланты появляются тогда-то, строго по расписанию и, желательно, четко показал проценты, в которых будут писать люди математические формулы или что-нибудь еще, да к тому же и объяснить, кто конкретно, когда именно, что именно напишет. Подобная трактовка социального детерминизма, как уже было показано в начале нашей работы, является не просто упрощением, но пародией на марксизм; а любая пародия, особенно если она сделана несколько недобросовестно и тенденциозно, скорее искажает реальный объект, нежели указывает на его наиболее яркие черты. В этом, кстати, отличие хорошего дружеского шаржа от плохой карикатуры.

В данном случае речь идет именно о плохой карикатуре, поскольку Поппер фактически отказывается от основных положений Маркса, в соответствии с которыми человек действительно есть ансамбль общественных отношений, причем не просто отражающий их пассивно, но и выступающий как активный деятельностный субъект, проявляющий себя и в трудовой деятельности, и в общественных отношениях. Более того, для Маркса творческая природа человеческой деятельности есть, как уже не раз говорилось, его родовая сущность, а творчество по определению (что Маркс неоднократно акцентирует в своих работах, где он размышляет о науке, искусстве, культуре, творческой деятельности человека в целом) является феноменом, как раз отрицающим отношения отчуждения, лежащим, выражаясь языком Маркса, поту сторону отношения отчуждения и в некотором смысле независимом ог этих отношений социальной детерминации. Сила определения Маркса, что человек есть ансамбль общественных отношений, состоит в том, что она показывает: господствующие социально-экономические отношения формируют в обществе некоторый определенный господствующий тип личности, но отнюдь не в том, что говорится: конкретный гражданин Иванов или Смит будет обязательно вести себя таким-то и таким-то образом, в таких-то обстоятельствах и к такому-то сроку создаст такое-то произведение искусства или, наоборот, не создаст его. Смысл марксистской теории, в частности теории отчуждения, состоит в анализе того, как объективные экономические, социальные и духовные отношения формируют определенный социальный тип личности; основные мотивы ее поведения, ценности, господствующие в этом обществе фетиши (экономические, политические, религиозные) и т. п.; что эти исторически господствующие типы личности (а вместе с ними мотивы и ценности) исторически изменяются.

Поппер не сможет опровергнуть, например, такое утверждение Маркса, что в мире товарного производства деньги и товары, погоня за вещами и накопление денег является господствующим социальным феноменом. Безусловно, и в этом мире есть (и, с точки зрения Маркса, должны быть в силу противоречий самого рынка) личности, которые противостоят этой тенденции, выражаясь языком современных левых, современных марксистов, «плывут против течения». Но наличие господствующей тенденции к омещаниванию общества, к формированию человека, для которого деньги есть высшая ценность и мерило жизни, мне кажется, будет достаточно сложно опровергнуть на примерах сегодняшней системы. При этом марксизм показывал относительную независимость и обратное влияние и надстроечных факторов, и духовной жизни, в частности возникновение определенных духовных тенденций, которые пытаются противопоставить этому денежному и товарному фетишизму иные ценности, скажем, религиозного плана, с одной стороны, или ценности, связанные с борьбой за социальное освобождение, — с другой. Лишь в комплексе всех этих достаточно сложных теоретических воззрений можно показать сложность и богатство марксистской теории человека.

Более того, здесь обязательно надо привлечь и трактовку Марксом социальной структуры общества, поскольку для Маркса человек не есть некоторая абстракция, а есть проявление реальных социальных противоречий. Поэтому и нравственная позиция, и мотивы, и ценности поведения людей, принадлежащих к определенным социальным группам, в определенных исторических условиях будут существенно отличаться от поведения, нравственных ценностей и мотивов людей в других социальных группах и других условиях. Достаточно сравнить ценности средневекового крепостного крестьянина и современного дельца-предпринимателя или аристократа XV в. и современного активиста профсоюзного движения, чтобы понять историческую природу человека. Но мы несколько увлеклись.

Далее мне представляется важным дать критику завершающей главу «О моральной теории историцизма» тезы Поппера, которая звучит следующим образом:

«Ведь невозможно усомниться в том, что секрет его религиозного влияния заключен в его нравственном призыве, что его критика капитализма была эффективной главным образом в своей моральной ипостаси. Маркс показал, что социальная система как таковая может быть несправедливой и что если система плоха, то вся добродетельность индивидуумов, извлекающих из этой системы выгоду, есть фальшь и лицемерие, поскольку наша ответственность распространяется на социальную систему и ее институты, которым мы позволяем продолжать существовать» (с. 243).

В этом-то как раз не только можно, но и должно усомниться, поскольку развитие и влияние марксизма было связано главным образом не с тем, что эта теория оказалась привлекательной с нравственной точки зрения. Здесь важна обратная связь: она оказалась привлекательной с нравственной точки зрения для огромных масс людей, для сотен миллионов борцов за социальное освобождение, и особенно в XX в., именно потому, что эта теория вырастала из их реальных социальных общественных интересов, отвечала их социальным интересам, помогала трудящимся реализовывать те ценности, которые формировались в реальных противоречиях жизни. И вопрос здесь не в том, что бедные хотели получить нравственную теорию, помогающую им грабить богатых. В данном случае Поппер, слава богу, не сводит все к этой простейшей тезе, ибо во многих работах правых присутствует эта примитивнейшая трактовка любой социальной борьбы как бунта голодного против сытого, как попытки бедного ограбить богатого и к тому же все это нравственно оправдать.

Речь идет о другом — о том, чтобы показать, откуда и почему возникает бедность и богатство, каким именно образом и почему в силу внутренних законов общества, порождающего и бедность и богатство, можно и должно создать новое общество, в котором ценности человека, мотивы его деятельности не будут сводиться к попыткам либо добиться богатства любой ценой, либо ограбить богатого, а будут лежать по ту сторону этих противоречий. Другое дело, что при этом марксизм стоит, с нравственной и социально-политической точки зрения, на стороне угнетенных, но отнюдь не всегда оправдывает их действия и отнюдь не все их действия считает социально целесообразными и, по большому счету, нравственными. Действительная сила марксизма в том, что он стал теорией, которая помогала реальной социальной борьбе за освобождение. И отрицать это при всех противоречиях и зигзагах истории XX в., по-видимому, трудно.

Можно, правда, выдвинуть возражение: дескать, эта борьба завершена, и XXI век увенчался окончательной победой либерализма и его теоретиков. То, что это не совсем так, а по большому счету совсем не так, я постараюсь показать в позитивной части данной работы.

Наконец, обратим внимание на тезис Поппера, который завершает эту главу: «Научный марксизм умер, но выражаемое им чувство социальной ответственности и его любовь к свободе должны выжить». Во-первых, я думаю, что социальная ответственность и любовь к свободе характерны не только для марксизма, тем паче «научного». Во-вторых, вопреки предсказаниям Поппера, научный марксизм не умер; и если автор считает, что его трактат достаточен для того, чтобы убить марксизм, то он не только наивен, но еще и попросту глуп. Поэтому, мне кажется, вопрос стоит по-другому: насколько действительно жив марксизм и как теория, и как практика обновления общества. Это действительно важнейший вопрос, который мы должны проанализировать. И сделать это можно не столько при помощи теоретических размышлений, обращенных к марксизму XIX–XX вв., сколько путем развития марксизма в новом, XXI столетии, ибо только так доказывается, что эта теория (а) жива и (б) необходима. Второй тезис особенно важен, ибо доказательство жизненности будет заключаться только в одном — если мощные социальные силы нового столетия, силы именно освобождения (а с тем, что эти силы заслуживают поддержки, соглашается, пожалуй, даже Поппер, хотя скрипя зубами и с кучей оговорок) поднимут на свой щит идеи нового, соответствующего вызовам XXI в. марксизма.

Глава 3. «Крах» марксизма и «реальный социализм». Некоторые заключительные замечания

3.1. Еще раз о методе Маркса, или Поппер как слуга филистера

Суммируя замечания, разбросанные по тексту в связи с теми или другими положениями Карла Поппера, я хотел бы подчеркнуть, может быть, несколько повторяясь, но в то же время суммируя все сказанное выше: в целом эта работа, во-первых, отличается от большинства других критических трактатов, направленных против марксизма, тем, что во многих случаях Поппер понимает, что представляет собой марксистская теория, и на достаточно глубоком уровне. Это понимание распространяется далеко не на все положения, и особенно слабым Поппер оказывается в экономической теории марксизма. Но тем не менее с этим ученым все-таки можно спорить на профессиональном языке, и именно поэтому автор занялся подготовкой к публикации предлагаемых заметок.

Во-вторых, трактат Поппера имеет один несомненный плюс, отличающий его от большинства других правых критиков марксизма. В его построениях присутствуют интенции гуманизма и демократизма, которые проявляют себя, правда, весьма ограниченно и противоречиво, но тем не менее они есть, и их можно и должно использовать в полемике с крайне правыми либералами. Это касается и понимания Поппером парадокса свободы, и трактовки им проблем вмешательства государства в социально-экономические процессы с целью не допустить доминирования тех, кому принадлежит экономическая власть над теми, кто беден. Более того, Поппера отличает стремление найти рациональные зерна в теории марксизма, и хотя в конечном итоге он их перечеркивает своими заключительными тезисами, само по себе такое стремление тоже говорит о попытках научного добросовестного анализа марксизма.

В то же время в целом работа Поппера отличается тем, что она написана в расчете на человека с плоским, недиалектическим, формальным мышлением, на человека, который воспринимает науку лишь как описание и в лучшем случае первичную систематизацию фактов и способен к восприятию теории исключительно как набора полезных советов, применимых примерно так же, как правила по использованию кухонного комбайна. Если простейшая инструкция, которую он может прочесть в книге, не подходит для того, чтобы заставить действовать «кухонный комбайн», то он считает, что эта инструкция никуда не годится, и теория не заслуживает даже серьезного рассмотрения, является просто мертворожденным ребенком. Но, к счастью для нас и к сожалению для Поппера и его почитателей, мир устроен гораздо сложнее, чем кухонный комбайн, и социальная теория не может быть простейшей инструкцией по его применению. Для того чтобы понять марксизм, а вместе с тем подойти к освоению (а не только к пониманию) метода исследования реальности при помощи марксистской теории, необходимо проникнуть в ее глубины, причем сложность этой теории примерно такова, как сложность современной математики. Рассчитывать на что-то более простое в данном случае может только примитивный человек, который собирается на основе знания арифметики и ньютоновской физики построить космический корабль для межзвездных путешествий.

В тексте Карла Поппера можно найти немало подтверждений этому, и я на них указывал, но сейчас хочу напомнить, что наиболее ярким примером является трактовка Поппером марксизма как системы социальных пророчеств. Притом Поппер, казалось бы, понимает, что Маркс всего лишь стремится изучать объективные процессы и делать из этого научные выводы, причем весьма ограниченные и скромные, как мог бы сказать сам Маркс (кстати, Поппер иной раз тоже призывает к некоторой научной скромности). Но задача показать неприменимость марксизма к объяснению современного общества превалирует в данном случае над научными задачами, и, ориентируясь на своего плоско мыслящего читателя, Поппер все время навязывает марксизму идею мессианства, предсказательства, пророчества, т. е. идею, в корне чуждую не только теории, но и методологии марксизма. В этом случае, мне кажется, Поппер по-сталински трактует марксизм, ибо действительно были попытки объяснить будущее таким примитивно-пророческим образом.

Это некоторое общее замечание.

Теперь более конкретно. Для марксизма характерны следующие компоненты его метода, вне которого социальная теория марксизма не может быть ни понята, ни использована для исследования (подчеркиваю, не столько объяснения, сколько исследования реальности).

Это, во-первых, анализ реальных общественных отношений с помощью диалектики противоречий, когда исследователь видит в явлении не просто две различных стороны, но и понимает это явление и его сущность как действительное противоречие, как столкновение отрицающих друг друга феноменов, тенденций, процессов, но отрицающих друг друга при непосредственном единстве, примерно так же, как (прошу прощения за эти школьные примеры, но, видимо, анализируя книгу Поппера, по-другому объясниться просто невозможно) без соединения плюса и минуса невозможно появление электрического тока и тех процессов, которые происходят при использовании электричества для того, чтобы работал электродвигатель. Точно так же и диалектические противоречия требуют соединения противоположных сторон. Соединение плюса и минуса может вызвать короткое замыкание, если мы не научились разрешать это противоречие, если между плюсом и минусом, двумя проводками, не стоит электродвигатель, который будет вращать агрегат в стиральной машине или двигатель электровоза. Точно так же и в социальной теории мы должны: уметь (а) показать эти противоречия; (б) найти в практике те общественные (в данном случае именно общественные) механизмы, которые соединяют противоположности, порождая конфликты, классовую борьбу или движение, социальный прогресс, переход к более прогрессивным общественным системам и т. д.

Во-вторых, Карл Поппер, как я уже показал в своих промежуточных заметках, фактически игнорирует то, что марксизм есть сложная и целостная теория, основанная на методе восхождения от абстрактного к конкретному. Это касается не только «Капитала» Маркса, хотя, наверное, в первую очередь именно «Капитала», но и практически всех его работ. Маркс отслеживает реальные процессы как исторически и логически развивающиеся. Он смотрит на историю как на сложное столкновение случайных фактов, через нелинейное движение которых ученый-исследователь может проследить некоторые логические (эмпирически подтверждаемые) закономерности в этом развитии. Притом отражение исторического развития должно носить столь же исторический и диалектический характер. В данном случае Маркс является последовательным гегельянцем, ибо он исходит из того, что истина является конкретной, а конкретное есть не некоторый результат, к которому мы пришли в конце нашего исследования, но весь процесс, взятый в единстве его становления и конечного вывода. Знания есть не итог, а итог со своим становлением — так можно было бы перефразировать Гегеля. Применительно к марксистской теории это означает, что только все логическое выведение, все богатство категорий, отображающих историческую и логическую эволюцию общества, может дать и дает относительно истинное представление о действительности и может служить орудием для дальнейшего исследования новых исторических явлений.

В-третьих, Поппер фактически отказывает марксизму в том, что это открытая теоретическая система. Причем отказывает он ему не только потому, что прямо не признает данного положения марксизма или не хочет его комментировать. Он отказывает марксизму в этом, поскольку не размышляет над тем, как развивалась и изменялась теоретическая позиция самого Маркса по мере исследования реальности, которая и сама, в свою очередь, также развивалась и обогащалась. Он не хочет видеть и фактически игнорирует развитие теории марксизма в последующих работах большого спектра ученых. При этом в лучшем случае он обращает внимание на раздвоение марксизма на радикальную и социал-демократическую ветви, но этого может не увидеть только слепой, а собственного развития творческой марксистской теории для Поппера не существует.

Между тем вне такого подхода марксизм как теорию критиковать попросту невозможно. Это примерно то же самое, как критиковать Ньютона за незнание законов эйнштейновой физики или Петти за то, что он не понимал законов движения финансового капитала. А марксизм есть сложная развивающаяся теория, задача которой состояла не столько в том, чтобы, как считает Поппер, провозглашать некоторые конечные истины и будущие перевороты, сколько в том, чтобы выделять закономерности исторического процесса, отражать их в виде сложной системы категорий. И это дает исследователю, способному на диалог с марксистской теорией, возможность для понимания новых законов нового общества. Только так, творчески, можно использовать творческий марксизм. Получить же готовые знания о будущем обществе из рук марксизма, да еще такие знания, которые можно применять как инструкции по использованию механических агрегатов, — задача не просто утопическая, но разрушительная по отношению к сути и природе марксистской теории.

Подводя некоторый промежуточный итог, подчеркну вновь принципиально значимый тезис: для работы Поппера во многих случаях характерно довольно странное воспроизведение вульгарных сталинистских версий марксизма, но с точностью до наоборот.

В своем отрицании марксизма и в его критике Карл Поппер использует и стилистику, и методологию, и подходы, характерные для наиболее примитивных марксистских учебников сталинской поры. Это, во-первых, постоянное провозглашение собственной истинности как некоторого научного знания высшего порядка и правоты в последней инстанции. Я приводил несколько цитат Поппера, но вся его книга усеяна замечаниями, где он ставит точку в вопросах о неистинности марксизма, а свои собственные идеи конструирует достаточно умозрительным путем, при этом опять-таки не задаваясь вопросом о том, насколько они научно обоснованы и даже не пытаясь задуматься об иных теоретических объяснениях, притом он ориентируется на формально мыслящего читателя, на простые и очевидные для мещанина (как сказал бы Маркс, филистера) связи, лежащие на уровне поверхности явлений. Это делает Поппера, с одной стороны, популярным и понятным, с другой стороны — антинаучным в том смысле, что для него характерен вульгаризирующий любую науку (не только марксизм) метод провозглашения истин в последней инстанции. В этой связи хотел бы заметить, что все критические замечания самого автора, рассеянные по тексту, я рассматриваю в данном случае не столько как критику критики и потому новую «истину в последней инстанции», сколько как провокацию, повод для диалога, ибо, по сути дела, критикой либерализма может быть не столько разбор цитат того или другого автора (я в этом вполне отдаю себе отчет), сколько серьезный анализ реальных социально-экономических, общественно-политических и духовных процессов современного общества в контексте всемирной истории.

Именно такая задача, именно такой вызов должен быть брошен марксизму (кстати, его бросил Раймон Арон, другой критик марксизма), и этот вызов современным марксизмом отчасти принят; без ответа на этот вызов никакая наша критика критиков марксизма не будет достаточно сильной.

Весьма существенным в свете только что сказанного является неспособность, более того, нежелание Карла Поппера различать сущность общественного феномена и его конкретные проявления. Игнорирование диалектики сущности явления, содержания и формы является достаточно типичным для всех критиков марксизма и, к сожалению, для Поппера в том числе. Между тем для марксизма объяснение существующей реальности мира отчуждения вне теории превращенных форм, где скрытое внутри содержание проявляет себя так, что кажется прямо противоположным тому, что есть на самом деле, попросту невозможно. Эта диалектика Марксового объяснения мира, «где кажется то, что есть на самом деле» (Маркс), является одним из наиболее сложных и наиболее важных мест в марксизме.

Наиболее тонко эти механизмы показаны Марксом на примере отношений товарного фетишизма и заработной платы, когда в условиях товарных отношений кажется, будто деньги и вещи правят людьми, они определяют, счастлив ты будешь или нет, сможешь ты удачно жениться или вынужден будешь бросить любимого человека просто потому, что у тебя нет денег и ты не можешь обеспечить ему (или ей) достойную жизнь. Данные закономерности являются действительными, но это кажущиеся закономерности, за ними скрыто другое, реальное содержание. В соответствии с ним сами люди творят историю, сами люди создают общество, мир, где господствуют деньги и товары. Но эта их «сущностная сила» (выражаясь языком Маркса), способность создавать общественные отношения, способность создавать материальные и духовные богатства (а кроме людей, их не создает никто), осуществляется в таких общественных формах, которые отчуждают, отнимают у людей эту их собственную способность и создают видимость обратной связи, когда кажется, что именно деньги — всего лишь набор бумажек или некоторых записей в компьютерах — господствуют над человеческой жизнью.

Такого же рода примеры можно привести и из области духовной жизни, где религия является действительной социальной формой, созданной вокруг несуществующего содержания; марксисты в данном случае, будучи атеистами, показывают, что религия — общественный фетиш, который возникает из общественных потребностей, удовлетворяет многие общественные потребности, в частности потребность в утешении человека, который утерял способность самостоятельно творить историю.

Читателю, которому не слишком понятны эти тезы, я бы рекомендовал обратить внимание на работы наших отечественных исследователей, в частности, на работы Эвальда Васильевича Ильенкова по теории личности и на работы известного французского исследователя Люсьена Сэва, а еще лучше — на доступные читателю, знающему английский язык, работы Иштвана Месароша и Вертела Олмана по проблемам отчуждения, написанные еще в 1960-е гг., но не утратившие значения до настоящего времени. Особенно интересны в данном случае работы Дьердя Лукача, но они написаны на очень сложном, тяжелом философском языке, хотя, пожалуй, именно в них даны наиболее важные положения, позволяющие понять теорию отчуждения и превращенных форм марксизма.

Следующий тезис, который мне кажется принципиально значимым. Карл Поппер на протяжении всей своей книги, по сути дела, игнорирует (и я это тщательно подчеркивал) способность человека к ассоциированному социальному творчеству. Именно непонимание способности масс, организованных определенным образом, творить историю, непонимание роли человека как не только марионетки отчужденных сил, но и активно действующего существа является ключевым для многих теоретически ошибочных пассажей Карла Поппера, о чем мы здесь многократно говорили.

Кроме того, не могу не упомянуть о стремлении Карла Поппера к своего рода мессианству и подгонке под некоторые заданные цели и ценности всех его размышлений о существующем обществе. Если внимательно посмотреть на конструкцию книги Карла Поппера, легко заметить, что для него конечной целью является доказательство справедливости и необходимости правой социал-демократической модели общества с институтами современной буржуазной демократии, с одной стороны, и частичным контролируемым государственным вмешательством в экономику с целью обеспечения некоторой

[отсутствуют страницы 122–123]

и победа во Второй мировой войне принадлежит коалиции, создание которой есть великое достижение Уинстона Черчилля — таким благоглупостям несть числа. В подтверждение дадим слово автору:

«Затем Гитлер развязал Вторую мировую войну и проиграл ее. В его поражении большую роль сыграл один человек — Уинстон Черчилль, благодаря которому была образована коалиция западных демократических государств с Россией. Эта коалиция в конечном счете смогла разгромить Гитлера и его союзников. Однако и результате этой победы левые в демократических обществах в своем противостоянии правым приобрели после войны такую силу, какой они раньше никогда не обладали» (с. 477).

Так что история в трактовке нашего критика приобретает крайне однобокое выражение, хотя сам Поппер, я думаю, хорошо знаком с тем, что основные усилия Гитлера и его союзников, даже по чисто количественной пропорции (количество личного состава, танков, артиллерии, авиации), были направлены на борьбу с Советским Союзом, что Советский Союз сыграл решающую роль в победе над фашизмом, и в серьезной мировой исторической науке это общепризнанно. По-видимому, Попперу следовало бы подчеркнуть и то, что в антифашистском движении в странах Европы значительную, а часто и решающую роль (Греция, Югославия) сыграли коммунисты. Более того, в результате победы, достигнутой, с точки зрения Поппера, прежде всего Черчиллем и западными державами, почему-то укрепилась мировая социалистическая система (как мы бы к ней ни относились), а в странах Западной Европы огромную роль приобрели коммунистические и социалистические партии: там даже правые, такие, как сторонники социального рыночного хозяйства в Германии, проводили политику, сегодня кажущуюся на удивление просоциалистической и «красной». Во всем этом ученому следовало бы усмотреть не только некоторое странное стечение обстоятельств истории, но и закономерность. Более того, как я уже заметил это во введении и могу повторить еще раз на основе рассмотрения работы Поппера, у этого автора история XX в. оставляет «по ту сторону» важнейших событий практически все социальные движения, и здесь он демонстрирует свою неспособность отобразить реальные социальные движения, реальное социальное творчество людей, боровшихся за свое освобождение. Он не видит никаких недостатков в реальной политике либеральных держав. Между тем именно они в XX в. развязали обе мировые войны, да и сам фашизм, как бы ни настаивал на этом Поппер, является продуктом не демонического влияния коммунистов и Советского Союза, а прежде всего внутренних противоречий капитала.