Взорвать Манхэттен

− Поймите, Хантер, − произнес Абу, невольно скрипнув зубами. − Или же Джон, Джеймс… Мы с вами играем в игру, правила которой понятны мне равно как и вам. Я могу еще целые сутки диктовать имена, рисовать схемы зданий, указывать, где в кабинете моего начальника стоит стол, а где сейф; я также великолепно понимаю, что мой статус достаточно скромен: я сотрудник среднего звена, пусть и из главного аппарата… В том числе я сознаю и другое: если бы перед вами находился не перебежчик, а действующий агент противника, могла бы строиться какая-либо перспектива, пусть с допущением провокации и так далее, и тому подобное. Но перед вами именно перебежчик, невозвращенец. А посему главное для вас − выжать информацию. Всю. До капли. А уж что потом…

− Но…

− Я хочу договорить.

− Извините.

− Так вот. «Потом» − важно в первую очередь для меня, не для вас. У вас есть работа, дом, гражданство в мощнейшем государстве мира… А что у меня? Объяснять, полагаю, не надо. Поэтому, чтобы не быть выкинутым в мусорную корзину как выжатый апельсин − простите за банальное сравнение, − я должен иметь реальные козыри и сыграть ими не здесь, а в ваших Соединенных Штатах. Козыри таковы: мне известно, каким образом, куда и кем распространяются в арабском мире современные технологии по производству химического, бактериологического и ядерного оружия из бывшего СССР. Вот мой сегодняшний ночной конспект. − Он вытащил из кармана брюк вчетверо сложенную бумагу. − Здесь − общие данные. Однако есть и пикантные детали: фамилии некоторых ученых с генеральскими погонами, их контакты…

− Забавно, − произнес Хантер себе под нос, внимательно изучая бумагу.

− У меня есть агентура и знакомые среди исламских террористических движений, и я знаю, каким образом руководство моей страны будет пытаться использовать их в своих интересах. Своего здешнего информатора я передам вам. Наконец, я в курсе, каким образом необходимая информация о планах США передается нам из российских секретных источников. В стабильности сегодняшнего Ирака русские заинтересованы куда больше, чем вы. Им тоже небезразлична ни наша нефть, ни наши неоплаченные долги перед ними. Я старался писать насколько мог отчетливо; извините, принтера под рукой не было…

− Текст четкий, не беспокойтесь.

− А я и не беспокоюсь, честно говоря. Вы передадите эти данные куда следует, и, думаю, ответ на мое требование по перемещению в Штаты придет положительный.

− М-да, − озабоченно откликнулся американец. − Хорошо, я буду всецело откровенен: в мою задачу входит определение степени вашей полезности, а потому мне необходимы детали… И вот почему. Подробности − доказательство компетентности. Мало ли кто что слышал или видел… Я обещаю, что сделаю все возможное, чтобы вы улетели отсюда в США в кратчайшие сроки, но пусть они там… − косо указал в потолок, − мои шефы… поверят, понимаете… В вашу действительную ценность.

− Стоп! − Абу легонько хлопнул ладонью по журнальному столику. − У нас пошел торг. Бессмысленный. Просчитанный, не скрою, мною заранее. Я дал достаточное количество фактического материала, чтобы мои условия были выполнены вашей стороной. Вот паспорта. Мой и жены. При следующей нашей встрече в них должны стоять американские визы, а между страницами лежать авиабилеты. Все. Дальнейшие переговоры бесполезны. Лично вы ничего не решаете, решают в Вашингтоне. Я не хотел бы избирать резкий тон, поскольку от вас зависит довольно-таки много, но как профессионал вы должны меня простить и ничего личного в наши оперативные отношения не вносить. Убедительно вас об этом прошу.

− Хорошо. Но хотя бы некоторые штрихи…

− Повторяю: я дал достаточную, многократно мною выверенную информацию.

− Визы и билеты?

− Да. И еще: если можно, двести-триста долларов. У меня кончаются деньги.

Хантер вытащил бумажник.

− Не знаю, есть ли у меня столько наличных…

Триста долларов, впрочем, нашлось.

− Мне где-то расписаться? − спросил Абу сухо.

− Просто − подпись, − в тон ему отозвался Хантер, подвигая блокнот с записями. − Вот здесь или там − неважно…

Абу расписался: старательно и длинно. Затем, подняв на собеседника глаза, произнес:

− Наша внешняя контрразведка дышит мне в затылок. Если вы не поторопитесь с решением… Триста долларов, конечно, составят небольшую потерю для такой организации, как ваша…

Хантер саркастически хмыкнул.

− Мы уже сегодня позаботимся о вас, не переживайте. А завтра увидимся вновь. В девять часов вечера. Вы знаете, где автобусный круг? В переулке у ювелирного магазина найдете мою машину. Там еще два женских манекена у входа…

− Я знаю и где этот круг, и где магазин, − ответил Абу вежливо. − А манекены − просто живые.

− Чудно. Тогда − поехали!

Они вышли из отеля в душный тропический вечер, под беззвездное небо, словно затянутое пыльной черной шалью, в дробящееся сияние несчетных неоновых огней, которыми полыхал город, и через считанные минуты уже катили в плотном потоке автомобилей в сторону трассы, проходящей мимо вилл, отгораживающих ночную безбрежность теплого, спокойного залива.

Иногда в Лэнгли умели торопиться с выводами: через день в сопровождении Хантера, Абу и Мариам вылетели в Вашингтон.

До своего отлета Абу сумел навестить наставника, сказав ему, что получил гостевую американскую визу, и собирается некоторое время провести в Америке, подработав там. Однако ни в коем случае не намерен терять связи с учителем, отрываться от корней и веры, а потому просит благословения на вынужденное перемещение в цитадель неверных.

С минуту Хабибулла озабоченно молчал, погрузившись в раздумье. Наконец, качнув недоуменно головой, произнес:

− Дай мне знать, когда устроишься там. Сохрани свою чистоту. Пусть скверна этой страны не проникнет в тебя. Как грязная вода скатывается с воска, так и ты будь неподвластен мерзостям нечестивцев. Используй труды и деньги неверных. И, главное, привечай своих братьев по вере. Держись их и просветляй нашими истинами.

Абу почтительно кланялся. Лицо его было сосредоточено во внимании к напутствиям старшего.

Он был уверен, что Хабибулла расценивает его, как возможного агента в стане заклятого врага. На него смотрели, как на ценный товарец, ибо редко кому удавалось заполучить право въезда в богатые Штаты. На самом же деле для Абу отныне товарцем являлся велеречивый проповедник радикальных исламских толкований. Абу Камиль сделал ставку на всемогущую Америку. И теперь ему предстояло неукоснительно и усердно набирать очки перед новыми хозяевами. В мире секретных служб, к которому он уже привык как к естественной среде своего обитания, различий в правилах поведения не существовало: любая двойственность неизменно сулила гибель. Посему одни неизменно предназначались для заклания другим. На заклание Америке он приносил все свое прошлое, дабы обрести будущее.

Так Абу Камиль окончательно свернул с пути правоверных.

ЖУКОВ

С мистером Уитни Жуков познакомился год назад, когда в составе многочисленной строительной бригады реконструировал его дом под Вашингтоном. Дом был огромен и роскошен, да и хозяин, чувствовалось, не испытывал в жизни никаких материальных затруднений: платил, не торгуясь, материалы выбирал самые дорогие, а паркет заказал из какого-то реликтового дуба − твердого, как гранит и прозрачно-теплого, как янтарь.

Жуков сразу понял, что этот мистер − не просто преуспевающий обыватель, а персона из самых высших кругов. Его “Роллс-Ройс”, сделанный на заказ, занимал своей длиной половину улицы, а, сунувшись как-то в салон, Жуков обнаружил там просто-таки зал для заседаний с сиденьями из крокодиловой кожи, баром и небольшой спальней с телевизором. Для переговоров с водителем к стойкам были прикреплены телефоны, а по потолку и полу тянулись световые неоновые дорожки. А чего стоила охрана этого босса! Все − как из специнкубатора − одинаково холеные, в итальянских костюмах, с модельными прическами, ростом за два метра и с мускулатурой прирожденных атлетов. Кем именно являлся этот Уитни, Жуков не знал, да этим и не заботился, главное − тот его работой остался доволен, потрепал за плечо, а его домоуправитель помимо оговоренной суммы, дал еще двести долларов чаевых, явно хозяйских, что являло несусветную щедрость для американцев. Жуков в свою очередь оставил домоуправителю свой телефончик − мол, коли возникнет нужда, милости просим, никогда не откажем, тем более, богатый клиент для трудового человека − всегда счастье. В том, впрочем, редком случае, когда богатство уживается со щедростью души его обладателя.

С другой стороны, надо было отдать дань и Жукову − не просто сноровистому работяге, а кропотливому виртуозу своего дела. Он подбирал доску к доске, выстраивая мозаику законченного рисунка, сглаживал мельчайшие зазоры, а уж как клал лак! Шкуркой молодого барашка разгонял упругую капризную лужу по циклеванной плоскости словно сросшихся паркетин, и сразу проступала фактура дерева, и переливы узора, точно им предугаданные, соединялись и вились, как иней на деревенском окошке в крещенский мороз.

Но только в тех краях, где обитал ныне искусный паркетчик Жуков, ни о каких крещенских морозах и слыхом не слыхивали. И хотя случались в Нью-Йорке, где Юра пребывал уже десять лет, зимы промозглые и снежные, устойчивых холодов здесь не наблюдалось. И о российских метелях и вьюгах он начал уже подзабывать, как, впрочем, и о тех первоначальных приступах ностальгии, что тяжко мучают эмигранта, долго и больно прививающего свои обнаженные корни к новой почве чужбины.

Кульбит с эмиграцией был абсолютно внезапным событием в судьбе Жукова, никогда и ни в какие зарубежные дали не устремлявшегося. В прошлой российской, а вернее, в советской действительности, он, крепкий и ловкий паренек, москвич, едва окончивший школу, сразу же загремел в армию, в воздушно-десантные войска, где остался на семь лет сверхсрочной службы, а затем вернулся в столицу, в тесную квартирку, к пожилым родителям.

Он ничего не придумал лучшего, нежели пойти в таксисты, − работа живая, со стабильной копейкой в кармане, с множеством знакомств по женской линии… В течение нескольких лет сменил двух жен, затем возникла потрясшая его воображение своими белокурыми локонами и безупречной фигурой Лариса Голубец, родом из Киева, экс-балерина. Закрутился роман, однако, перспектива романа вышла скособоченной: на Ларисе висело уголовное дело, ибо, работая делопроизводителем в суде, она охотно посредничала во взяточничестве, и попала под следствие, а горячий парень Жуков как-то ненароком набил морду хамоватому пассажиру такси, оказавшемуся, на беду, прокурорским чином, и тоже прочно устроился под статью, грозившую неотвратимым сроком.

Таким образом, влюбленных отныне соединяли не просто взаимные чувства, но и общие проблемы − в частности, подписки о невыезде и регулярные походы в следственные органы. И всякий такой поход был для парочки подобен прыжку в темную ночь с ненадежным парашютом.

Спасла вакханалия перестройки, ее мутные воды. Дезориентированные правоохранительные органы работали спустя рукава, компьютеризация только начиналась, и сработал задуманный изворотливой Ларисой план: добыть «левые» загранпаспорта, проставить в них настоящие визы и выехать с тургруппой в никуда, то бишь, в США, где у Лоры обреталась давняя подруга.

Лихое время разброда! Время серпастых паспортин уже несуществующего государства, розово-голубых чернильных американских виз, таможенной и пограничной неразберихи, попрании знамен тоталитаризма, подмены законов постановлениями, словом − революционное времечко! Однако − буржуазно-революционное, с какой-никакой милицией и прокуратурой, от чьих происков Лоре и Юре выпало счастье успешно драпануть.

После года скитаний по подвалам Бруклина, нищеты и всяческих злоключений, судьбы супругов определились: Юра пошел в строительные рабочие, быстро приобрел необходимые навыки, а Лора же определилась по старой специальности, именуемой работой с людьми: устройством браков, приглашений в США, содействием в получении местных водительских прав; короче, деяниями сомнительными, порою откровенно мошенническими, однако приносящими ей порою и внушительные дивиденды.

Тысячи отщепенцев, беженцев, авантюристов, искателей лучшей доли из распавшегося Союза заполоняли собой Нью-Йорк, и в этом круговороте человеческих судеб Лора чувствовала себя вольготно и празднично, раскладывая пасьянсы мелких афер, что всегда сходили ей с рук.

Подурнела и постарела бывшая балерина, высохла, превратясь из золотой рыбки в серую воблу, поредели и поседели златые кудри, впали щеки и тронулся вперед нос, заметно выступая из лица, черты которого, благодаря, может, вытянувшемуся органу обоняния, приобрели приметы откровенно мошеннические и порочные. А бывший десантник, напротив, раздобрел, похорошел, и на супругу давно уже перестал поглядывать с вожделением, зато на окружающих дам к ее неудовольствию, начал засматриваться с возрастающим интересом. Однако удержать простодушного и отходчивого мужа в узде, особой сложности для Ларисы не составляло. Выправив себе социальную карту, она открыла счет в банке, и отныне все заработанные супругом чеки и наличные становились ее безраздельной собственностью. На вопрос Жукова, почему бы подобную карту не выправить и ему, Лариса Голубец искусно ссылалась на те или иные технические сложности.

Каждодневно потный, покрытый древесной пылью, мастеровой Жуков ползал в истертых пластиковых наколенниках по паркетным плоскостям, а Лора, облаченная в очередное шикарное платье, сидела в своем иммигационно-аферистическом офисе на Брайтон-бич и, изящно покуривая через длинный мундштук тонкую сигарету, дурила головы клиентам, содействуя в делах брачных, устройствах политического убежища и работы. Убежище обещалось либо по линии еврейских общин, либо баптисткой церкви, либо шарашки «свидетелей Иеговы», заполнялись анкеты и прошения, дела длились годами и, конечно же, проваливались, но деньги за хлопоты Лора получала исправно и планомерно. На разного же рода претензии ее реакция отличалась наивностью и участливой простотой: дескать, ваша фактура не соответствует требованиям властей, однако − не отчаивайтесь, мы устроим вас в США через брак, это будет стоить всего ничего… И не горюйте о потерянных деньгах, они пыль и прах в сравнении с ущербом, наносимом вами самими собственной нервной системе…

Как часто, прибыв с работы и, включив запись автоответчика, Жуков выслушивал истерические матерные определения в адрес Лоры одураченных ею простаков, но супругу данные звонки ничуть не смущали, к ним у нее выработался прочный иммунитет и твердое знание: по телефону не изнасилуют, а дальше эмоций дело не двинется. В полицию бесправные клиенты не пойдут, да и не дело полиции выяснять, кто кому и за что должен, а вот тронь беззащитную женщину Лору Голубец хотя бы кончиком мизинца, тут уж полиция сработает на всю свою правоохранительную мощь! Так что бояться кого-либо Лоре не приходилось. Разве − супруга, что спьяну позволял себе рукоприкладство, чреватое при его огромной физической силе не только увечьями, но и конкретным летальным исходом.

Пил Жуков редко, но метко. Меры не знал, а если бы и знал, то выпить бы ее не смог. И в состоянии опьянения отличался агрессией и непредсказуемостью. И даже пару раз попадал в участок, но каким-то непостижимым образом из передряг выпутывался. Последний раз, впрочем, влип он крепко, расквасив патрульным носы и выбив пару зубов, но и тут ему повезло: помог мистер Уитни.

Его домоуправ позвонил Юре неожиданно, через год после их последней встречи, сказав, что в одном из офисов хозяина в Нью-Йорке прорвало воду, залило два этажа и теперь требуется замена паркета. Жуков с готовностью согласился. И, получив аванс, совпавший с питейным настроением, двинулся к сверкающим витринам алкогольного магазина.

Дальнейшие события вспоминались урывками, но, в итоге, обнаружив себя в полиции и, ознакомившись с предъявленными обвинениями, понял, что скоро его ждет незабвенная Родина.

Лихорадочные соображения − как выбраться из полицейского капкана? − привели его к образу респектабельного работодателя и, через череду секретарш и помощников соединившись с домоуправом американского босса, он воззвал о помощи. Буквально через час полицейские, укоризненно и мрачно поглядывая на присмиревшего дебошира, вывели его за порог карательного заведения и дали пинка к свободе.

Дома Жукова ожидало тяжкое похмелье, угрозы Лоры отправить его обратно в каталажку, а оттуда в Москву, и − тоска, тоска…

Утром следующего дня он уже кантовал листы гнилой тяжеленной фанеры, разбухшей от прорыва воды, загружая ее в мусорный строительный контейнер. При этом с лица его не сходило выражение озадаченности. Жуков и в самом деле недоумевал, куда испарился выданный ему наличными аванс? Пропить он мог максимум сотню. Пил у Витьки, потом пошел домой, точно. И там оставил деньги. Конечно, оставил, иначе и не мог! Но ни в баллоне от акваланга, где он с недавней поры хранил все сбережения, ни в ванной, в тайнике за одной из кафельных плиток, где находилась дополнительная заначка, ничего, кроме имевшихся ранее сумм, не было. Происки Лоры? Да без вопросов! Но попробуй сделать стерве предъяву! Н-да… Вино нам дарит море радости и океан печали…

Особняк, в котором работал Жуков, представлял собою громоздкое четырехэтажное здание, выстроенное еще в начале двадцатого века, с помпезными колоннами, стрельчатыми витражными окнами, светлыми мраморными лестницами, позолоченной лепкой, фресками по потолкам, изображающих сцены античной мифологии и многочисленными скульптурами, происхождения явно древнего и благородного.

Особняк был буквально нашпигован рослыми, с одинаково каменными лицами охранниками, а по этажам ходили хорошо одетые, молчаливые люди − видимо, служащие, выполнявшие здесь какую-то неведомую работу.

«Таинственная лавочка!» − сделал для себя вывод паркетчик, ни малейшего любопытства, впрочем, ни к роду деятельности этих людей, ни к назначению самого особняка не испытывающий.

Задача была проста и привычна: уложить паркет, получить не чек, а наличные, ибо Лоре доверия не было, и перебираться на другой объект.

От протечки пострадали два кабинета на третьем этаже и один кабинет на втором, хотя даже не кабинет, а зал, ибо площадь помещения была внушительной, но поскольку к ней примыкала туалетная с джакузи и душем, Жуков решил, что это рабочее логово какого-то здешнего босса, возможно, и самого мистера Уитни. К тому времени, как он приступил к ремонту, мебель из пострадавших комнат убрали, и они зияли гулкой пустотой, не дававшей и намека на то, что в них происходило доныне. Лишь в большом кабинете оставалось вмонтированное в стену, окантованное узорчатой бронзой огромное зеркало, чье изъятие и перемещение, видимо, было трудоемким и нецелесообразным делом, однако роскошь и основательность данного предмета давала отчетливое представление о помпезности бытующей здесь обстановки.

Каждый раз Жуков проходил через несколько кордонов охраны, придирчиво и неприязненно осматривающей его. Затем шел колотить паркет, но, то и дело в помещение совался чей-то настороженный нос, и Юра физически ощущал себя в атмосфере постоянного настороженного недоверия, как забредший за милостыней в богатый дом бродяга, способный и из прихожей свистнуть перчатки или шляпу.

Жуков посмеивался про себя над чудачествами бдительной стражи, но втайне ощущал себя униженным от такого открытого недоверия, и готовил месть, которая к его удовольствию, успешно состоялась, когда начался циклевочный процесс. Помещения заволок непроглядный туман древесной пыли, в очередной раз сунувшийся нос долго не мог прочихаться, а уж когда началась вонючая и едкая лакировка, этаж вымер напрочь, и теперь в глазах охраны ему виделся лишь жалостливый вопрос: когда же ты, милок, избавишь нас от этого кошмара?

Сетовать на Жукова, тем не менее, не приходилось: работал он ударно, халтуры не допускал и, когда расправился с верхними кабинетами, шеф охраны − высокий, проворный брюнет Ричард с невыразительными и застывшими глазами, как пуговицы в башке снеговика, позволил себе нецензурно восхититься и скорчить одобрительную гримасу.

Переодеваться, принимать душ после работы и даже курить Жукову позволялось в туалетной комнате, примыкающей к большому кабинету. Там же, в углу, застеленным плотным картоном, он хранил инструмент.

Работа продвигалась к финалу, Юра торопился, поскольку через два дня его услуг ожидали в огромном пентхаузе на Вест-сайд, и все бы было хорошо, если бы не точила его досада от беспрерывности и однообразия этого ежедневного каторжного бытия. Пусть сытного, но в свою очередь сжирающего и его.

Каждый раз, ложась спать, он с унынием представлял обычную перед забвением картину: бесконечные ряды бесконечного паркета, и картина, едва он смеживал веки, мгновенно возникала − неотвязная и прилипчивая, как настырный кошмар.

Жуков безрадостно вздохнул, озирая новенький дубовый настил с белесыми разводами шпаклевки, заполнившей трещинки и вмятины от крепежных скоб. Пора было приступать к циклевке.

Он прошел в туалет, стряхнул прилипшую к рабочему комбинезону стружку, натянул респиратор, но тут стукнула входная дверь, ведущая в кабинет, донеслись чьи-то голоса и, заглянув в щель приоткрытой двери ванной комнаты, он увидел шефа безопасности Ричарда и своего благодетеля Уитни. Судя по тому, как выгибался шеф безопасности, было понятно, что мистер Уитни не просто его хозяин, а босс крупного артиллерийского калибра.

− Когда заканчивается ремонт? − Уитни − высокий, с легкой сединой в волосах, в золотых очках, с властным лицом и горделиво вздернутым подбородком, сложив руки на животе и, недовольно раздув ноздри, обозрел помещение.

Голос Ричарда был учтив, а голова почтительно склонена вбок, как у заинтересованной невесть чем собаки.

− Думаю, день-два… Если вы вернетесь в Нью-Йорк на следующей неделе, все уже наверняка будет закончено.

− Я вернусь сюда минимум через неделю, − ответил Уитни. − Недели вам хватит? Да… а где рабочие?

− Рабочий, − поправил его Ричард. − Кстати, хочу пригласить его переложить паркет у меня дома. Очень толковый специалист.

− А где он?

− Думаю, вышел пообедать…

− Хорошо, Ричард, вы свободны…

Данный диалог Жуков понимал лишь отчасти, улавливая исключительно его суть, поскольку, несмотря на долгие годы, прожитые в Америке, к освоению языка не стремился, ибо в Бруклине, где жил, английский был без надобности, все общались на русском. Но какой-то словарный запас естественным образом скопился, выручая его в трудные минуты общения со здешними иностранцами.

Юра стоял у двери, замерев, как наступивший на мину сапер. Отчего-то ему казалось, что именно так он и должен себя вести, − не показываясь никому на глаза, затаившись, как мышь…

Далее произошло удивительное событие.

Подозрительно покосившись на захлопнувшуюся за подчиненным дверь, Уитни подошел к вмонтированному в стену зеркалу, заклеенному защитной пленкой. Большими пальцами обеих рук с силой нажал на круглые декоративные заклепки в его окантовке, и зеркало медленно, словно на гидравлических рычагах вывалилось из стены, затем повернулось по оси, и Жуков увидел скрытый в нише сейф.

Уитни просунул руку в верхнюю щель стенной ниши, кряхтя, нащупал в ней какую-то, видимо, секретную кнопку, последовал короткий электронный писк; затем, чертыхнувшись, он стряхнул с ладони приставшую пыль, и принялся крутить во все стороны регуляторы шифров, а когда раздался мелодичный, как из музыкальной шкатулки, перезвон, достал из кармана ключи, вставил один из них в прорезь механического замка и − открыл тяжелую толстенную дверцу.

Еле дыша, Жуков наблюдал, как тот вытащил из сейфа какую-то папку, полистал ее, после, словно встрепенувшись, приблизился к входной двери и, убедившись, что за ней никого нет, вернулся обратно.

Некоторое время он всматривался в бумаги, небрежно перелистывая их, а Жуков между тем различал содержимое секретного ящика: сафьяновая бордовая коробка, бумаги, папки, а внизу, во втором отделении − ровные пачки денег − штук десять, не меньше… Если же принять во внимание глубину ящика…

Уитни закрыл папку, замешкался, не зная, куда ее приткнуть; сокрушенно качнул головой, оглядев пыльный пол; наконец, сунул папку под мышку и, неловко удерживая ее, закрыл сейф, после чего возвратил зеркало на положенное место.

Прошелся по зале, остановившись возле окна.

Теперь он находился буквально в одном шаге от покрывшегося испариной Жукова.

С минуту постоял, постукивая кончиками пальцев по подоконнику, видимо, раздумывая о чем-то, затем грустно хмыкнул, подытожив свои размышления, и − направился восвояси к выходу.

В этот момент вновь растворилась входная дверь, и вежливый голос Ричарда бархатно и внушительно доложил:

− Сэр, вертолет готов к вылету.

− Хорошо, я уехал, − отозвался Уитни.

В зале воцарилась пыльная тишина, и Жуков вздохнул с облегчением, − пронесло!

Выждав четверть часа, он принялся циклевать паркет, и к вечеру практически закончил основную работу.

Позвонила Лариса, сказала, что ждет его в офисе, откуда им предстоит направиться в ресторан. С какой стати − не уточнила, но Жукову и без того было ясно, что приглашение исходит от кого-то из ее клиентов, завороженных обещаниями светлого американского будущего и стремящегося таким образом задобрить помощницу адвоката − так Лора всем представлялась. Сам же адвокат, на чье всемогущество Лора постоянно ссылалась, существовал исключительно в ее воображении, хотя она всерьез подумывала взять на данную роль какого-нибудь солидного дядю, умеющего сносно говорить по-английски и надувать щеки, дабы показывать его хотя бы разок в неделю клиентам как ученую обезьяну. Однако отыскать подходящий типаж на Брайтон-бич было непростой задачей, как выудить сома в пруду с карасями. Обращаться же к коренным американцам с подобным предложением она попросту опасалась: сдадут властям, не отвертишься.

Прибыв в офис, Юра застал там супругу, сидящую за заваленным иммиграционными прошениями столом и что-то вдохновенно втолковывающую обретавшемуся напротив нее на стуле пожилому усатому грузину в жеваной кожаной куртке, грязных блу-джинсах и стоптанных кроссовках.

До Юры донеслось:

− Таких как вы, Вахтанг, я устроила здесь десятки!

Данную фразу Жуков перевел следующим образом: такими, как вы, я обычно закусываю на завтрак…

− Позвольте представить… мой муж… − встрепенулась Лора, увидев появившегося в дверях Жукова.

Вахтанг уважительно наклонил лысую голову и протянул Юре маленькую волосатую кисть.

− Вахтанг приглашает нас в ресторан, отметить свое появление на американской земле, − внушительным тоном произнесла Лариса.