Взорвать Манхэттен

Жуков изобразил подобающую гримасу, означавшую: рад, всецело одобряю данное появление, жду указаний…

− Итак, − деловито подытожила Лора, вставая из-за стола, − завтра я передам ваши данные адвокату, а сейчас вы можете оставить депозит…

− Тры тысящи? − с трагедией в голосе вопросил Вахтанг.

− Голову с меня снимет адвокат за такие льготные ставки! − удрученно ответила Лора. − Но, − продолжила, обращаясь уже к Юре, − ты же знаешь, я всегда вхожу в положение людей… Пройдет месяц, и эти три тысячи покажутся ему тремя копейками, вернее, центами… Что такое три тысячи для Америки? − патетически обратилась она к потолку, а затем выглянула в окно, словно ответ на подобный вопрос мог придти именно оттуда. − Так, вечерок в Атлантик-сити… Я извиняюсь, конечно.

− В Грузыи за такой дэньги как царь год живи! − прокомментировал Вахтанг, отсчитывая требуемую сумму.

− А где-нибудь в Гваделупе и всю жизнь, − покладисто согласилась Лора. − Но вы можете представить себя в Гваделупе, я извиняюсь, конечно?

− Где-где? − спросил Вахтанг с подозрением.

− Есть такая страна. По-моему.

− Это остров, − встрял Жуков. − Не путай с Гватемалой.

− Зачэм мнэ остров? − сказал Вахтанг, передавая Ларисе деньги. − Тут свой остров, Манхэттен. Лучше никакой остров нэт!

− Вы − умный человек! − польстила ему Лора, убирая мзду в свою изящную сумочку, подаренную ей Жуковым. Сумочку Юра свистнул накануне на одной из распродаж в Манхэттене. − Ну, мальчики, куда двинем? − Достав помаду и зеркальце, Лора сноровисто подвела губы.

Жуков подметил, что столбик помады исполнен в виде мужского достоинства, и это его покоробило, однако поднимать при Вахтанге данную тему не стал. Сделал зарубку в памяти: разберемся попозже, что за дела…

Ресторан выбрали средненький, но уютный, с грузинской кухней. Официантами здесь служили соотечественники Вахтанга, и будущий эмигрант, заслышав родную речь, приободрился и приосанился.

− Сейчас станет рассказывать, какой он был большой начальник, − улучив момент, шепнула Лора на ухо Жукову.

− Это развэ вино? − пригубив бокал, молвил Вахтанг. − Ай, какой вино у меня в Мцхета! Шампанскый просто, как король Лудовик пил! У мэня все наш началство прыезжал, все министр, даже внутренний дел и государственный бизопасность! Мое вино самый луший был на вэс Кавказ!

− И чего ты уехал? − чокаясь, спросил Жуков. − Пил бы да пил…

− А, слушай, что делать там, а? − ответил Вахтанг. − Свэт нэт, газ нэт, дэнэг ниоткуда нэ взять, а я прокурор был, должен платыт за то, что прокурор, а как платыт, если народ бэдный? Мнэ баран нэсут, курица нэсут, а как я с курица к прэзиденту пойду?

− Вы знаете президента? − с уважением спросила Лора.

− А, дорогая, всэх знаю! Всэ жулики! Им зарплату СэШэА платит, а минэ кто? Я думаль, думаль, пусть и мне зарплата в Амэрике тоже будэт, правильно гаварю? Ты минэ только докумэнт хороший сдэлай, слушай, я тибэ потом тоже буду платыть всу жизн, я такой благодарный, ты нэ знаешь просто…

− За грузинское гостеприимство! − вставил Жуков.

− Тем более мы все христиане, − смахнув умильную слезу, поддержала Лариса. Затем, обратившись к Жукову, стальным голосом произнесла: − Только попробуй нажрись!

− Конэчно, христианэ! Давно уже… Я даже когда член коммунистический партии, все равно христиан был! Хочу тост за Сталин сказат!

− Великий человек, − поддакнула Лора, погрозив Юре пальцем.

− М-да… − невпопад произнес Жуков, размышляя, чтобы сделал великий человек, попадись ему под руку такая честная компания.

Был произнесен тост за Сталина, за Грузию и ее отдельные регионы, за Америку и будущее процветание в ней Вахтанга. Затем крепко выпившая Лариса принялась убеждать беженца-прокурора обязательно выучиться на здешнего юриста, обещая ему поддержку лучших нью-йоркских адвокатов, якобы − ее партнеров и попечителей. А после очередной бутылки, счет которым уже не велся, заявила, что все судьи, полиция и прочие юриспруденты Америки существуют лишь благодаря ее доброй воле, и ей впору баллотироваться в мэры, однако это скучно и хлопотно; далее грянул оркестр, ресторан заполнила вечерняя публика, и время понеслось вскачь.

Беспрестанно текло вино, попадая как в бокалы, так на скатерть и платье Лоры, которая, регулярно произнося сакраментальное: «Я извиняюсь, конечно…», то и дело уходила в туалет; Вахтанг и Жуков, сидя в обнимку, клялись друг другу в дружбе до гроба, но апогеем празднества стали танцы.

Вахтанг, несмотря на джинсы и скособоченные кроссовки, увлеченно изображал джигита, балетно семенящего на мысках под народную кавказскую мелодию, а бывшая балерина Лора, оступаясь на высоких каблуках, вела, картинно размахивая руками, женскую партию, позволяя себе порой рискованные пируэты, в которых просматривалась нарушенная алкоголем координация.

«Навернется и − поделом!» − мстительно подумал Жуков, а затем, ловким движением подвинув к себе сумку супруги, расстегнул молнию, и, одной рукой добродушно помахивая танцующей парочке, другой принялся шарить в недрах жениного ридикюля, нащупывая заветные купюры.

«Возьму пятьсот, − напряженно размышлял он. − Или тысячу? А хрена ли тысячу? Так и так на меня все стрелы сойдутся. Все надо брать! На аванс меня кинула? Будет счет ноль-ноль. И начнем новую жизнь».

Под пальцами ощущались какие-то шпильки, сопливые салфетки, частью заскорузлые, а частью слегка влажные; попался тюбик с вульгарного вида помадой, вызвавший в нем досаду, а затем Жуков укололся о какую-то булавку и, вскрикнув, сунул палец в рот.

В голову невольно пришла мысль о возможном СПИДе…

Злобно зыркнув на рьяно отплясывающую парочку, он уже откровенно распахнул сумку, вперившись взором в ее внутренности, но ничего, кроме различного рода дамских причиндалов в ней не обнаружил.

Деньги словно испарились в никуда.

Отставив ридикюль, он разочарованно потянулся к бокалу, бросив косой взор в сторону супруги, и тут, будто сраженная его взглядом, Лора, едва закончившая очередное па, неловко попятилась спиной к двери для служебного персонала, промежуточной частью туловища раскрыла ее, и, всплеснув потерянно руками, внезапно исчезла, словно стертая невидимым ластиком.

Жуков тупо посмотрел на ридикюль, затем в глубь служебного помещения, где виднелись какие-то ящики и черные пластиковые мешки − видимо, с мусором; затем на фальшивой и длинной ноте замолк оркестр, и публика хлынула к проему, в котором случилось чудо дематериализации.

Чудо, впрочем, вскоре было развенчано: Лора упала в раскрытый люк грузового лифта, перемещавшего из подвала в ресторан разные разности.

Пробившись через толпу любопытствующих к люку, Юра узрел в подвальной темноте сиреневые, с кружевной оторочкой трусы супруги и две недвижимые кривоватые конечности в модельных туфлях, паралитически воздетые к верху.

В этой недвижимости сквозила такая мертвенная обреченность, что Юре мгновенно полезли в голову мысли о дорогостоящих похоронах, недоступному для него банковскому счету супруги − пропали, бля, деньги!; наконец о том, как он будет выживать здесь один, и в состоянии ли Вахтанг расплатиться за сегодняшний ужин?..

Роем пронеслись эти мысли в голове Жукова, после чего из люка донесся надрывный стон, загалдели вокруг возбужденные голоса, двое добровольцев полезли во тьму извлекать тело, а после прибыла «скорая». Юру и горестно восклицающего Вахтанга оттеснили санитары. В итоге, общими усилиями охающую, бессмысленно таращуюся по сторонам Лору извлекли на свет Божий и, запаковав в носилки, уместили в медицинский автомобиль.

Жуков, испытывающий чувство некоторого разочарования, кинулся к ридикюлю. Ридикюля на месте не было: мародеры не мешкали.

Сплюнув, он поспешил к экипажу «скорой», представившись мужем пострадавшей, и был допущен в салон, где наткнулся на участливо склонившегося над Лорой Вахтанга.

Горю кавказского человека, казалось, не было предела.

Машина тронулась, унося потерпевшую и сопровождающих ее лиц.

− Какой бэда, слушай, какой катастроф! − сетовал горец. − Ты минэ свой тэлэфон давай, дэржи минэ в курсе, очень пэрэживаю, слушай…

Однако он вовремя совладал с собой и, когда машина проезжала мимо его дома, требовательно остановил ее, сэкономив, как уяснил Жуков, на такси. И само собою − на ужине, находчиво скрывшись в салоне казенного транспорта от официантов, чьи ищуще-растерянные взоры в царившей сутолоке Юра хорошо запомнил.

«Одни аферисты вокруг», − горестно вывел он для себя, когда автомобиль остановился у приемного покоя муниципального госпиталя Кони-Айленд.

Ларису, находящуюся в бесчувственном состоянии, унесли в холодно сияющие люминесцентными лампами просторы учреждения, а к Жукову мгновенно приклеился местный менеджер, принявшийся выяснять, кем он приходится пострадавшей, где его документы и документы Ларисы? Юра остро почувствовал, что дело пахнет финансовой ответственностью за медицинские услуги, и он вполне может влипнуть в неясную историю, а потому поспешил заверить настырного служащего, что является попросту сердобольным свидетелем, а после, под предлогом отлучки в туалет, ретировался прочь, пешим порядком добравшись до близкого отсюда дома.

Стояла глубокая ночь, за окном мерно шумел неразличимый океан с мерцающими бортовыми огнями далеких судов, редко вскрикивали чайки.

Не утруждаясь раздумьями, Жуков завалился на широкий матрац и тут же заснул: впереди маячил напряженный трудовой день, и надо было набраться силенок.

Когда полумрак туманного рассвета заполнил комнату, едко скрипнула входная дверь, и приоткрывший сонные веки Юра различил перед собой знакомый силуэт супруги.

Поначалу Жукову показалось, что ему явилось привидение: Лора была боса и одета в застиранную ночную рубашку в мелкий цветочек. На ее голове возвышался марлевый тюрбан, формой напоминавший помятое ведро.

− Вставай, Жуков! − весело изрек призрак.

Издав изумленное мычание, Юра приподнялся на локте.

− Как видишь, жива… − Призрак взял с туалетного столика сигареты и по комнате потянулся синеватый дымок.

− Ты откуда? − пролепетал Юра.

− Сбежала, − беспечно пояснила Лора. − Страховки нет, а в госпитале пристали: кто такая и давай свой социальный номер! − хрен отвертишься. Ну, я изобразила беспамятство, а сама думаю: ведь насчитают столько, сколько весь их госпиталь стоит… Ну и сдернула. Платье, конечно, жаль, да и туфли…

− А диагноз какой? − окончательно проснулся Жуков.

Пожевав задумчиво губами, Лора неверной рукой ощупала повязку. Шмыгнула плаксиво носом.

− Сотрясение мозга четвертой стадии.

− Во! − сказал Жуков.

− Замерзла, давай кофе пить… − Лора зябко передернула плечами.

− Так ты так и шла? Босиком, в ночнухе?

− Ну… − степенно ответила Лора и хитро осклабилась. − А чего? − беспечно, по-обезьяньи развела руками. − Здесь знаешь, сколько сумасшедших? Главное, иди своей дорогой и никого не трогай.

− Что здесь дурдом, это точно, − поскреб Юра затылок. − Да! − припомнил он. − Ридикюль твой свистнули, представляешь? А там же деньги…

− Ага, хрен кто угадал! Я их сразу в трусы в туалете запрятала, мало ли что… − И Лора покровительственно рассмеялась. Затем с болезненным вздохом потрогала повязку на голове. − Надо же, как все получилась… − промолвила сокрушенно. − А этот грузин очень волновался, я помню…

− Конечно, бабки отдал, а тебе − каюк, разволнуешься! − подтвердил Жуков.

− Ему уже горевать поздно, поезд ушел, − загадочно сообщила Лора.

− Ты мне когда мои бабки вернешь?! − с напором вопросил Юра. − Три тысячи получила? Давай сюда!

− Это на адвоката… − вполне серьезно объяснила Лариса. − Это неприкосновенно.

− Какой еще адвокат! − Жуков подпрыгнул на матраце. − Мне-то ты чего втираешь!

− В данном случае дело ведет адвокат, − мерно и убежденно произнесла супруга. − С Вахтангом я шутить не буду. Сам знаешь… − Тон ее приобрел доверительный оттенок. − Грузинская мафия, сплошные воры в законе…

− Он же прокурор!

− Тем более.

− Вот ща влезу тебе в трусы… Там бабки, да?!

− Там сам знаешь, что, − равнодушно сообщила Лора. − Ну, влезай, влезай, коли охота…

− Уже заныкала! − с горьким укором молвил Жуков.

− А как ты думал? Я же не знаю, в каком ты состоянии после вчерашнего…

− Вот ща врежу тебе, и тогда посмотрим на состояние…

− И пойдешь в полицию, − холодно сообщила Лора. − А потом − в Москву! − Добавила с угрозой: − Хочешь? Прямо сейчас устрою…

− Даю два дня, − сказал Жуков устало. − Океан рядом… − Многозначительно кивнул на окно, за которым занимался солнечно-голубой рассвет. − Думай. − И принялся одеваться, пропуская мимо ушей ядовитые реплики, сопровождающие его заявление.

Закрывая входную дверь, он, вытянув шею, заглянул в глубь спальни: Лора уже спала, натянув на себя пухлое одеяло. Виднелся только больничный тюрбан и длинный нос, чутко водящий ноздрями.

Юра сплюнул и, горя безысходным чувством мести, отправился на привычную каторгу.

ГЕНРИ УИТНИ

Большой Босс − удивительное существо. Удивительное, прежде всего тем, что, не представляя собой ничего особенного, вызывает у всех безоговорочное почтение и даже искреннюю сердечную приязнь − хотя − с чего бы? Я знаю его больше десятка лет, и к стойким его качествам отношу двуличие, беспримерный цинизм и ледяной расчет, хотя кто из нашего круга лишен подобных достоинств? Но что не отнять от Большого Босса − его обаяние, несомненную эрудицию и умение завораживать своими доводами и глобальными прогнозами, которые на моей памяти сбывались, впрочем, достаточно редко. Перед тем как уйти в сенат, а затем в правительство, он, как и я, какое-то время трудился в ЦРУ, где заслужил репутацию блестящего аналитика, и сам всякий раз это подчеркивает, однако лично я к подобному утверждению отношусь с немалым сомнением. Но сомнение придерживаю при себе, позволяя в отношении босса определения исключительно превосходной степени, как все из нашего окружения. Что странно − я ни разу не заметил фальши в его сторонних характеристиках, и это меня озадачивает: то ли я единственный заблуждаюсь относительно достоинств шефа, то ли единственный не поддаюсь гипнозу, то ли члены нашего кружка, то бишь Совета, осторожничают в боязни ляпнуть крамолу, а то ли и в самом деле уверились в его непогрешимости.

Последнее − плохо и даже опасно для дела. Я сужу по своим подчиненным. Когда те из них, что занимают среднее положение, начинают верить собственным доводам, это отлично, ибо придает им искренности и убежденности, что само по себе уже превосходная реклама для корпорации. Кроме того, данный фактор определяет ту преданность и тот фанатизм, без которых нет добросовестного работника. Но для высшего руководства подобное недопустимо: когда ты начинаешь свято верить, будто все, что говоришь, и есть истина, то теряешь при этом способность в нужный момент изобретательно и умело соврать. Помимо всего притупляется чувство опасности и видение перспективы.

Однако Большому Боссу такого рода заблуждения не грозят; критическое восприятие действительности − основа его мировоззрения.

Большой Босс поднимается с кресла, обходит стол и учтиво протягивает мне свою пухлую, дряблую ладонь.

Сколько его знаю, он совершенно не меняется: тучный, пучеглазый, с пышной седой шевелюрой, тщательно взбитой и уложенной; бело-розовой девичьей кожей, покатыми плечами и слегка горбатой спиной. Ноги при ходьбе он ставит широко и неуверенно, как вышедший из долгого плаванья на сушу моряк, или как будто в штаны наделал, но суть здесь, видимо, в какой-то болезни. Он вообще не блещет здоровьем: перенес уже две операции на сердце, и, говорят, страдает почками, хотя позволяет себе пригубить сигару и не прочь пропустить стаканчик-другой виски.

Я и Босс − практически ровесники, он старше меня всего на три года, но отчего-то − и физически и умственно, я ощущаю себя в его присутствии озорным мальчишкой, а его − умудренным старцем, доживающим считанные годы. Может, такое же впечатление он производит и на остальных в нашей команде, отсюда столь безоговорочное почтение? Даже со стороны президентов − прошлого и нынешнего, это я не раз наблюдал воочию. Хотя, как и они, он выпускник Йельского университета, и, подозреваю, причастен к общим забавам молодежного общества «Череп и кости», вздорной секты со своим мавзолеем возле студенческого городка Нью-Хэвен, где неофитам надлежит переспать ночку в обнимку со скелетом, после чего поклясться в вечной дружбе и взаимовыручке.

− Ну-с? − Он скользит по мне рассеянным взором. Глаза у него тускло-зеленые и сонные, цвета вареной фасоли. − Как Лондон? Я не был в нем уже добрый десяток лет…

Некоторое время мы рассуждаем о провинциальности британской столицы и, одновременно, ее чопорности и дороговизне. Я замечаю о перенасыщенности Лондона всяким отребьем из Азии, Африки и сетую на излишнюю лояльность тамошних властей, что в итоге обойдется Англии потрясениями и деградацией, на что Босс заявляет о неизбежности данного процесса, зашедшего уже безвозвратно далеко.

− А Франция? − вопрошает он. − Сплошные арабы… А турки в Германии? Впрочем, нам это на руку. Беспорядки в Европе − сильный рычаг для корректив евро и доллара.

− А беспорядки у нас? − невольно восклицаю я. − Они еще не начались, но нацию разделяют не уровень доходов и идеология, а этническая принадлежность. Треть среди некоренных американцев − нелегальные эмигранты. Десятки тысяч из них − приверженцы тех режимов, с кем мы всегда воевали. В страну проникли толпы потенциальных террористов, обученных искусству мимикрии и убийства. Каждый год к нам прибывает миллион официальных иммигрантов и полмиллиона незаконных. Никакой натурализации не происходит, они не желают ее, мысля прежними стереотипами. Их удерживают в узде лишь правила нашей жизни. В шестидесятых годах только шестнадцать миллионов граждан не имело европейских корней. Сегодня их − восемьдесят миллионов. Скопление народов, не имеющих ничего общего: ни истории, ни культуры, ни предков, пестовавших эту землю. Наши праздники, наши герои для них пустой звук. Я не говорю уже о проблеме чернокожих бездельников. Семьдесят процентов их детей рождаются вне брака. Четверо из десяти мужчин от шестнадцати до тридцати пяти лет сидят в тюрьмах. Дети не хотят учиться, а те, кто желают, подвергаются издевательствам. Каждый день возникают молодежные банды, где главный культ − наркотики. Девочек они насилуют.

− А между тем, − соглашается Большой Босс, − у них уже целые кланы тех, кто делает бизнес на рекламе страданий и унижений негроидов. Чем плохо? − вызываешь сочувствие и получаешь деньги. Да, мы были причастны к рабовладению и к работорговле, но время извинений ушло, мы принесли их достаточно. А теперь только попробуй заикнуться о расовом признаке! Это значит, ты уже выписал чек для адвоката оскорбленного. Ты слышал, что фирма «Рестораны Денни» заплатила почти пятьдесят пять миллионов за слишком медленное обслуживание шестерых черных в Аннаполисе? И, кроме того, их обязали принять на работу кучу цветных и оказать всяческое содействие поставщикам-афроамериканцам.

− Мы, белые люди, платим за прошлые колониальные удобства, − откликаюсь я. − И нам придется до поры соблюдать правила подобной игры. Увы, возможно, до той поры, пока они не начнут нам диктовать свои правила.

− Надеюсь, до этого не дойдет, − многозначительно поднимает брови Большой Босс.

Я не хочу уточнять, что он имеет в виду, поскольку нам обоим ясно, что именно. Вопрос деликатен, требует особого обсуждения, а таковое возможно после завершения целой серии изысканий и экспериментов, связанных с расовой генетикой и, соответственно, с изобретением средств, способных радикально повлиять на проблему. Работа по данной теме, насколько знаю, кипит.

Невольная ассоциация заставляет нас вспомнить о положении в Китае. Этот затаившийся до поры монстр приводит меня в содрогание своей ежечасно наращиваемой мощью. Древнейшая из культур возродилась в своей чудовищной ипостаси, и сколько мы сможем противостоять ей − вопрос крайне болезненный. Тем более, это наше собственное производство, а собственность надо лелеять. Но задействованные в производстве сотни миллионов дисциплинированных муравьев, обладают мироощущением, словно пришедшим к ним из иного космоса, непонятного и недоступного нам, людям западной культуры. И, поднявшись на наших же технологиях, они вскоре способны свергнуть нас. Пару столетий назад, когда вопрос будущего развития зависел от выбора прогресса или традиций, в том числе религиозных, Восток выбрал последнее. Но сейчас, когда экономика Востока не противоречит былым истинам, мы бессильны остановить ее рост.

Однако при всей разнице философий, как им, так и нам надо есть, спать, а потому, несмотря на всю сложность и многогранность проблемы, в итоге она сводится к понятным, арифметического порядка истинам. Но истинам неутешительным. Одна из них: планета способна произвести определенное количество пищи, а значит, Китаю необходимо жизненное пространство. Самое доступное и ближайшее находится на севере. То есть в России с ее вымирающими обитателями. А это − зона и наших жизненных интересов. Вопрос: кто успеет первым, и в каком качестве? Территория, занимающая тринадцать процентов суши, с населением, должным вскоре приблизиться к одному проценту от мировой популяции, − стратегический сырьевой резерв. И не китайцы, а мы грандиозными усилиями придали ему невероятную доступность! Борьба за ресурсы – основная наша задача. Уровень нашей жизни не может быть доступен остальному населению планеты. США составляют лишь пять процентов от общей популяции, а потребляют сорок процентов мировых ресурсов. Если все остальные устремятся к уровню наших стандартов, цивилизации уготован крах, ибо рыночная экономика, обеспечивающая высокий уровень потребления, обречена на гибель при снижении роста потребления. Таков капкан.

− Месяц назад я был в Гонконге, − говорит Большой Босс. − Представляете, Генри, я взял у своей сестры картину Рембрандта, очень удачная картина; у нее вообще роскошная коллекция… Так вот. Я хотел сделать для себя копию, а в Гонконге у моего знакомого есть непревзойденный копиист. Китаец, естественно. Я не знаю, кто паковал картину, просто передал этому малому сверток, и все. Он сделал копию за три дня! Так, что не отличишь от оригинала! Со всеми перепадами цветов, связанными со старением красок, с микротрещинами и шероховатостями… Единственное, что меня озадачило: внизу картины словно бы проявился какой-то микротекст… Я присмотрелся: так и есть! Как бы обрывки фраз… Так вот. К упаковке приклеилась газета и кусок от нее, − видимо, влажный, отпечатался на оригинале. И этот прилежный тупица в точности воспроизвел на копии все до буковки с их изъянами… Но! − Он поднимает палец. − Когда я рассказал эту историю китайским бонзам в качестве анекдота, никто из них не проявил ни малейшего юмора в ее восприятии…