Взорвать Манхэттен

Я подумал, чтобы сказать еще. Спросить, будет ли ее сопровождать Майк? Этот красивый тридцатилетний организм с недавней поры − ее неразлучный охранник. Большая молекула.

− Майк едет с тобой? − Мой голос звучал нейтрально.

− Да, а что?! − Барбара повернулась ко мне. В тоне и взгляде ее сквозил явный вызов.

− Ничего… − Недоуменно передернув плечами, я вышел из спальни.

Диалог мог развиваться и по иному сценарию. К примеру, я мог заметить, что мне не очень понятна ее привязанность к этому биороботу с идеальной прической, мужественным лицом и парой извилиной в мозгах, если таковые вообще имеются. Однако мой намек на адюльтер получил бы достойный отпор, ибо я, увы, был пару раз по собственной оплошности уличен в похождениях на стороне, и эта “пара раз” вспоминается при каждом удобном случае. В свою очередь я никакими свидетельствованиями в отношении неверности Барбары не располагаю, да и располагать не стремлюсь − к чему? Нам обоим под пятьдесят, мы явно охладели друг к другу, близость с ней подчас означает для меня выполнение необходимой обязанности, и это угнетает. Так что ревность в моем положении это всего лишь подозрение в том, что изменяешь не только ты, но и тебе. Да и сколько нашего брата мечтают о женщине, которую могли бы любить, уважать и… обманывать. Почему? Видимо, большинство женщин хотят многого от одного мужчины, а большинство мужчин одного, но от многих женщин.

Чего греха таить, я люблю позабавиться с девочками, а, кроме того, у меня есть любовница и пара устойчивых связей с женщинами, давно и искренне мне симпатизирующими. Одна живет во Флориде, другая − в Нью-Йорке. Эти связи уже практически родственные, и никакими взаимными обязательствами нас не обременяют. Секс в данном случае скучен (по крайней мере, для меня), и напоминает естественное приглашение на чашку кофе, когда заходишь к знакомым или в какой-нибудь офис.

Свою жену я люблю и очень к ней привязан. Она хороший и добрый человек. В ней сразу чувствуется порода: предки ее − английские и германские аристократы. Высокая, с прекрасной фигурой, я с гордостью показываюсь с ней на людях. В юности она была просто красоткой, и когда я впервые увидел ее, мое лицо просто жаром обдало. Я сразу же понял: это − моя судьба! Она казалась мне воплощением мечты − сладостным, невероятным чудом. Сам я из довольно простой семьи, выходец из Флориды, где и до сей поры проживают все мои родственники, а Барбара − дочь магната, и в семью его я попал через многие тернии. Меня вообще воспринимали там, как надоедливое насекомое, и, кто знает, отчего ее папаша не прихлопнул меня как комара? Думаю, все решила наша отчаянная любовь. Я, как мой бедолага-кот, стремящийся к своим подругам, вышиб бы лбом все стоящие на пути к ней двери. И, как понимаю, ее покойный отец решил − пускай девчонка поразвлечется с этим дурно одетым провинциалом, которого, увы, придется устроить на приличную должностенку в одной из компаний. А потом бросит его, получив хороший урок. Желающие занять вакансию из своего круга всегда найдутся. Тем более у Барбары были два старших брата, наследники состояния, на которых отец сильно уповал. Очень толковые и симпатичные ребята, но так вышло, что в один год заболели каким-то жутким гриппом и один за другим скончались. Это был страшный удар! Я в свою очередь очень тепло относился и к тестю, и к теще, никогда не зарился на их капиталы, и вкалывал без продыха на государственной службе, самостоятельно устраивая свою жизнь. Однако после трагедии с сыновьями все внимание тестя переключилось на меня, и я не подвел старика. Постепенно бразды правления его корпорациями перешли ко мне, и мощь их я увеличил на десятки порядков! Уже на склоне лет мой тесть, питавший ко мне безусловные отцовские чувства, ввел меня и в Большой Совет, о существовании которого я лишь неотчетливо подозревал. Точнее, слухи о Совете витали в обществе постоянно, подобно россказням об инопланетянах, но кто и когда этих инопланетян доподлинно видел? На прошлой неделе, кстати, один тип из телевизора утверждал, что наш президент имел сексуальный контакт с инопланетянкой, и в доказательство ссылался на то, что президент не выступил с официальным опровержением.

Мы с женой просто обхохотались. У нее редко бывает такое веселое настроение, обычно она замкнута, хотя и приветлива. Думаю, тут дело во мне. Она подозревает, что близость с ней для меня в тягость. И это правда, но пересилить себя не могу. Все началось года два назад, когда я увидел на ее спине небольшую папиллому. Она, видимо, откладывала визит к врачу в боязни неминуемой операции и скрывала это от меня, а я сделал вид, что ничего не заметил, дабы не испортить ей настроение, зато здорово испортил его себе. Я всегда потакаю ей, когда чувствую, что она желает что-то сохранить в тайне, и не лезу с расспросами. Так случилось и в тот раз, но после, уже невольно, я изучающе подметил всякие выросты и несообразности на ее коже, − некогда чистой, гладкой, необыкновенно нежной, без единого изъяна. И всякое желание спать с ней откровенно пропало. К тому же у нее начал слегка отвисать живот и несколько пополнели бедра.

А эта проклятая папиллома с тех пор словно поселилась у меня в мозгу, вызывая чувство брезгливости.

Теперь мне всякий раз больно вспоминать о том, какой жена была прежде, покуда ее не начало разрушать время. Вообще больно смотреть, как разрушаются люди, которых ты знал, а особенно те, кому ты симпатизировал. Наверное, прежде всего из-за того, что подспудно понимаешь, что разрушаешься сам и конец неминуем.

Мы давно спим с женой в разных комнатах. Так удобнее и мне, и ей. Нас связывает привычка, дети и наше общее состояние. Мы оба подумываем о разводе, и оба знаем, что каждый подумывает о нем, но никогда не заводим об этом речи, даже когда крупно ругаемся. В первую очередь нам не даст развестись именно состояние, поскольку его раздел практически невозможен. Раздел способен потрясти национальный рынок. Да и не только национальный. И этого никто не допустит. И моя супруга понимает это ничуть не хуже меня. Иной раз мне кажется, что, случись с ней какая-нибудь автокатастрофа, это решило бы много проблем в мою пользу и повернуло бы жизнь к лучшему: я хотя бы избавился от какой-то внутренней, гложущей меня зависимости, однако я стыжусь подобных мыслей и прошу за них прощения у Создателя.

Впрочем, что за праздные мысли о разводах и разделах? Мы вполне ладим друг с другом, а разрываться между семьей и медициной в нашем положении не приходится. Из властьпридержащих эту роскошь позволяют себе единицы, но дело, как правило, кончается плачевно. Лично мне достаточно примера британской королевской фамилии. Бедная глупышка Диана, поплатившаяся головой за свою детскую непосредственность… А вернее, за полное непонимание своей ответственности и безответственности, когда она, принцесса, была готова родить брата наследника престола от какого-то безродного, пускай и состоятельного араба. Настоящая аристократка тем и отличается от уличной шлюхи, что знает правила игры и неукоснительно придерживается их. Как человек, пришедший на работу в ЦРУ, уверен, что за нарушение установленных правил ему грозит смерть, так и дама, вышедшая замуж за принца, попадает в особую сферу юрисдикции. Но хорош и этот принц Чарльз, от которого буквально несет кретинизмом… Вот они − закат и деградация монархий, − институтов клоунад, давно утративших свое былое сакральное предназначение. Впрочем, их представители, − те же шоумены, они на виду, как павлины в зоопарке, а мы, − имею в виду Большой Совет, в публичности не нуждаемся и отсутствием популярности в массах не тяготимся.

Тут меня поразила мысль: а как же Патрик будет какать? Он же совершенно недвижим…

Я вызвал толстую Клэр.

Виноватым голосом (последствия взбучки), она поведала, что кормит Патрика с ложечки и ежечасно меняет ему простыню, ибо писает он регулярно, но никаких распоряжений относительно иных отправлений от ветеринара не поступало.

Проклятые бестолочи!

Я позвонил этому коновалу, стараясь говорить крайне корректно, ибо, увы, зависел от его услуг, но участливый спокойный баритон опытного мздоимца ответил, что пищеварительный тракт сам справится с проблемой и никакого дополнительного вмешательства не потребуется.

Меня озадачила такая легкомысленность…

Впрочем, что ждать от этих докторов, кроме счетов? Черствые, циничные обезьяны.

Клэр предложила помассировать Патрику живот, но я категорически запретил ей прикасаться к бедному коту, решив выждать время, и с тяжелым сердцем отправился на совещание в Вашингтон. Ничто так не мешает радоваться жизни, чем сама жизнь.

ЗАСЕДАНИЕ СОВЕТА. ДО 11.09.2001 г.

− … И еще меня крайне тревожит, господа, движение нашей экономики в сторону ее виртуализации. Биржа перегрета и готова взорваться. Отношение капитализации акций наших компаний составляют к реальному росту прибылей подчас сотни процентов!

− Вы преувеличиваете.

− Я не говорю о ваших компаниях, Джонатан. У той же Yahoo данный показатель перевалил за тысячу процентов! И Yahoo − не исключение. Ее примеру следуют практически все предприятия, формирующие индекс NASDAQ. Половина населения страны − держатели акций структур «новой экономики», и я вижу, что их биржевые вожделения воплощаются в автономный мир призрачных финансов.

− Уточните.

− Пожалуйста: ценовые тренды существуют вне хозрасчетного фундамента. Причем − повсеместно. При этом доходы тратятся не на развитие бизнеса и технологий, а на манипуляции с общественным мнением, презентации, поддержку популярности, и всякого рода воздействия на коллективную психологию держателей акций. В это трансформируется и биржевая аналитика. Портрет нашей экономики − это портрет Дориана Грея.

− Надеюсь, не в финале его карьеры?

− Я тоже на это рассчитываю, но зловещие признаки мы тщательно ретушируем. Мистер Пратт, вы что-то хотели сказать о проблеме информатизации…

− Да, поскольку я представляю авиацию, и о наших новациях с электронными билетами и компьютерным управлением их продажами вы знаете… Но мне хотелось бы расширить тему. Я имею в виду повальную информатизацию производства и перманентный upgrade. Они дают положительный эффект лишь в очень узком экономическом секторе. В широком же плане это почти никак не сказывается на хозяйственных достижениях. Выгоды несопоставимы с затратами на капитализации фирм, работающих на рынке информационных технологий и услуг. Акционеров убеждают, что сдвиги произойдут позже, и, эксплуатируя такие ожидания, действительно можно получать стабильный и основательный доход, но суть его порочна, и входит в противоречие с объективными хозрасчетными показателями. Сектор реального производства утрачивает свое значение…

− Мы перебарщиваем в виртуальной игре с финансами, это верно. Объем денег на рынке деривативов чрезмерен. Рынок опционов, свопов, варрантов, фьючерсов, опционов на фьючерсы выплеснулся за все какие-либо приемлемые границы. С другой стороны, военно-промышленный комплекс − основа геополитического влияния, где и в самом деле существует явное производство, утрачивает не только свою мощь, но и оправданность. Он обеспечивает нам доминацию в мире, а его неуклонно разрушают игры с виртуальными финансами. Продлись такое положение дел еще с год, и грянет катастрофа. А мы успокаиваемся своей же пропагандой.

− Это верно. Я посмотрел цифры роста ВВП, в них − потенциальные затраты граждан на жилье, но откуда взялся этот произведенный кусок, в случае, если жилье − частное? Мы оторвались от реальности старых объективных оценок. Если угодно − консервативных. Я не стану называть имена некоторых наших коллег, присутствующих здесь, но им пора задуматься, что будет, если критическая масса выпущенных ими акций будет востребована в некий реальный эквивалент?

− Вы имеете в виду деньги?

− Или деньги, или торговое покрытие. Вы понимаете, что, пойди такой процесс требований лавинообразно, мы столкнемся с тотальным крахом всей мировой финансовой системы, поскольку она прямо связана с долларом.

− И с нашей экономикой в целом, помимо того.

− Где, замечу, тридцать процентов граждан США заняты не в производстве, а в обслуге. Она опасно раздута и становится маргинальной. Всех потянуло на быстрые доходы. Поэтому производство и инвестиции каждодневно смещаются за рубеж.

− Но это объективно, там другие экологические нормы и хорошие цены на рабочую силу.

− Так, но это только усугубляет эфемерность нашей экономики и порождает лживых манипуляторов успокоительными цифрами. К тому же нам надо учесть фактор европейской валюты, она становится куда более весомой, поскольку ее философия − из старых традиций… А с учетом новых систем европейского энергосбыта из России, мы теряем концепцию снабжения третьих стран из арабского мира и наши затраты по контролю за ней… Все это ударит по доллару. К тому же нельзя забывать об угрозе появления третьей валюты, азиатской. Если это будет юань, его обеспечение несомненно привяжется к реальному производству, и он будет весьма привлекателен.

− Ресурсное и стратегическое объединение Европы − не только угроза доллару… Это повсеместное ослабление всех наших позиций.

− А вам не кажется, что слишком много сил и средств мы отвлекаем на внешний мир? Не стоит ли нам уделить больше внимания собственной территории? В конце концов, общеконтинентальной…

− Это хороший предвыборный лозунг. Но и не более того. Торможение внешних процессов чревато созданием для нас будущих непреодолимых препятствий. Вот там-то, извне, нам необходимо ежечасно подогревать наши виртуальные иллюзии процветания. И если те, кто вкладывает в данный сектор средства, начнут их оттуда выводить, грянет коллапс. И ни с какой «великой депрессией» он несравним, если учитывать нашу доминирующую роль в планетарном масштабе.

− Нам нужен прорыв. Иначе мы потеряем страну.

− Я не вижу возможности резкого прорыва в экономике. К тому же он − не панацея от всех нацеленных на нас копий… Здесь нужен неожиданный политический элемент.

− Предтеча значимых положительных перемен − это война…

− В том или ином смысле?

− Естественно. Агрессия уместна лишь как ответ на угрозу. И если создавать угрозу, примитивных конструкций следует избежать. Проект должен быть парадоксален, но убедителен.

− Я думаю, это далеко не праздная мысль.

МАКСИМ ТРОФИМОВ

Привал устроили в небольшой лощине, повалились, ощущая гуд в ногах, на сырую травку и некоторое время не произносили ни слова. Заодно напряженно прислушивались: не скрипнет ли ветка, не идет ли за нами враг?

− Шашлычка бы сейчас, − произнес я, сглотнув голодную слюну.

− С винцом кисленьким, − поддакнул мне Рогальчук, отвинчивая крышку с походной фляги.

− По пути есть одно село, − лениво доложил один из соратников. − И овчарня там имеется. Под вечер можно наведаться. Стены из гнилых досок, акцию проведем молниеносно…

− А потом с бараном в часть попремся? − спросил я. − Или на поводке его поведем?

− Зарэжем, освежуем, − сказал соратник.

− А ты умеешь?

− Ну, так… Думаю, справлюсь.

− В том-то и дело, − отхлебнув из фляги, вдумчиво произнес Рогальчук. − Нам однажды баран попался, а как резать его − никто не в курсе. Да и вообще задача гнусная. Мы тогда в одном поселке стояли… Ну, начали искать местных умельцев, а улицы как вымерли, никого. Заваливаем в мечеть. А там цельная рота мусульманцев. Спрашиваем: кто тут из вас истинно правоверные? Молчат. Один только пацан на нас глазами сверкает. Ты, говорю, что ли? Ну, я, говорит. Ну, пошли… Дали ему ножик, режь, говорим, как тебя предки учили. Баран отбрыкивается, мы его втроем еле удерживаем, не догадались лапы связать… В общем, потыкал его мальчишка ножичком, плюнул, говорит, − сами разбирайтесь… И пошел себе. Мы опять в мечеть вваливаемся. Руки в кровище, рожи озверелые… Ну, спрашиваем, есть тут еще настоящие правоверные? Мулла на нас как глянул, башкой замотал и заявляет проникновенно: ребята, чес-слово, у нас одни православные остались…

− Гонишь, − отозвался один из лейтенантов, лежавший возле меня с травинкой в зубах и мечтательно глядевший в небо. − Не видал я тут таких мулл. Здесь народонаселение принципиальное, и фамильярно хлопать Кавказ по хребту − это ладони собьешь…

− Ша! − вскакивая на ноги, проронил командир, видимо, что-то услышавший. − К бою!

И в считанные секунды мы рванули на уже примеченные, поросшие кустарничком и молодым папоротником позиции по краям лощинки, превратившейся в окоп.

Вжавшись в землю, замерли, настороженно вслушиваясь в лесную тишину, и едва я подумал, что тревога была ложной, окружающее пространство внезапно словно бы сузилось, сжатое грохотом и пламенем первых яростных взрывов.

Противник ударил по нам с ходу всей боевой мощью, и по плотному свисту пуль, выстилающих над нами свинцовую смертоносную сеть, по настырному уханью гранат, гвоздящих сырую почву, не дающих поднять голову, я понял, что мы капитально и цепко окружены бандой, численно переваливающей за сотню стволов. И, судя по прицельности огня, враг превосходно знал место нашей диспозиции, а в озлоблении, с которым палил патроны, отчетливо сквозила жажда праведной мести за уничтоженный нами отряд. И кто из нас был на правой стороне − не понять. В который уже раз не понять… Мы защищали целостность своей страны, они − своей. Разница была в том, что мы безо всякого сомнения полагали, что их страна − это мрак и ад для всех в ней живущих, это рабство, насилие и нищета, а они полагали такой ад единственно для себя приемлемым, ибо были в нем хозяевами-демонами, готовыми расширять свою преисподнюю бесконечно. Однако сейчас ни нам, ни им не приходилось размышлять о природе обоюдного застарелого конфликта; мы были поглощены самой сутью войны, выраженной в стремлении убить и выжить.

Мы слепо лупили из автоматов по зарослям, оглохнув от разрывов начиненных тротилом болванок и упруго поющего свинца. В его уходящем в никуда вое словно чувствовалась досада промаха и неутоленность своего губительного предназначения.

Пороховая гарь въедалась в потные, оцепенелые от напряжения лица, приторно било в ноздри запашком оружейного масла и горячей стали.

И вдруг наступила тишина. Прострекотал одиноко и хлопотливо, как швейная машинка, вражеский пулемет и − замолк, словно захлебнулся.

Я наобум повел ствол в сторону этого стрекота, нажал спуск и расслышал лишь беспомощный щелчок бойка. Патроны в последнем магазине кончились.

Я потянулся к кобуре пистолета, хотя прекрасно понимал смехотворность данного оружия в этаком боевом раскладе, однако внезапно уяснил, что левая моя рука странно задеревенела. А затем почувствовал противную тяжелую влагу, напитавшую рукав.

Следом долбанула сверлящая боль в плече. Пуля, доставшаяся мне, не свистела, был просто хлопок, да и тот я пропустил мимо сознания, воспаленного боем. Значит, вот оно, то самое первое ранение, которое я безрадостно ждал и, увы, дождался. Но что это ранение, да и вообще все предыдущие мои неприятности в сравнении с тем, что меня ожидает в самые ближайшие минуты? Так, чепуха. Нас не просто убьют. Нас… Впрочем, не будем хныкать. Я знал, на что шел, выбирая профессию, знал, что такое война и знал, что подобный финал более чем вероятен. И не раз думал о той финальной пуле, что собственной рукой придется пустить себе в башку, дабы избежать участи вживую разделанного барана. Господь, полагаю, такой шаг оправдает. Ибо шансов…

− Спецназ, сдавайся, лучше будет! − энергично и зло выкрикнули из зарослей.

Я оглянулся на своих ребят и − содрогнулся. Гранаты сделали свое дело. Вокруг меня, ничком уткнувшись в пологий откос, лежали трупы в камуфляже, испоротом десятками осколков.

Далее я действовал, руководствуясь спасительной мыслью, хотя и сознавал некоторую ее порочность, не отвечающую моральному облику готового биться до последнего вздоха бойца. Передо мной встал выбор, сознаваемый ранее как весьма умозрительная вероятность: я мог или достойно умереть, или попытаться хитроумно выжить, за что неизменно ратовали мои педагоги в разведшколе. Другое дело, за счет чего и кого выжить? Судьба посылала мне редкий шанс сделать это, не замарав совесть.

Я хлопнул себя по нагрудному карману, ощутив под ладонью тонкую книжицу иностранного паспорта; мысленно оценил свою одежку, − нет ли в ней чего-либо вызывающе-спецназовского? − и, решив, что нет, а доставшаяся иностранная куртка как раз кстати, сполз на дно лощины. Вытащил из вещмешка веревочный стандартный кляп с валиком, сунул его себе в рот, подтянул петлю; после переложил содержимое своего мешка в мешок Рогальчука, опорожненный брезент откинул в сторону, а далее, стиснув зубы от осекающей дыхание боли в плече, завел левую руку за спину, туда же последовала и правая с уже застегнутым на ней наручником, и, едва челюсти его замкнулись на свободном запястье, вновь грянула пальба.

Замельтешила в воздухе скошенная пулями трава над краем обрывчика, взметнулись земляные фонтанчики, затем рванула очередная граната, сыпанув на меня комья тяжелой и влажной глины.

Противник осторожничал: подросшая трава, валуны и холмистая землица по краям лощины укрывали нас, а вернее, теперь уже одного меня, закрывая обзор, и «духи» полагали возможность дальнейшего сопротивления, способного нанести им урон, никак не представляя себе единственного оставшегося в живых подранка с пистолетиком, пригодным разве что для совершения суицида.

Противник вновь нарастил плотность огня, и я спешно пополз к глубокой трещине в склоне обрыва, из которой струился тонкий мутноватый ручеек. На пути ручейка лежала оброненная кем-то из наших походная фляжка в защитном, уже черно-подмокшем брезентовом чехле.

Я ощутил саднящую сухость во рту, но внезапную жажду пришлось пересилить: буквально каждым кончиком волос я ощущал, что пространство вокруг меня, подобно взбешенному рою диких пчел, заполняет шмыгающий в поисках своей кровавой добычи горячий рваный металл.

Поднатужившись, я начал втискиваться в глинистую податливую трещину, но тут последовал новый торжествующий «ух»; звездопад, плавающий в моих глазах от боли в плече, застила оранжевая мгла, смененная волной сухой горячей черноты, и я растворился в ней безропотно и безоглядно, как капля дождя в океане.

АБУ КАМИЛЬ. ДО 11.09.2001 г .

Агенту он сказал, что выполняет задание по внедрению в среду экстремистов, то есть, в тот круг, где доверенное лицо постоянно обреталось, готовясь быть востребованным для участия в акциях набирающей силу Аль-Каиды. Собственно, так называемая среда состояла из пяти человек, простых молодых работяг со строящихся нефтяных промыслов. Все пятеро занимали одну комнату в общежитии, чей модуль стоял на отшибе от города, в серых песках пустыни, среди сосредоточия алюминиевых баков с опресненной морской водой и с газовой подстанцией. Рядом располагалась пыльная футбольная площадка с воротами из кривых жердей, где после работы можно было погонять мяч.

Вечерами пятерка уходила в город, к духовному наставнику, кому был представлен Абу.

Агент обозначил его, как своего родственника, суннита, бежавшего из Ирака от нападок властей. Наставник, Хабибулла Хасир, молодой, лет тридцати человек, подвижный и остроумный, встретил очередного неофита с сердечностью, выразив готовность помочь ему с работой и с временной визой. Разговор сразу же коснулся религии, а вернее, ее новейшего ответвления, именуемого ваххабизмом, ересью «салафитского» толка с идеей радикального реформаторства.

− Наше единство − в Коране, − начал свою проповедь наставник. − Кое-кто намерен извратить спасительное учение, и оттого происходит вражда между родственными народами, и ты, Абу, жертва такой вражды. Мусульман стараются разобщить и развратить, дабы управлять нами. И это, увы, удается. Мне пришлось побывать в Тунисе, и что я увидел? Женщины ходят в коротких юбках, и плавают в бассейнах вместе с мужчинами. Они знакомятся с европейцами на улицах. Повсюду пьют вино, его производство − часть экономики страны. По телевидению − засилье западной рекламы и фильмов. Американцы насаждают нам свои ценности, дабы превратить нас в послушный бездумный скот. Но мы должны быть умнее их. Мы можем соглашаться с ними на словах, но не в душе. Мы должны использовать их, чтобы нарастить свою мощь, но затем нам все равно предстоит решающая битва. К 2050 году от Марокко до Аравии будут проживать пятьсот миллионов мусульман. В Южной Азии иранцы, афганцы, пакистанцы составят население в семьсот миллионов. Плюс − триста миллионов индонезийцев. Наконец − полтора миллиарда индийцев, среди которых наша вера, думаю, станет главенствующей. А что Запад? Европе предстоит принять сто семьдесят миллионов иммигрантов, чтобы сохранить баланс между пятнадцатилетними и теми, кому в ту пору исполнится шестьдесят пять. А если они захотят восполнить естественную убыль населения, им придется принять полтора миллиарда человек. И это не гипотезы, а математика. Запад уже проиграл нам все, он догнивает в своем обжорстве, но не стремится уменьшить аппетиты. Вот парадокс! − чем богаче страна, тем меньше в ней детей. Они делают все, чтобы жить в удовольствиях и в неге, и копают себе тем самым могилу. А мы − сила нового миропорядка, чистая и устремленная к истине. И если ты, Абу, хочешь быть в авангарде правого дела, мы поможем тебе…

Кадровый разведчик без труда подыгрывал незатейливому вербовщику, мгновенно уяснив свою роль чуткого и признательного ученика. С уважением и пытливостью он воспринимал положения учения, должного объединить правоверных авойм и пытливостью он воспринимал положения новой веры, должной объединить правовеы.ющая битва.и, и ты, Абу, жертва такой в их противостоянии ущербным и алчным гяурам, погрязшим в разврате и бессмыслице своего богопротивного существования, навязываемого ими повсеместно и калечащего неискушенные души.

И вот удивительно! − в душе Абу всецело соглашался с мыслями учителя, а потому, наверное, был непритворно искренен, что ощущалось всеми, однако холодный разум говорил ему иное: за сакральностью провозглашенной цели стоит устремление к деньгам и к власти тех, кто вербует его в свое воинство, должное послужить всего лишь расходным материалом в будущих битвах. И вновь перед его глазами возникала картинка из детства: два снисходительных шейха, возвышающиеся над распластанной на бетоне толпой простаков…

Наверное, только сам Аллах мог убедить Абу безоговорочно служить во славу своего имени, пренебрегая земной жизнью и благами ее, но, увы, Аллах не снисходил к нему, он молчал, а может, Абу был глух к его тихому голосу… Или Аллах уже давно отвернулся от него, как от негодного нечестивца? Так или иначе, Абу следовал собственным путем, сообразуясь с приобретенными навыками и заботясь о спасении себя и жены.

Его точило горькое чувство совершенной ошибки, − ведь кто знает? – вдруг с ним обошлись бы куда мягче, нежели он предполагал; но в первую очередь душу выгрызало осознание себя малодушным трусом, спасавшим собственную шкуру во имя, якобы, благополучия Мариам. Но ведь своим побегом они поставили под удар и ее родственников. С другой стороны, что толку сетовать о жертвах, если пути назад нет, и плата кровью невинных уже внесена?

А знакомство с наставником и его адептами теперь были в первую очередь важны для него, как часть наработанного материала для дальнейшего торга с разведкой чужеземцев.

Через одного из американских предпринимателей, кто жил в Дубае, и, как было Абу доподлинно известно, сотрудничал с ЦРУ, он вышел с предложением своего контакта с резидентурой. Скрываться на промыслах становилось опасно: его сослуживцы наверняка рыскали в поисках беглеца по всем Эмиратам, а кажущаяся людская скученность в городских оазисах среди бескрайних пустынь, медленно, но верно сортировалась профессионалами неумолимого сыска, кому надлежало поставить в судьбе предателя финальную точку. Удручало и положение Мариам, сидевшей взаперти в маленькой квартирке на окраине города.

Наконец американцы назначили ему долгожданную встречу.

В безлюдном районе возле пляжа Абу сел в машину, судя по номеру, взятую в аренду у местной компании, застав за рулем человека лет сорока с усталым и хмурым лицом. Принужденно улыбнувшись, человек представился ему как Хантер, и тронул автомобиль с места.

Некоторое время они колесили по городу, − американец явно и тщательно проверялся, хотя и болтал, не умолкая, на всяческие отвлеченные темы.

В итоге они оказались в номере дешевого отеля, где обитали в основном мелкие пришлые торговцы из России и Восточной Европы, занимавшиеся закупками здешнего грошового ширпотреба для своих лавчонок.

Номер был пропитан табачным дымом, палас на полу затерт до дыр, а узкие кровати кособоки и продавлены. Из соседних номеров, сквозь хлипкие стены из гипсокартона, доносился игривый женский смех и звяканье бутылок: вечером чужестранцы не отказывали себе в привычном времяпрепровождении.

Уселись за низеньким журнальным столом, заляпанным белесыми кольцами следов от мокрых стаканов и горячих кружек.

− Должен предупредить, − кисло и заученно произнес американец, − что основой нашего разговора должна быть правдивость и искренность, иначе… − Он задумчиво поиграл бровями. − Иначе я не могу гарантировать конфиденциальности наших отношений.

Абу хмуро кивнул, невольно сцепив кисти рук в замок − знак отчужденности и обороны. Ему не нравился этот американец. А может, ему претила собственная роль − просителя, должного унижаться перед совершенно чуждым ему по духу и крови неверным. Только сейчас он остро и неприязненно ощутил всю инородность сидящего перед ним человека, выросшего на другой земле, под другим небом, исповедующего другие ценности, пропитанного пресной, напичканной химией и антибиотиками пищей. Наставник Хабибулла − смуглый, опрятный, чистый, омывающийся солнечным песком, вдруг показался ему словно родным братом, которого безжалостная судьба требовала подло предать, отдать на растерзание свиньям…

Между тем, беззаботно похохатывая, Хантер поведал ему о парочке комических казусов, случившихся с ним, неискушенным, наивным новичком на загадочном мусульманском Востоке, после чего начал неторопливый допрос. Тон его отличался доверительностью и участием, но глаза дознавателя были равнодушны и пусты.

Ответы Абу он стенографировал известной ему тайнописью в блокноте. Работая на чужой территории, пользоваться аппаратурой он не мог: любая техническую запись − серьезный промах, попади она в руки властям, эту азбуку разведки Абу, так же, как и собеседник, знал превосходно.

Отработав вопросы, касающиеся биографии беглеца, американец принялся расспрашивать его о родителях и родственниках; затем перешел к его образованию, бегло расспросив о западном университете, но весьма подробно об иракской разведшколе, тщательно уточняя имена преподавателей, курсантов, дисциплины, расположение учебных классов, а затем внезапно перешел к основе разговора: мотиву сотрудничества.

− Неужели вам непонятно? − раздраженно откликнулся Абу. − Я на краю гибели. Мой дядя слишком известный человек, чтобы сомневаться в серьезности нашего с ним сегодняшнего положения… Я, конечно, понимаю, что вероятность провокации здесь существует, но что способна выиграть в данном случае наша разведка?

− Возможны различного рода перспективы, − усмехнулся американец. − В известной нам обоим работе существуют весьма дальние расчеты…