Сперматозоиды

Пятьдесят тысяч сердец гибнет в храмах ацтекских, один лишь Уицилопочтли[67] сжирает в год двадцать тысяч. Чудненькая мистерия, прикрывает глаза Сана и хватается за свое: последнее время сердце и впрямь подводит. Хочет ли Сана принести его в жертву? Не боится ли стать жертвой сама?.. Она еще не знает, что потом, много позже, именно сердце станет выражением воли — не ведает, что каждое движение его уподобится стройному аккорду тончайших душевных импульсов… Тогда-то и отпадет потребность в том, что называется органами размножения, — ну а персонажи, все еще напоминающие людей, будут появляться на свет из доведенных до совершенства органов речи:[68] не вери-ишь?.. И вот что еще странно: все чаще кажется Сане, будто она репетирует встречу с настоящим своим близнецом. Впрочем, после очередной вспышки она, облученная, еще несколько дней изнывает от бирюзового ее яда; бессловесное же знание, точнее, понимание того, что если не убрать цвет произвольно, то можно и головой повредиться, приходит не сразу — так, собственно, и отправляется смальта любовная в урну. Задачка, la-la, не имеет решения, а отношения с П., la-la, — названия: слова, которое могло бы их обозначить, нет ни в одном языке мира, и если Сана вдруг его обнаружит, возможно, станет легче.

[никакой хатшепсут]

«О, дух предельной прямоты и умеренности, снизойди», — шепчет в полубреду Сана, — и дух, утомив ее ожиданием скорее для протокола (небесная канцелярия также несовершенна, как и земная), снисходит: «Ты покинешь линейное время: покинешь, чтобы проникнуть в сакральное пространство — туда, где нет смерти…» — откуда Сана знает этот язык, кто вкладывает в нее все эти слова и смыслы? Кто показывает фильм, на пленке которого Земля и Небо кажутся одним целым — откуда такая четкость изображения?.. «Иди туда, где деревья скручены в спираль потоками энергии» — Воттоваара, очнулась Сана, а через несколько минут, найдя в Сети изображения тех самых скрученных деревьев, обняла монитор и, уткнувшись в него, пошлейшим образом разрыдалась: четыреста семнадцать зон недоступности, четыреста семнадцать лет недостижимости, четыреста семнадцать шагов к невозможности… Его, он, ему — а где же во всем этом она сама — оставлено ли для себя хоть немного места? «На Воттовааре в параллельные миры проходы… Восприятие искажается, грань между тем светом и этим стирается… Неподготовленный, если не туда забредет, через два года не жилец будет; местные гору за километр обходят», — скажет потом Полина, ну а пока… пока Сана видит, как синий слон — сколько лет подряд обнимала она его, плюшевого, засыпая? — кружит над горой. Пугающее, в общем, зрелище, но выбор-то невелик: бояться или идти, вот Сана и доводит страх до кипения, а когда тот выкипает, замечает, что Ганеша[70] давным-давно гладит хоботом ее, не изуродованный плодами жывой жызни, живот… «Я шла в гору за смертью, считала сейды,[71] а потом увидела тебя… Зачем нашел меня на тропе, зная, что пути разойдутся? Зачем спас, понимая, что не пойдем след в след? — Сана сдирает шкурку. — Женщина без кожи: отличное фото! А кстати: если поместить в кадр элесисфакус…[72] в отдалении… Как ты считаешь?.. Без шкурки, зато с элесисфакусом, а?.. Матки он зуд унимает, а также члена мужского».

Толпы, толпы людей: они наступали, надвигались, и в то же время словно бы чувствовали, что не могут пробить некую невидимую стену, делящую то, что принято называть миром, на собственно мир, мир якобы реальный, здесьисейчашный, и на его отражение, вмещающее как то самое «здесь и сейчас», так и прошлое с будущим: однако Сану-то интересовало Прошедшее Продолженное! Именно там, знала она, их с П. параллельные прямые, вопреки скучным законам трехмерности, пересекаются, причем искрящаяся точка блаженного единения не является бесконечно удаленной, напротив — она близка, ее можно потрогать, даже лизнуть: да можно самой стать этой точкой… И все же вместо вожделенного слияния Сана снова различила — сначала едва уловимые, а потом все более отчетливые — контуры чужих… Она наблюдала за хаотичным движением вязкой, словно бы слипшейся, грязно-серой массы — вот они, чудовищные войны и революции, бесполезные марши протеста и шокирующие честной планктон гей-парады, пафосные митинги и бездарные демонстрации… Впрочем, любопытство ее, смешанное с оторопью, вызванной самим фактом показа (из всех искусств для нас важнейшим является по-прежнему kino), довольно быстро сменилось разочарованием, потому как ответа на единственно волнующий вопрос не существовало ни в одном из измерений, в которые вхожа была ее душа — Сана, впрочем, догадывалась: нужно всего лишь позволить образам приходить, когда и как им вздумается… Так и увидела деревянный остров: там, в тереме, под мрачными сводами, томилась девица, и девицей этой была, конечно, она, Сана. Приметила и девочку с толстой светло-каштановой косой, девочку в серо-черном форменном платье: двадцатые?.. тридцатые?.. Помахала рукой Жанне Самари и юноше за роялем… Улыбнулась темнокожей крохе, стоявшей у апельсинового дерева… Но самыми невероятными оказались так называемые звуковые файлы: под энергиями[74] Сана совершенно отчетливо кое-что слышала — точнее, в нее как бы вкладывали некую музыкальную информацию, впечатывали, вставляли: и какая там ванна Архимеда, какое яблоко Ньютона (пыль учебников, пыль!), когда ей подарили живого — настоящего, всамделишного — Кетцалькоатля,[75] когда с помощью неведомой доселе вибрации бессловесно объяснили, что бог этот — абсолютно реален, пусть и не проявлен?.. Если Он нематериален, это не значит, будто Его не существует, повторили ОНИ еще раз… Да, Кетцалькоатль есть, Кетцалькоатль точно не выдумка, потому как если Он всего лишь «миф», то тогда и притяжение разноименных зарядов — тоже, тоже фикция, и нечего тут… Ну а потом, после «пернатого змея», — кентавр: помнишь, как скакала по фессалийским горам?.. Но больше всего поразил Сану другой кадр — или, так скажем, пространственный слепок. Ролик. Она разгадала, услышала, вычислила П.: сердце бешено заколотилось — казалось, будь его, сердечная, воля, оно тотчас бы разнесло в клочья грудную клетку и, покинув телесный карцер, обрело, наконец, свободу, однако воля такого рода у него как раз отсутствовала, потому люди — что сверху, что снизу, что сбоку — и были, в большинстве своем, несчастны.

Белый офицер шел по огромной зале, уходя от той, кем являлась раньше Сана, словно бы нехотя; губы кривила вымученная улыбка, глаза же — разумеется, она узнала его по глазам — те самые, сумасшедше голубые, в радужке которых так мало пигмента, — казались грустными; полы шинели волочились по полу. Неподалеку стояла дама, то и дело нервно поправляющая шляпу: на пальце поблескивало колечко, плечи подрагивали — обернуться она не смела… Что, что в ней не так? Что, кроме колечка? Она не содержит силикатов, аминов, фосфатов, боратов, нитратов и нитритов! Не образует канцерогенных соединений! Не оказывает агрессивного воздействия! Не допускает вспенивания и образования накипи! Выдерживает умеренные ударные нагрузки от опрокидывателя вагонеток, а также от камнедробилки и выброгрохота! Она давно готова к использованию: срок годности тела ограничен лишь четырехзначным числом после длинного тире — успеешь ли в этой, старче?.. Обойдешься ли без батата? ежовой икры? морского угря? мускуса кабарги? оленьих рогов? настоя из жука-скарабея?..[76]

Поначалу казалось, будто всё это — лишь плод больного воображения, однако вскоре Сана пришла к некоему пониманию происходящих в ее мозге — душе? да есть ли между ними граница и где проходит? — процессов. И все же она попытается. Попытается сформулировать. Если перестать раскачиваться, ну то есть если перестать переходить из оболочки в оболочку, оставляя ее на неких крайних, «полярных» точках (дважды-два: красота-уродство, богатство-бедность, etc.), можно добраться, наконец, до — пусть условной и шаткой, пусть все еще иллюзорной — середины: маятник, качнувшись, остановит ненадолго свое движение — тут-то бы и прыгать… Но что заставляет медлить?.. Чтобы отдалить переход,[77] Сана тешит себя, возможно, чисто женской иллюзией (чем, впрочем, отличается «чисто женщина», обреченная платить фертильный оброк, от «чисто мужчины», также обреченного участвовать в процессе delanija cheloveka, она так и не поняла — комикс «Найди десять отличий» не в счет): общайся они с П. на праязыке, тогда, может, и договорились бы… Предмет разговора не важен: важен лишь голос — голос и цвет глаз, по которым она, Сана, его и вычислит.

Она устало прикрывает веки и видит прямо перед собой брюнетку с голубыми глазами: «Иди ко мне, — поет она, облизывая губы. — Или боишься?» — «Зачем?..» — спрашивает Сана, отступая. — «Какая глупая! Неужто не хочешь поцеловать меня? Смотри, какие у меня губы! А шея! Дотрагивалась ли ты когда-нибудь до такой шеи?» — «Н-не было необходимости, — качает головой Сана и щурится. — Постой-ка… по-моему, мы где-то виделись…» — «Ах-ха-ха! — смеется она, оголяясь: безупречная кожа цвета слоновой кости, безупречные линии: Сана ловит себя на мысли, что с некоторых пор сторонится безупречности. — Где-то виделись!.. Ах-ха-ха! Знавала ли ты фараонов?» — «…» — «Вот мечется сердце мое туда и обратно, думая, что же скажут люди, те, что увидят памятники, мной сотворенные, спустя годы, и будут говорить о том, что я совершила… Не говори, что это похвальба, но скажи: «Как похоже это на нее, ее величество Хатшепсут, как достойно отца ее, бога Амона!»»[78] — Сана отворачивается, Сана не знает, как нужно обращаться с фараоншами, вдруг они как-то по-особенному устроены? Вдруг — что верней всего — у них и сердца-то нет?.. Впрочем, долго думать не приходится: горячая волна, обрушиваясь на точку G, сбивает Сану с ног, чтобы принести к гроту из бирюзового мрамора. «Что ты делаешь? Что ты со мной делаешь?.. — стонет она, слабо пытаясь избавиться от рук Хатшепсут. — Неужто думаешь, будто тебе дозволено смеяться над чувствами? Над моими чувствами?.. Лучшими чувствами?.. Сливать их в унитаз?.. Едва ли, впрочем, у вас там были унитазы!» — «Т-с-с! — шепчет П., прикладывая палец к губам ошалевшей Саны: никакой фараонши нет и в помине: это П., П. накрывает ее, извивающуюся, как змею, своим телом. — Т-с-с!». Никаких осирических пилястров и церемониальных бородок. Никакого влагалища. Никакой Хатшепсут.

[туфли на платформе]

Сана не может больше: анализировать, наблюдать, сдерживаться — ей необходимо: чувствовать, дышать, видеть. Делать хоть что-нибудь, иначе крышка. Образ П. (да, вот теперь уже только образ, но никак не сам П., и это-то хуже всего: боль, причиненная каким-то несуществующим, вымышленным персонажем — и почему одни персонажи кругом?.. где люди?..) преследует безостановочно: еще немного в таком режиме, и сердце накроется. Если любовь приобретает формы кошмара, думает Сана, самое время сменить декорации, пусть даже для этого придется и расшибить лбом старые стены.

Вместо того, чтобы раскрыть томик ибн фон К., — раскрыть потому лишь, «что именно так, пригнув голову, медвежата грызут сахар»,[79] — Сана препарирует наседающих и наступающих на нее М и Ж, прокручивая перед глазами кадры виртуального теракта — или, если угодно, некоей шахматной бойни: здесь и сейчас, в шестом вагоне, несущемуся по желтобилетной ее ветке в направлении центра. Куда и как, гадает Сана, пошла бы эта вот пешка, с аппетитом поглощающая мелованные[80] швайн-стори?[81] Не понимая причин возникшего вдруг дискомфорта, та морщится и, обжигаясь о взгляд Саны, отодвигается (минус одна клетка): zvёzdные баталии ферзей и «чисто королевские» игрища занимают ее куда больше собственных, предельно простых, телодвижений. А вон та б.-у.шная ладья, перемещающаяся когда-то на любое число полей что по горизонтали, что по вертикали (с одним существенным, разумеется, «но»: на ее пути не должно было стоять ни фигуры), — зрелище печальное и одновременно забавное: что сделает она, экс-фаворитка, за секунду до взрыва, о чем подумает, если успеет?.. Гетеросексуальный дуэт напротив (Ж — в чудовищном пуховике, М — в засаленном «пилоте») приторно щебечет, гомосексуальный сбоку (оба в темных очках) — хранит молчание; слоненок с синими волосами медитативно изучает разводы соли на сапогах; бабка-ёжка пересчитывает засаленные червонцы — доставая их из нагрудного кармашка и методично поплевывая на указательный палец, она расправляет купюры и бережно, едва ли не с нежностью, кладет в кошелек; женоподобная тушка бьет копытцем кровиночку, теребящего ширинку: «Но я хочу писать, ма-ма, писа-а-ать!»; черная королева, поглаживающая скрипичный футляр, смотрит в пол, а стоящий рядом мужеподобный hero[82] — на нее; стайка поддатых тинейджеров смущает супружескую чету (у каждого в руках «Сторожевая башня»[83]), отказавшуюся от нехитрого процесса спаривания во Имя Его, etc. Не зря, не зря из больнички сбежала! Пять лет в зоне койкомест строгого режима, — в сущности, тот самый срок, за который можно понять, что ты не столько не хочешь никого лечить, сколько и впрямь не можешь больше. Колитные окончательно отвратили Сану от возлюбления ближнего (интересуясь, по обыкновению, движением каловых их масс, Сана спросила как-то поступившее в палату существо о стуле: «У нас на доме табуретки одне…» — далее следовало пошлейшее подмигивание, осложненное трудностями перевода. — «Как по-большому ходите?» — «Та клейкое, клейкое… и много… зеленО, зеленО оч-чень… а занюхать, та…»). Однако вовсе не физиологизмы спровоцировали уход: нет-нет, в спасении всех этих персонажей Сана не видела ровным счетом никакого смысла — фраза же, брошенная в прошлом веке выходящей из WC актрисой,[84] крепко засела в мозгах. Задачей общедоступной (ортодоксальной, классической, традиционной) медицины, как Сана всегда чувствовала, являлось вовсе не избавление двуногого от страданий. О нет, цель была принципиально иной — заставить лечиться, дважды два, квадрат гипотенузы равен сумме квадратов катетов: заставить покупать — из года в год, из жизни в жизнь, а потому лозунги, с детства вызывавшие у нее невольную усмешку («Здоровье народа — богатство страны», еtc.), — ловушка, дешевый ман, силки, куда рано или поздно попадает любая дрожащая тварь. «Съешь меня, — уговаривала ее, щелкающую пультом и думающую потому, будто она «имеет право», пилюля, прикидываясь райским яблочком, — и будет тебе щастье!»: далее шли кадры, которые, как надеялась группка брайен-вошеров,[85] вызовут у твари осознанное желание обладания, ведь, глотая таблетку, тварь становится счастливой автоматически, и потому получает, в комплекте с заново обретенным здоровьем, flat/cottage/car[86] энд прочие нехитрые радости, не выходящие за радиус пределов мечтаний электората.

Но как же все-таки случилось, что она, Сана, очутилась в мединституте? Неужто из-за того лишь и бегала весь десятый класс к репетиторам, чтоб досадить маман, видевшей ее непременно училкой — пусть английского (восемь лет подряд занималась с ней belaja ledi, пользующаяся лучшими советскими духами «Сигнатюр» и «Елена»; особым шиком считалась привезенная из Софии «Болгарская роза»), но все равно училкой?.. На самом деле, интерес к человечьей механике разбудило роскошное издание «Салернского кодекса здоровья».[87] Сана помнит — пустая гримерная, нервничающий отец («Постой, я сейчас… — и тут же, за дверью: — Ирма, нам нужно поговорить!..»), в общем, воздух да будет прозрачным и годным для жизни, и чистым…[88] Сана долго рассматривала рисунки — шикарные гравюры из медицинских книг Возрождения: Якоб Мейденбах, 1491-й, Антон Кобергер, 1493-й… Впрочем, более всего зацепил непривычный ритм всех этих, казавшихся волшебными, слов — он-то, если разобраться, и довел ее в свое время до ручки небезызвестного вуза: сложен любой человек из двухсот девятнадцати вместе разных костей… — что-то гипнотическое таилось во всем этом, что-то волнующее и одновременно пугающее, — а зубов у него двенадцать плюс двадцать… — однако остановиться, не читать было невозможно, и Сана, вросшая в кресло гримерки, завороженно повторяла: триста еще шестьдесят и пять кровеносных сосудов…

Много позже, отсиживая так называемые лучшие годы в конторке, куда ее, как сказали бы век назад, попавшую в стесненные обстоятельства, переманили не шибко длинным рублем (статус научного редактора в медицинском журнальчике звучал бы гордо, кабы не ведомость, в которой приходилось расписываться раз в месяц), Сана нередко спрашивала себя, с кем же ей, на самом-то деле, хуже — с душами якобы живыми или все-таки бумажными: долго размышлять, впрочем, не приходилось. Статьи — или, как называли их знающие алфавит редактрисски, тексты, — шли потоком на конвейер, не оставляя времени на «глупости», которые и составляют, собственно, жизнь души. Система обеспечивает управление пользователями: ее действие может распространяться на здания, районы, города и даже континенты — Большой Брат смотрит на тебя с помощью все тех же поворотных, купольных и фиксированных камер. Ну, Смит, здравствуй, кома’н са ва,[89] Смит, кома’н са ва-а-а?.. Знакомы ли тебе цифровые видеорегистраторы и матричные коммуникаторы? Техника слежки совершенствуется… Техника контроля динамично развивается, поправляет Сану Большой Брат, и добавляет: развивается с учетом поставленных целей, основа которых — выраженные приоритетные направления деятельности и планы реализации. Большой Брат называет это системами безопасности, и уточняет: очень удобно, камеры и станции просмотра могут быть установлены в любом месте IP-сети, а PLC-решения снижают вероятность ошибочных действий, обусловленных человеческим фактором… При наличии кое-какого устройства и Интернета можно увидеть на личном интерфейсе, скажем, дом: ну-ка, ну-ка… смотри, Сана, смотри: мамаша уткнулась в ящик, сестрица играет с бутылочкой… всё дело лишь в коде доступа; ты только представь себе — все видеофайлы хранятся в серийных камерах, и потому…

Сане страшно: ей кажется, будто она прижимается к Смиту, но его очертания размываются. Коснуться плечом пустоты — это что-то новенькое: «Буся! — кричит Сана. — Буся-а!..»

Через сорок минут электричка подъезжает к граду Ж.: такому же серому и унылому, как и большинство подстольных аппендиксов. Местечко (оно же станция «Обираловка», увековеченная графом Т.), кажется Сане знакомым. Как будто она уже ходила тут… — или лежала?.. — как будто что-то нехорошее случилось здесь с ней… А вот тебе, детка, последняя загадка сфинкса: какая мода пошла от Анны Кэ? «И не вздумай хныкать, — осекает ее буся. — От Анны Кэ, чтоб ты знала, туфли на платформе остались: мой размерчик, гляди…» — буся приподнимает подол и показывает Сане всамделишную игру в классики. «Но ты же мертвая, — мотает головой она, — ты мертвая и существуешь только в моем воображении!» — «Ну ты и воображала, — усмехается буся перед тем как исчезнуть, — ну и воображала!» Сана щиплет себя за руку, выходит на привокзальную площадь и осматривается — газетный киоск, автобусная остановка, рынок, аптека («…ты, когда будешь затягиваться, скажи «аап», а на выдохе — «теэка», и точно глюканёт!»): а как ты хотела? — так и хотела… — и садится в маршрутку: шесть остановок до улицы, нужной ей — да вот оно, щастье: домик-крошечка! Вид на пустырь бессловесный, небо в алмазах зато.

[ссылка]

Да, Сана выходит на «Курской»: да, Сана едет в подстольный град, где скворечни дешевле, чем в граде стольном, а потому стоит на перроне, нервно теребя маленькую бутылочку CATTO’S (электричка должна появиться с минуты на минуту), и не сразу замечает все тот же бусин фантом: «Как ты могла, Саночка? Виски на вокзале… Тебе не кажется это дурным тоном? Что бы сказал отец!..» — «Почему ты ушла насовсем? Почему не приходила так долго?..» — у Саны трясутся плечи, CATTO’S летит в урну, а буся кричит: «Наш гробунок! Давай-ка, шевелись… Так и быть, разомну кости, не то опять одна в этой Ж. дел натворишь, а квартиру не снимешь!» — «Но это же «Москва-Петушки»!» — слабо сопротивляется Сана. — «Какая разница? Электричка идет в Ж.!» — буся удивленно поднимает брови: ни дать ни взять, Анна Кэ!.. А после поезда она стала, пожалуй, даже красивей, замечает Сана и заходит в вагон, где честной планктон бьет ее диалектом серпа и молота с карачаровским душком-с:[90] под дых, под дых.

Не чуя себя, протискивается Сана к бусе (как она могла опередить ее и откуда тут вообще место?), а потом, нашептывая hand-made-мантру, садится к ней на колени: «Е-ха-ли мед-ве-ди на ве-ло-си-пе-де…в ямку провалились, ОМ!» — все так, все так же, как в детстве, когда буся, легко подбрасывая ее в воздух, пела, а Саночка с замиранием сердца ждала заветного «в ямку провалились!»: вот сейчас буся — как всегда, в самый неожиданный момент, — расставит коленки, и Сана, проваливаясь, слегка зависнет над полом, а когда, как ей покажется, почти упадет, окажется ловко подхваченной, и все — ОМ!money… — сначала: «Е-ха-ли мед-ве-ди на велосипеде…» — С Новым годом, Саночка! Спой Снегурочке «Ёлочку»! — «Хуй вам, а не ёлка!» — отглаголит в ответ нехитрую истинку sex-shop очередного тысячелетия; «В новый год с новыми проблемами!» — прослоганирует Сеть; «Вы еще не купили новый стеганый чехол для любимого чайника?..» — покачает головкой мальчик-зайчик: Санин переезд в подстольную совпадет чудесным образом с happy new year.

Она, несмотря ни на что (а может, так: не смотря, не глядя — зажмурившись), чувствовала себя почти счастливой. «Почти», потому как чуть-чуть — считается: да только чуть-чуть, собственно, и считается. Квартирка-квартирка, повернись ко мне передом! Что мне обои твои, что — краны, что Blattella germanica?[91] Вот же она, неприкосновенность частной жизни — горстями есть, не подавиться б.

Вещей у Саны не так уж много — в основном книги да диски; мебель же и прочая дребедень погружены в заказанную «газель» и — «Ссс вэтэрррком, кырасссавыца?» — доставлены тридцатого декабря в град Ж. Тридцать первого же, после распаковывания мешков и чемоданов, Сана крутила «Олимпию» Лени Рифеншталь, слушала под перуанские мотивы (диск П.) онемеченную речь Значительного Лица — и потому та чудесным образом не раздражала, да медитативно щелкала пультом (если Сану спросить, что именно она видела, едва ли она ответит), ну а первого достала подсвечники — один белый, другой розовый, — и зажгла аромалампу: чампа, любимый цветок Кришны,[92] Dead Man's fingers:[93] странные все-таки существа — люди, надо же так назвать… Есть разве что-то чудесней запаха этого, тропической свежести этой — лучше?.. Другими словами: соединения сложных эфиров нетерпеноидных да кислот алкановых-алкадиеновых — есть ли?.. Сана не знает, хотя, возможно, тени: да-да, возможно, тени и лучше, тени на потолке, похожие, если позволить себе сдаться, с треском провалившись в мечты, на те самые облака, танцующие над морем, к которому они с П. так и не поехали.

Сана лениво потягивала CATTO’S под «Анатомию»,[94] вспоминая концерт в ЦДХ, куда частенько бегала раньше (как, впрочем, и в Музей кино, пока тот не закрыли), и где появлялась теперь лишь изредка: все меньше сил оставалось на то, что по-прежнему называлось искусством («арт-продуктом», хрюкали худтanager’ы с дипломами кульковиков-затейников[95]) — да и зачем тратить время? Как ни крути у виска, ничегошеньки с душой-то ее не резонирует. Из всех залов и галерей выходит Сана скорее опустошенной, нежели наполненной — и киноклассика уж не та, и авангард приелся. Что-то чужое, чуждое стоит за всеми этими «art-высказываниями art-объектов»… Иногда Сана чувствует, будто вместе с «продуктом искусства» в нее вставляют кусок чьей-то пластмассовой боли — ядовитые испражнения не ведающих покоя душ, прячущихся под масками музыкантов и прочей сволочи, как сказал бы царь Питер,[96] не то что не прибавляют ей, и без того чуть живой, сил, а, скорее, отнимают последние.

Осмысленный пока лишь на бессознательном уровне, расстрельный список Саны день ото дня пополнялся (и первыми «тремя китами», на которых стояла когда-то планетка ее воображения, стали, увы, Шнитке, Каурисмяки и Дали): в какой-то момент она почувствовала, что физически, до спазмов в горле, не может воспринимать то, что когда-то любила. Все чаще — как любой, впрочем, «неофит» — задумывалась над тем, имеет ли право художник впрыскивать в душу user’a hand-made-рвоту, класть на лопатки двуногого, не способного к созданию объектов и смыслов лишь потому, что является проводником — и не более, не более — некоей энергии… «У медиума просто ширина потока в разы больше,[97] — скажет потом Полина. — Важности, которую на шарике этом одаренности придают, не существует. Талант — следствие подключения биомеханизма к мощному энергоинформационному каналу, вот и всё…». И всё: «Папа, а зачем нам такие большие ноги?» — спрашивает маленький верблюд взрослого. — «Мы корабли пустыни, сынок. Мы идем день, два… Много дней, мы никогда не устаем!» — «Папа, а зачем нам такие большие горбы? Для чего они?» — «Мы корабли пустыни, сынок! Мы можем обходиться без воды долго, очень долго!» — «Папа, а на хера нам все это, если мы в зоопарке?..». Сперматозоиды, сжала виски Сана, ничего своего: мясные компы с думалкой, профессионально обученные страдать и бояться… А в небе Сирокко с Бореем сошлись:[98] Сана поставила «Зиму» и подошла к окну — а ведь облака, Смит, похожи на белых крыс… крыс, нанизанных на шампур, вздрогнула она, и неожиданно заскулила. Да, П. все еще хотел ее видеть, и это не было бы настолько банально, кабы его ж. не уехала с киндерами в Тулу — не в ту, тольтекскую,[99] не в то время, а жаль, жа-аль, ведь, коли точка сингулярности действительно существует, вероятность того, что его ж. принесут в жертву, до сих пор остается… Сана гнала, гнала, конечно, подобные мысли, и все же… И все же (потирая руки): если так называемое пространство вариантов вмещает в себя бесконечное количество секторов, если User силой мысли волен «высвечивать», будто фонариком, тот или иной сектор и попадать туда, куда, как ему представляется, именно сейчас необходимо, то его ж. — в одном из ее, Саниных, секторов — вполне может претендовать на роль примы в ритуальном жертвоприношении… Ок, пусть это сделают не тольтеки, ок: пусть ее ожиревшим сердцем займется ацтекский жрец — пусть вырвет его в главном храме Теночтитлана, ничего страшного… Так думала Сана до тех самых пор, пока не услышала: «Дай червонец!.. Да я, хошь, презику[100] башку оторву — похмели, ну чо ты! Да я за тя молиться буду — у меня ж иконка есть…» — «Когда презиком станешь, тогда и дам»: цок-цок, тетка, перецок.

А заполночь — романсы кровавые: «Зззойка-а-а-а, открррвввай! Открррвай, кхм-му грррю! Зззойка-а-а-а!!!» — и так минут сорок. Имя, которое может быть названо, не есть постоянное имя: Сана сонно глядит на часы — без четверти-давно-уже-ночь, без четверти-давно-бы-спать, без четверти-сменить-бы-жизнь, ан нет: то стук за дверью, то мат… И: дзыннь-ля-ля! — нагло, нахраписто: три часа ночи.

Сана лежит, не шевелясь; под боком Марта, лучшее в мире лохнесское чудовище, лохматое чудо-юдо дворянских кровей, обнаруженное аккурат в тот еще праздничек Цеткин и Люксембург у одного из «парадных» (ах, если б те был!) града Ж. Гноящаяся рана да запекшаяся на морде кровь — вот, собственно, и все, вот, собственно, и вся love-story, — ну а дальше глаза в глаза, зеленые — в карие, дальше глаз собачьих ехать некуда: что-что, а уж это-то Сана знает наверняка, как знает наверняка и то, что никогда не возлюбит ближнего — прошло много лет, а звук все стоит в ушах, все не отпускает…

Она брела к «Иллюзиону» дворами; «пш-пш, пш-пшигр», «пш-пш, пш-пшигр», — шарканье чужих ног сзади раздражало. Вскоре, правда, все стихло — вместо «пш-пшигр» она услышала глухое неприятное «блуммм», потом еще несколько раз — «блумм», «блумм», — и обернулась: старуха била собаку здоровенной сумкой с торчащей оттуда железкой. «Что вы делаете?..» — крикнула Сана, а, подбежав к ней («Нах рули, ясна-а? Мая с-ссука… вали, на-ах»), заглянула в щелки бабкиных глаз и невольно отшатнулась, но уже через миг, не помня себя, попыталась вырвать у нее — ужасные, ужасные митенки, обнажающие крючковатые ногти — поводок: собака заскулила, потом зарычала, потом опять заскулила… Сана не помнит, как они, разом сцепившись, превратились в живой клубок, как покатились по снегу, и как проходивший мимо папик семейства (прокладки Bella и детская з пакета торчат смесь в пакете) етская гремучая смесь» ладки и че, он же папик, с любопытством наблюдал за происходящим…

Не думать: об этом и том, том и этом — не дума-ать, три часа ночи! Но как? Сана помнит, как бросила пакет с нехитрым провиантом все у того же «парадного» и, взяв скулящую псину на руки, заторопилась в скворечню. Пока же шла с бесценным грузом по парку, поняла, что ни к одному существу не испытывала еще той безусловной любви, которая вспыхнула вдруг к этой зверюге — Сана всегда, конечно, таскала домой всякую живность; в институтскую же бытность умудрилась выкрасть из вивария несколько живых душ, которых готовили к плановой смерти, не предполагающей анестезии — в тех случаях, когда применение наркоза невозможно или недопустимо, необходимо пользоваться специальными операционными столиками или приспособлениями для фиксации животных, предупреждающими возможность укуса персонала, — и все же… Марта, что бы я без тебя делала, шепчет Сана. Как это там — «идеальные лабораторные условия для воспроизведения невроза»?.. Где это — т а м?.. Не в электричке ли, где становишься ближе к народу, и народ становится к тебе ближе — упирается в почки, сдавливает грудную клетку?.. «Ты, пассионарий грёбаный! — летит из тамбура: звон, стук, треск. — Я тя щас ка-ак…» — «Херовыпрямитель купи, чмо болотное!» — «Не пизди, будь любезен!» — и опять: треск, стук, звон. «Пассионарий», хвативший в граде Ж. пива, справляет нужду в тамбуре: обычно за это не бьют, но раз на раз не приходится, молчи, Сана, молчи, — а лучше, панночка, опусти веки… В электричке появляется чувство локтя, думает, зевая, панночка, и не поднимает век до самой стольной: от стоящего рядом мужичка в замшелой телогрейке (аксессуары: чекушка и изъеденная молью кроличья шапка) несет мочой; в вагоне последнего и единственного класса играют, разумеется, в карты: «Король, сука, не стоит!» — «Да у тебя в штанах хоть бы встал, радость твоя!» — гогот, «Дэвушк, а вас как звать? Ути-уть, какие мы гордые!», поднимите мне веки — туда и обратно, хоббит, туда и обратно, туда и… где эта улица, где этот дом?.. Ubojnaja-street не освещается никогда: жизнь замирает после восьми; дзыннь-ля-ля! — а звонки все настойчивей: шум, гам, мат средней тяжести — Зойка-красотка, как называют соседку аборигены, гуляет. Это потом она, с позеленевшим лицом, будет психоделично зависать над прикроватным тазиком, полным желчи, умоляя Сану сделать «хоть что-нибудь», это потом будет клясться, что «никогда больше…», — ну а пока Зойка пьет: ей все еще тридцать семь, она миниатюрна и на редкость хороша — исключительно породистое не только для града Ж. лицо (ошибка сперматозоида, грустит Сана, перепутавшего беговую дорожку, опять сбой программы!). Всю жизнь Зойка, как пишут любители выдавить слезу из словца, мыкалась по ресторанам да магазинам — официанткой да продавщицей, однако, несмотря на специфичность работки, умудрилась не растерять крохи вежливости (Здрасте, Спасибо, Извини) и даже казалась несколько застенчивой в мелочах, хотя, скажи ей кто-нибудь о том, она искренне удивилась бы.

Первый ссыльный год Сана невольно наблюдала за малоосмысленным существованием соседки и двенадцатилетней ее дочери — благополучно онемеченная телекартинка, радио «Шансон», нерегулярное появление в церквушке града Ж., тусовки, жмущаяся к двери черная кошка, капельницы с гемодезом: «Сана, да если б не ты, я б и не знаю чего…». Второй замкнутый круг ссылки начался с того, что Зойкина мать увезла внучку в стольную, тайком забрав документы из школы. «Представляешь… Ликуньку-то мою… взяли…» — Зойка хлюпнет носом и уйдет в очередной запой: один из них, осложненный сотрясением мозга, Сана помнит особенно отчетливо. Зойка стояла перед ее дверью, еле держась на ногах — рукав дубленки болтался, под глазом красовался синяк, сапоги были по колено в грязи: «Не дала я ему, не дала-а! Думаешь, если пью, падла, значит, даю всем?.. А он возьми — да по голове, по голове-е! Чтоб я еще с ней куда… Я ведь спрашивала: нормальные мужики будут? А чё, говорит, нормальные мужики, руки-ноги… Я ж спрашивала, Сан, я ж ее спрашивала… А он — по голове, по голове-е-е…». Лежала она с неделю и, в общем, выкарабкалась довольно быстро, — а как выкарабкалась, круг опять замкнулся: «Сан, выручишь стольничком до завтра?» — «Зззойка-а-а-а, открррвай! Открррвай, ккхму гррю! Зззойка-а-а-а!..»: Имя, которое может быть названо, не есть постоянное имя.

Сана не торопится: заходит в подъезд да переминается с ноги на ногу — ждет, пока створки лифта захлопнутся и чужой уедет: она, разумеется, не одинока — точно так же стоял кто-то вчера и ждал, пока она, Сана, не отправится восвояси. «От грусти не умирают», — знает она, пытаясь утопить в панели кнопку «9». Но: если не шевелиться, кожа рано или поздно побледнеет, дыхание сойдет на нет, пульс исчезнет, сердце остановится, а чувствительность на раздражители отпадет за ненадобностью… Так, ни живая ни мертвая, отпирает она скворечню и, подходя к зеркалу, удивленно рассматривает свое отражение: да вот же, вот же он, кошачий зрачок![102] Сана сдавливает глазное яблоко: зрачок принимает овальную форму — значит, она умерла пятнадцать минут назад: все четко, четко, как учили… Песочные ли часы врут, солнечные ли?..

[её пушкин]

Дорога из подстольного града до стольной конторки занимает аккурат два часа: есть время вспомнить, когда именно она, Сана, впервые ощутила себя тем, что называется «винтик системы», «бесформенная слипшаяся масса», «комок информационной слизи», «шлюха, обслуживающая системный блок» — бороться с безымянным чудищем, обволакивающим тебя, чаще всего не было никаких сил. Всё это смахивало на паралич — да, Сана барахталась в болоте, да, все еще барахталась, и все же чьи-то невидимые, но вполне осязаемые, ручонки — тоненькие, гаденькие — неотвратимо тянули вниз… Да, она изо всех сил сопротивлялась («Ошибка: чем сильнее сопротивление, тем мощней удар: противоядие в снижении уровня важности, и только» — Полина-Полина, где ж ты раньше была?..), но в какие-то моменты казалось: еще чуть-чуть — и сдашься, сломаешься, рассыплешься… «Большой Брат смотрит на тебя, хватит хныкать!.. Поддержи-ка лучше Россию — пусть всю эту неделю на экране твоего телефона развевается флаг Родины, а при звонке звучит ее гимн! Отправь sms со словом Russia на номер 8881 и получи анимированный флаг и государственный гимн в формате mp3 на свой телефон: ты живешь в великой стране!» — «Хуй соси, губой тряси…» — активизировавшийся люмпен возвращает в реальность: Сана с треском захлопывает окно, что, впрочем, не спасает от шума, в потоке которого довольно отчетливо различим голосок картавого в кепочке: «Геволюционег обязан уметь достигать стгатегических целей любой ценой, спокойно воспгинимая тактические тгудности как неизбежные завалы на магше». Сана вздыхает и, доставая из коробки новый shoes, вышагивает перед собакой: «Ну и как, Марта, как тебе все это нравится?..»

Это потом узнает она об эгрерорах и маятниках, раскачивающих двуного затем лишь, чтобы лишить сил: лень, на самом-то деле, еще и недостаток энергии — не потому ли половина субботы, драгоценной субботы, когда Сана никак не может подняться с кровати, попросту вылетает?.. Хотя, глупо жалеть о том, чего в принципе не существует, а значит, раз у нее, Саны, нет времени, то и жалеть не о чем… Утешение, впрочем, не тянуло на хоть сколько-нибудь убедительное: то ли дело колесо времени, думала она, все чаще видя во сне смешных и страшных шаманов, — бесконечный туннель бесконечной длины и ширины, туннель с зеркальными бороздками, говорит она П. — Время, нарочито серьезно произносит он, есть непространственный континуум, события в котором происходят в несомненно необратимой последовательности и развиваются от прошлого через настоящее к будущему: или в институте не доучилась?.. — Не знаю, как насчет «континуума», морщится Сана, но то, что пространство представляет собой некую бесконечную протяженность некоего поля… и в нем, в этом самом поле, существуют звезды и галактики… и сама Вселенная, кото… — Ба, да вы подсели на эзотерику: стыдитесь, миледи! Вселенная не бесконечна, она заканчивается там, где кончается свет. А свет не может быть везде… — Если любишь, свет везде… — Ну, это если любишь.

Пространство вариантов бесконечно, скажет Полина, а Вселенная изобильна: нужно просто позволить себе иметь — дело «лишь» в правильно созданном намерении, в четкой его формулировке, а Сана подумает: если ты влюблен/а в мужчину, то в любом случае чувствуешь себя бабой (прямое сходство с пассивным гомосексуализмом), и по дороге домой едва не расплачется, но не от пресловутой жалости к себе, а от подсмотренной случайно картинки мироустройства — реальной, не иллюзорной, картинки не злой и не доброй, обнажившей вдруг плечико, но не ставшей от этого хоть сколько-нибудь эротичней… Легче легкого дергать спящего за ниточки, повторит Полина в следующий Санин приезд, еще легче поглощать мысли того, кто не собирается просыпаться или не знает, что спит: разницы никакой. Энергию ведь только в нейтрале не снимут: нет у тебя реакции — нет у них пищи. Чем эмоциональней среагируешь, тем больше у сущности, всплесками твоими питающейся, корма — ну и тем меньше, соответственно, сил у тебя. Все просто: хочешь энергию сохранить — обнуляйся. — Но я пытаюсь понять, как… — Не смеши: до понимания нужно кое-что почувствовать: точка сборки[103] должна сместиться: а через несколько ступеней перескочить не пытайся. — Но не будешь же ты утверждать, будто мир справедлив и каждый получает по заслугам? — Мир справедлив и каждый получает по заслугам, получает то, что хочет иметь в данный момент времени на данном отрезке пути: осознанно или не. А вообще, кончай со своей рефлексией: Руиса полистай, пользы больше будет. — Нет, не могу: примитивно… — Привет твоему фирменному академизму: да, Руис пишет простым языком… — Простецким! — …исключительно для того, чтобы каждый — понимаешь, каждый — понял, что именно хотят до него донести. Интеллект иногда только мешает, потому как не пропускает в душу живое знание: отпусти себя, просто прими информацию, не циклись на способе подачи… — Невозможно: стиль не менее реален, чем мое или твое тело. Как автор, пусть даже «совершенномудрый», может быть напрочь лишен дара слова? Это ущербность, дилетантизм: уж тут-то тебе меня не переубедить… Впрочем, я, знаешь ли, все чаще кажусь себе дурной имитацией Флоринды или Тайши…[104] — Ну, до этих барышень тебе далеко, хохотнула Полина; я же не собираюсь никого переубеждать. «Зацепить» невозможно лишь пустоту, а у тебя есть шанс стать пустой… — Но я не хочу, я слишком наполнена! — Ха, и после этого она говорит, будто в состоянии постичь Знание, после этого с пеной у рта доказывает, будто мир к ней «несправедлив»! Знаешь, Хуго Балль уже лет сто назад написал, что нужно сбросить, просто сбросить свое «Я» — сбросить, как дырявое пальто.[105] Ты вообще читала Балля-то, эрудитка?..

В дом Полины Сана попала, как ей когда-то казалось, случайно. В поисках «чего-то большего» (на самом-то деле, чтобы заглушить боль, вызванную отсутствием П. — или, скорее, его редким присутствием, провоцирующим обострения чувственного гриппа) бродила она той зимой по эзотерическим сайтам, захаживала на какие-то семинары и тренинги (ДК, офисы, облагороженные чердаки и подвалы), которые проводили большей частью либо товокнутые дядьки, усиленно выжимающие из себя pozitiff, либо быстро набирающие транс-вес тантрические юнцы в ярких рубашках, либо уж дамочки «с ногтями» да сухопарые пирсингованные девы с таинственными улыбками. «Алхимчистка: духовное посредничество! — радостно сообщала интернет-рассылка. — Помощь в изменении кода и программ в Хрониках Акаши! Принимаются заказы», deletе, «…приглашаются искатели истины», deletе, «…если вы заинтересованы в исследовании своего внутреннего мира, найдите ребефера в вашем районе», delete, «…знаете ли вы, что динамика творчества одинакова как для художника, так и для человека, стремящегося ускорить процесс утюжки белья?», delete, «…самые эффективные из всех существующих на Земле упражнения для женщин», delete, «…семинар-тренинг, где мы расскажем вам об основах счастливой жизни — квинтэссенция знаний, дающих потрясающую возможность возвыситься над внешней обыденностью: предварительная запись и оплата 5000 рублей обязательна, желаем вам счастья и божественной любви!», deletе, deletе.

И все же, узнав о медитации на поющих чашах, Сана забрела в некую квартиру (псевдояпонский стилек, свечи, благовония, «ловушка для снов», etc.): девять растянувшихся на циновках М и Ж, четверо из которых захрапят через минуту после первого звука, показавшегося Сане волшебным, превратят потенциальный relax в сущий кошмар, а уж от йога, который начнет увлеченно массировать огромные свои стопы за несколько минут до сеанса, ее едва не вывернет… Был визит и в душную комнатку, уставленную свечами и фигурками Будд, где uchitel’ рассуждал о Ничто, благословляя четки — «…из состояния пустоты-ы каждая бусина появляется в своей собственной фо-орме, из состояния пустоты-ы…», — а потом пел мантры. Дирижер? Режиссер? — он технично подавал знак унылой своей пастве (больше всего расстроили Сану фанатичные глаза бесформенной, неопределенного возраста особы, сидящей напротив): голоса сливались в нестройный хор, на лицах читалось слащавое умиление, а Сана снова не знала, какой дьявол украл у нее вечер и что она делает на сеансе порнопросветления.

Потратив кучу денег и времени, так и не обретя обещанной «гармонии с собой и миром» — йога с йогнутыми (встаньте лицом к востоку и мысленно пожелайте всем живущим на земле благополучия…), как и цигун с цигуннутыми (точка цзинмин относится к меридииану мочевого пузыря и является зеркальной…) тоже не впечатлили, — Сана разочарованно выдохнула и решила зайти («Последний раз!») в некий центр медитации, где и познакомилась с довольно вменяемой, по сравнению с «условно адекватными», девицей, занимавшейся у Полины что-то около года: «Тебе к ней надо, вот телефон».

Сане, пожалуй, действительно было надо, только она не знала уже, куда именно, и к кому. Раздрай достиг апогея: просыпаться по утрам для того лишь, чтобы тащиться в постылую конторку, не было никаких сил — не было их, впрочем, и в выходные, когда пусть иллюзорная, но все же свобода, казалось, вот-вот войдет в двери, однако та сомневалась, топталась у порога, а потом и вовсе исчезала… Все чаще прихватывало сердце, все мрачней становились мысли — и дело теперь было, конечно, не только и не столько в П., с которым Сана мечтала уже расстаться, настолько невыносимы стали ломки после коротких и, по обыкновению, никчемных, встреч: сама атмосфера, сам антураж, сами пространственные декорации, казалось, подводили к тому, чтобы написать более чем банальное и, вместе с тем, единственно возможное tak bol’she nel’zja: пусть на песке, пусть транслитом.

Пепел, помнит Сана, конечное состояние материи: она не разлагается, она чиста и стабильна — так же чист и стабилен пепел ее любви, который отправится скоро в очередную урну, готовящуюся пополнить великолепный колумбарий ненужных чувств-с: они, как и люди, тоже бывают лишними, дважды два, detka, или забыла?.. «С этого места поподробней, love-story представляет непреходящий интерес для работающих женщин среднего возраста, сегмент масс-маркет», — встревает Кукловод. Ок, ок, очаровательные подробности: положение неподвижное, кожные покровы бледные, нет ни дыхания (ну или почти), ни пульса (ну или почти), ни сердцебиения, чувствительность на раздражители отсутствует. Все дело, собственно, в пресловутом «почти», однако едва ли это мнимая смерть — вот он, кошачий зрачок! Как только Сана сдавливает свое глазное яблоко, зрачок тут же принимает овальную форму — значит, очередная смерть снова наступила пятнадцать минут назад, значит… «Ты повторяешься, ты уже шутила так несколько страниц назад, — качает головой Кукловод, и тут же пошлит: — Любовь и смерть — смолчавшие ягнятки вечных тем, отродья овцы Долли!» Сана не отвечает: к чему слова, если она, наконец, поняла, что же на самом деле имел в виду АСП, когда писал «Я вас любил…»!

Она читала это на кухне (кому сказать — не поверят, да и не надо, не надо никому говорить), читала вслух, прислонившись к косяку, а потом обцеловывала стену, представляя, будто это и не стена вовсе, а щека, щека П. — и отпускала, отпускала, отпускала его, отпускала навсегда, насовсем, смеясь и плача: отпускала до тех самых пор, пока совершенно отчетливо не увидела некое прозрачное существо, тающее, будто медуза, выброшенная из воды на песок, у нее на глазах — таяло оно, впрочем, уже над унитазом: туда-то и ухнула благополучно болезненно-глупая — бывает ли любовь здоровой и умной, кстати — его тень.

[собственно романс]

«Всё уже было, Плохиш: так ли важно, в каком измерении? Пространство вариантов бесконечно… Возможно, чтобы хоть немного заглушить острую боль, так и не ставшую привычной, — я ведь была одновременно и вивисектором, и «неведомой зверушкой», — следовало с кем-то банально переспать; народное лекарство — инородное тело, klin klin’ОМ… но я разучилась: разучилась спариваться. Омеханичивать процесс соития — разучилась. А может, никогда не умела. Как ни странно, «все зашло слишком далеко» (цитатка из позитивнутого романа с силиконовым хэппи-эндом) — излечима ли кессонная болезнь такого рода?.. «Кармические завязки», скажет Полина, «любые отношения — это отработка», а я… будь моя воля… станет ли когда-нибудь моя воля — моей? Вечность — всего лишь слово, глупышка Кай: снимай, снимай же ее на пленку, сдирай, сдирай же мою шкурку!.. Возможно, тебе и удастся проявить бесценные кадры — но только после того, как сам ты оттаешь».

«Ты в своем доме — но дом этот как бы «а-ля рюс», хоть и у немца стоит. Что-то типа избы деревянной, но модернизированной. Я — где-то поблизости, за кадром; меня не видно, но я — есть, и именно в доме. Ты почему-то в платке и в чем-то синем: смотришь в окно. Окно почти открыто — на улице все зелено-серое, туманная такая мрачная зыбь, морось; почти под окном, поодаль — баба и девка. Баба противная — как бы крестьянка русская, в платке, рожа неприятная, расплывчатая. Усмехается. Как бы «сильная». Девка — в джинсах, в растянутом свитере; короткая стрижка, крашеная в жуткий бордовый: вроде как облезшая химия, с которой ходят тетки, вспоминающие о цирюльне только когда стали уж совсем неприглядны. И вот эти сучки подходят к окну и начинают туда, наверх, в дом, карабкаться (а высоковато). Ты — лица не вижу — поливаешь их водой из ведра, будто смываешь. Вода холодная, чистая, ее много. И это ТАК СТРАШНО — то, что они ЛОМЯТСЯ! И тут я понимаю, что баба — именно что Смерть, а девка — ее дочь (Жизнь?). Каким-то чудом тебе удается закрыть окно, хотя они своими ручонками уже цепляются за шпингалет. Причем больше цепляется Смерть, Жизни как бы «по барабану», она со Смертью скорее за компанию. Просыпаюсь со стуком оконной рамы…»

«Я отчаянно не хотела страдать: именно поэтому, наверное, и получила тогда по полной — что ж, никогда не поздно захлебнуться тем, что называется blood, Blut, sang, sangue, sangre — смысл неизменен…[106] Как учили: венозная, капиллярная, артериальная — смотри, как весело! лужи какие! а краски! И запах этот еще… запах железа… Почему ты отворачиваешься?.. Э-эй, Плохи-иш!.. Осадки в виде дождя, говорит и показывает массква, — а ты не верь, не верь ей: осадки в виде крови, говорю я, верь мне».

«Знаешь, как дышат киты перед погружением?.. А когда всплывают на поверхность и с силой выдыхают — знаешь, нет?.. Слой конденсированного пара называется в просторечии фонтаном, а кессонная болезнь… кессонная болезнь: слышал, как поют влюбленные киты?.. О, они не ведают еще, что из костей их и сала выварят жир, что амбра закрепит духи белых женщин, а печень пойдет на инсулин: они к а к дети…

Но: желатин и клей, желатин и клей, а еще: маргарин, лярд, грим… Я — Kogia breviceps, выброшенный на берег экземпляр: привет, Плохиш, привет, Карлсон! Мне крышка, крышка… Каждый день высаживаются китобои в свои шлюпки, каждый день подплывают ко мне близко-близко, каждый день, каждый божий (?) день забивают меня до смерти… Вообразишь разве звериную боль? Поймешь ли, что такое на самом деле некуда деться?.. Вот гарпун, а вот стукачок-линь… Пустой шакалящий бочонок — дьявольский поплавок: за ним-то и мчатся ОНИ на всех парусах; он-то, указывающий мой след, ИМ и нужен… Пил ли ты воду с кровью, Плохиш?.. Каждый раз, когда мне удается вынырнуть, чтобы хоть немного вздохнуть, в меня всаживаются новые гарпуны. Как странно… как все странно… именно твой оказывается последним»/

«Там, внутри, очень много слов… когда же я пытаюсь обрисовать их, едва различимые в трехмерности, контуры, то чувствую, как спешат они улетучиться. Любая твоя вибрация — мираж, фикция, фантом, превращающий меня в материал, из которого ткут занебесные ремесленнички эфемерное полотно странных своих азбук, а потом шьют из него невидимые хлопья… Так-то, без плоти, легче: контакты «зрачок в зрачок» или «рот в рот» не кажутся грубыми лишь до поры. Почему бежишь двойника своего?.. Чего боишься?.. Да, нет, не знаю: обратная сторона Луны у меня на ладони…».

«Энергии, возникающие в процессе нашего взаимодействия (откуда этот сухой, ржавый этот язык?..), каждый волен обозначать, как ему вздумается, однако есть нечто, не поддающееся двойному прочтению. Уловишь ли частоту этой вибрации? Догонишь ли?.. Знаю лишь один грех: ложь, обман своего естества. Но зрачки-то, зрачки-то светятся — лучатся! несмотря! на то! что ты! посчитав свет «излишеством»! решил его выключить!..

Итак, свет — не Тот: Твой. Действительно ли он нужен мне? Не теплые лучи гладят меня, о нет: тысячи игл впиваются в кожу, которая, если вдуматься, выполняет некую компенсаторную функцию — прикасаясь к ней, ты плещешься в волнах, игра с которыми невозможна в лягушатнике под названием «тихая семейная жизнь»: трение — всего лишь трение, ja lublju tebja — всего лишь чья-то, чужая, sms».

«О стенки матки моей бьется — хрупкая, уязвимая — душа твоя. Сжать бы ее до хруста — сжать до крика… сжать так, чтоб кровь потекла из матки моей прямо в сердце твое… но ты молчишь, о главном всегда молчишь: погода на Марсе занимает тебя все чаще — да ты, гляжу я, подкован: о, как скучны сводки!.. как превращаются в вериги лотосы — видел?.. Удачного полета!»

«Я заключу с собой договор. Долгосрочный контракт. Поставлю условия. Обозначу цели. Приоритеты. Не забуду о задачах. Разработаю план действий. Я справлюсь. Справлюсь, черт дери: глупо было бы! Вот только б немножко воздуха, на посошок: я случайно запеленговала твой, вообразив, будто он-то и не даст задохнуться, а потом обманула себя, решив, будто ты сам и есть мой воздух… вот он, «русский абсурд» и «русский ужас»! Никто не может — не должен — быть воздухом для другого. Не знаю, можно ли хоть что-то изменить — или там всё предначертано, и наши «колыхания» — всего лишь движения застиранного белья на ветру?… Застиранного».

«Я думала, будто могу дарить тепло… на самом деле, никакого тепла во мне тогда не было: не могло быть. И ты интуитивно, безотчетно отдалялся: я поняла это много позже, уже после того, как начала работать в энергиях. А раньше… раньше казалось, меня продезинфицировали — или, скорее, так: ошпарили кипятком мозги, просушили, отпарили и снова вставили в черепушку: вот тебе и космической шлем скитальца…[108]

После «операции» осталось стойкое ощущение того, что выскребли из меня не только все наносное, вяжущее, липкое — если б! Вместе с так называемым букетом болезней исчезло и нечто неуловимое, нежное, невероятно красивое… Я чувствовала, из меня выкачали меня саму… Не знаю, как выразить это на языке людей, не знаю. Не вижу смысла».

«Спала беспокойно; проснувшись же, почувствовала, что рука моя прячется в твоей ладони… обман, один обман! Очнулась ведь от рева будильника — темно, холодно, ни души. Чтоб не бояться, решила поцелуй вспоминать: он во мне, во мне остался, а вот качественный состав… качественный состав другим стал…. Наполненность его, глубина, сила — а может, пустота?.. слабость?.. И тут же, на мели — нега, нега болезненная… что-то похожее ощутила я, увидев во сне Коломбину — заводная кукла, вставленная в мой мозг, пошленько танцевала, и мне никак не удавалось от нее избавиться. Но хуже всего было то, что я понятия не имела, на самом ли деле это избавление необходимо… Вообрази, сказала ей, я на кушетке, лежу, как водится, обнажена, с гусиной, знаешь ли, а ты — рядом, на стуле, стул у моего изголовья… ты пахнешь воздухом, ветром, инеем… ты обмакиваешь перо в тушечницу из красного лака и выводишь, тщетно пытаясь превзойти Сей-Сёнагон в стиле: «Самое главное не влюбиться, ведь если попадешься на удочку чувства, пиши-пропало. Сана, впрочем, не задает лишних. Она всего лишь не знает, как дальше. Как и я. Как и я. Всё просто». В общем, сначала я выворачиваю Коломбине ручки. Слева направо. Рассс. Двассс. Потом ножки. Справа налево. Раз-и, два-и. Она стонет, хрипит, она, как всегда, бестактна: «А что, у тебе совсем нет детей?» — «Нет. Они из меня не идут»: а все-таки хруст нежной ее шейки заставляет меня рыдать… Истерика, впрочем, минутная: ростовой куклой больше — ростовой куклой меньше. Прощай, детка, детка, прощай, а на прощанье я налью тебе чай…[109]».

«От персональных чудищ надо избавляться. Скелеты, прячущиеся в пропахших нафталином шкафах, убивают медленно, но верно — о, это чувство, этот толк, о, расстановочка эта! Вот и ты, и ты тоже, совершаешь кучу лишних движений с одной лишь целью — заглушить хруст костяшек зловонного трупа, ускоряющего процесс транспортировки владельца шкафа в морг: тысяча первая фирменная попытка не жить настоящим, эксклюзивные грабли, что там еще бывает?.. Впору заново учиться ходить, Плохиш… Периодически и я провожу ревизию: опс-топс-перевертопс! Великаны превращаются в лилипутов! Тают на глазах! Исчезают! Не волшебство ли?.. С каждой новой аннигиляцией я все отчетливей понимаю, что именно в непроявленности и заключена настоящая сила. Мощь желания, от которого ты сознательно отказываешься, переходит в тебя, одаряя если не неуязвимостью, то энной степенью осознанности. Но где же лазейка, а? Как не сорваться? Не растечься? Любовь, а не топор, — старинная русская головоломка, ja-ja! Выход из Матрицы с противоположной стороны: какой страшный… каменный какой голос… и какой знакомый… да это же Коломбина… чего ей теперь-то нужно? Кукла чертова…»

«Каждый ищет свой ответ на один и тот же, в сущности, вопрос. И хотя результат, по логике вещей, должен представлять собой некую неизменную цифру, акробатические решения этой безумной задачи всегда непредсказуемы: тысяча и одна безнадежная вариация на вечное basso ostinato!.. А мы ведь ничем, ничем не отличаемся от других, Плохиш… сначала это знание ранит, потом к нему — и к нему тоже — привыкаешь. Старик Шоу называл любовь чем-то вроде грубого преувеличения различия между одним человеком и всеми остальными. Привыкаю. Смеюсь. Подписываюсь».

«НАД — вовсе не то, что ты думаешь: Эго, совершившее обряд инициации и обретшее свободу, эротично аннигилирует: растекаясь, исчезает в флюоритовой водосточной трубе, прячущейся слева под тем самым органом, которому врачи дали имя Сor, а поэты — Сердце. Забавно: вчера я почувствовала, что мое бьется с другой, с правой, стороны: Оно словно бы отзеркалило самое себя и, всхлипнув «на посошок», растаяло… В амальгаме Лилит бьется фантом его, поэтому НАД — вовсе не то, что ты думаешь, когда бежишь призраков в иллюзорной неге! А я лечу: лечу в сторону ОТ… Вижу, как переливаются радужные наши тела и, обращенные в эфир, смиряются наконец-то с наличием в таком городе, как Москва, флюоритовой трубы, у которой лет триста назад мы и стрелялись…».

«Ты относишься ко Мне, как точка В, делящая отрезок АВЕ в среднем и крайнем отношении. Мы относимся друг к другу, как относится большая часть отрезка — АВ — к меньшей — ВЕ, то есть образуем золотое сечение, потому и похожи на спирально закручивающийся ураган, на колдовскую паутину, на стадо северных оленей, разбегающихся, опять же, по спирали… да что «Мы»! Две волшебных галактики — миры, живущие в равенстве бешеных Наших трений, — и те существуют в форме спирали… вот Ты касаешься нежной Моей раковины, подносишь ее к уху и слышишь, как — через сотни оболочек телесных — нашептываю Тебе Я древние Наши Сказки; вот Я — на ином полушарии, в ином летосчислении, в другом пространстве — беру в руки терпкую Твою раковину и чувствую, как ливнем огненным голос Твой проливается на корку сердца бездомного, ведь — теперь Ты всё знаешь, — я отношусь к Тебе чертовски пропорционально (АВ/ВЕ = АВ/АЕ), сандаловый Фидий трупа души Моей: 0.618».

[грабли]

А потом наступает момент, когда Сана не испытывает больше потребности ни в прикосновении, ни в проникновении. Смотрю на него и не вижу, разводит руками она, слушаю и не слышу…[110] — от телесного этого онемения легко и хорошо (Каждая женщина имеет право на менопаузу: слоган, опять слоган), да и какая, в сущности, разница, какой у П. тембр голоса, запах кожи какой, форма ушей какая — или, там, дактилоскопический рисунок пальцев… Дутая, дутая уникальность: всё начинается не с секса, а с желудка, усмехается Сана, глядя на поглощающего чизбургер П. (Как ты можешь есть это? — Легко), и за этим самым дерьмовым сэндвичем — незапланированное свидание (позитифф), впрочем, скоропостижное: извини, я тороплюсь (едва припудренный минус), но зато мы пройдемся по бульвару (позитифф) — в упор не видит ее, Сану. Да что такое, черт возьми, любовь, думает Сана — ее любовь, — и чем она не является? Умеет ли она любить или эгоистично пытается преодолеть пресловутое чувство отделенности, неизбежно вызывающее тревогу, вырваться из капкана неприкаянности? Одиночества — да-да, пора назвать вещи своими именами, — наконец? Как освободиться, как достичь если уж не прачеловеческой — райской, доземной — гармонии, то хотя бы жить в ладу с собой и тем, что называется странным словечком мир?

…и рождаемся не по своей: проблема лишь в том, что прекратить это (самое легкое, конечно, газ), существование это произвольно оборвать — заметь, я не говорю «жизнь», — духу не хватит: пойми, я хотела слиться, отдать, и вот… Нет, по собственной, перебивает Полина, все мы здесь по собственной воле, каждый из: ты сама время и место выбрала, неча на зеркало — ну да, сперматозоид, как ты выражаешься, добежал, но для души каждое воплощение — бесценный шанс, шанс уникальный, и… О чем ты, теперь уже Сана перебивает, о чем ты! Что уникального в страдании, бесценного — в невозможности себя выразить? В нескончаемых «нет», расстреливающих тебя в упор, но всегда (крайняя степень садизма), всегда почему-то не до конца? С детства ты принужден быть в стаде, а если нет… если… Сана на миг отворачивается — не хватало еще расклеиться, — и продолжает: что же касается П., то ты, конечно, будешь смеяться: «Я знаю весь любовный шепот, ах, наизусть…» — знакомо, не так ли? Проблемка лишь в том, что подопытному давным-давно не двадцать два… скажи, неужели со мной никогда не случится любви? Я не говорю о любви к Богу, к себе, к людям вообще… Я не говорю о любви «как в кино» — я, если ты заметила, еще в своем уме… Не заметила, качает головой Полина. Ни у кого не «случится» любви, пока он сам не начнет излучать ее: вырабатывать, синтезировать — как угодно. Сколько можно твердить: отпусти себя, перестань гонять одни и те же мысли — мысли, заметь, неправильные, неприятные… relax! Ослабь хватку, не муссируй тему — я не говорю «ампутируй», я говорю «не муссируй»; к тому же, ты ничего не знаешь о любви — тебе лишь кажется, будто весь «любовный шепот» изучен. Дальше, дальше-то — что? По тексту,[111] как и по жизни, — «сплошная грусть», а грусть и любовь несовместимы: взаимоисключающие понятия, слегка распаляется Полина. Да, каждый хочет слиться, вопрос лишь в чистоте намерения и в том, нужно ли это слияние другому! Ты не даешь П. быть самим собой (он тебе, впрочем, тоже) — фирменные грабли, из-за которых, собственно, рано или поздно все и расстаются… Я никогда, никогда ни к чему его не принуждала, пытается защититься Сана, но Полина усмехается: нет, принуждала, ты хотела, чтобы он бросил все ради тебя, наделала кучу предположений и, как следствие, ошибок, не видела ничего дальше собственного носа, а иногда — влагалища, пыталась с помощью секса избавиться от страхов… ты вообще хоть понимаешь, что на самом деле происходит? Окажись ты у меня на полгода позже, давно бы с инфарктом лежала. С инфарктом?.. Сана театрально хлопает ресницами, что на нее не похоже. Да у тебя здоровенный пробой в ауре, и та деформирована: энергия впустую утекает — ты вообще без сил, поле восстанавливать надо. Дышать правильно. Реагировать. Глупо ответ в уме искать — правильное-то решение всегда между «да» и «нет» будет. Логика не бинарна, пространство не трехмерно, время иллюзорно… что-то еще услышать хочешь? Пока не поверишь, что следствие раньше причины появиться может, не изменится ничего. А ведь абсолютно любой вопрос снять можно, если переживание единства с миром через себя пропустить: да не бойся ты «пафоса» — его, на самом-то деле, и нет вовсе… Любые отношения есть отработка: с раем земных наслаждений, догадаться несложно, общего мало. Дружба, как и то, что любовью называют, — та же привязка: люди эгрегорно совпадают и потому друг друга усиливают… А чтобы в себя по-настоящему новое впустить, войти ему позволить, нужно — дважды-два, Сана, дважды два! — хлам вычистить. «Формулу» света звездного как передаточной частоты любви — вычислить: тогда и почувствуешь (понять невозможно), что жизнь не бессмысленна. А смысл — можно назвать его, если тебе так проще, и сутью эволюции — в отработке страстей и в обретении гармонии: всё, нет ничего больше! И выход есть… тело-то наше полями окружено силовыми. Концентрическими. Ну, матрицей энергетической: и так и сяк сказать можно. У каждого поля частота своя, цвет свой, запах… В частотах космических волшебства нет никакого: обычные структуры пространственно-волновые — зная же, как к ним подключиться, волшебные вещи делать можно… Практика жестковата, но если все блоки проработаешь, тело энергетическое почти безграничным станет… У каждого существа свой уровень частотный, конечно, но ты ведь сама изменить — повысить! — частоту вибрации в состоянии… Знаешь, какими люди потом будут? Полина прищуривается: одна раса, одна вера — и всё. И всё? — недоверчиво переспрашивает эхо Саны, а сама она вдруг взвивается: но все равно, все равно несправедливо! Мне никто никогда не говорил ничего подобного, я и представить не могла, будто мне не принадлежат даже мысли — единственное, что казалось безоговорочно моим! И я не знала, понятия не имела, как «правильно»! Про «отражения» не знала! Что мысль материальна настолько — не знала!.. Ты сама себя в клетку посадила, отмахивается Полина, само понятие любви извращено: желание обезопасить себя за счет другого — первая пошлость, на которой ваш «институт брака» держится. К тому же, большинство на уровне первой и второй чакр «любит», а чувства обладания и принадлежности так перекручены, что палач и жертва едва отличимы… Дважды два, Сана, дважды два: невозможно любить и бояться. Все, абсолютно все слезы и сопли неразделенного чувства, — оплакивание своего убогого «я». Мелкого, ничтожного — и, разумеется, «недооцененного», — эго… Но разве не глупо жалеть себя из-за того, что тебя не любят или любят «недостаточно»?.. Зависеть от представлений о тебе другого человека?.. Вот это — не страшно разве?.. Как только остановишь монолог внутренний, желать и искать перестанешь, так страдание и уйдет… Отдай возлюбленным лучшее, а взамен ничего не требуй: у безусловного чувства мотива нет, зато кое-что другое имеется — страсть: настоящая, вожделением не подкрашенная — ты обладать-то не мечтаешь, найти-то не стремишься… Мощь такого чувства фантастична и потому большинству из тех, кого ты — опять, кстати, Анахату передавила… — добежавшими сперматозоидами называешь, недоступна.

Сканер, думает Сана, глядя в глаза Полины. Считывающее устройство вместо зрачка.

Лимузин доставит вас к роскошным дверям под стеклянный купол отеля… Сана хочет сбежать: Сана не в состоянии слушать все эти «правильные» слова, которые, как ей поначалу кажется, к ее-то чувству уж точно отношения не имеют — но это только поначалу: кунштюк-с. Лифт вознесет вас на тридцать первый этаж… А действительно: умеет ли она любить — любить не раздражаясь, не ревнуя, не осуждая, не сравнивая, не испытывая зависимости и не вызывая ее? Почему всегда негласно требует, вместо того чтобы отдавать?.. С помощью целой гаммы оттенков вкуса и аромата шоколад, приготовленный по индивидуальному заказу, раскроет характер невесты и подчеркнет ее индивидуальность… А в проклятом буржуинстве один мужичонка вот расчленил да и съел другого, все «по обоюдному» — вскоре и сайтик для людоедов латентных и тех, кто съеденным быть желает, открылся: наверное, это и есть «высшее проявление любви» — раствориться в желудке возлюбленного и — дастиш фантастиш, — облизывая его rectum, почить в царстве городской канализации, откуда, вероятно, вытекает и мода на интимную пластику… Услуги по изменению формы половых губ, переводит Сана, восстановлению плевы, процедура увеличения «точки G» — количество операций на влагалище перевалило в Штатах за тысячу: два с половиной миллиона доллара в год «ради любви». Оживите ваши чувства!.. Ботокс для полноценной романтики!.. Эксклюзивный лифтинг, универсальная подтяжка самых нежных и хрупких эмоций!.. Мы готовы удовлетворить любые потребности и пожелания самых взыскательных клиентов — силикон не стареет: получите скидку 200 евро при покупке love-ботокса на сумму от 900 евро!.. Вы обязательно найдете у нас то, о чем давно мечтали — мы покажем вам, что такое королевское обслуживание!.. Особенно растрогали наших клиентов по приезде в клинику белые тапочки с их именами, говорит и показывает Земля.

И опять Сана едва не выбежала из Полининого дома — она никак не могла смириться с мыслью, свыкнуться с тем, будто все, что ее окружает, — пресловутое отражение ее же мыслей: нет-нет, не-ет!.. Всего лишь через год Сана вспомнит тот вечер со смутной, еле уловимой, улыбкой, ну а пока она сомневается, и сомневается сильно: с какой стати верить Полине, пусть та и читает ее мысли? Верить лишь потому, что она видит нечто, недоступное Саниному восприятию? Да нужно ли меняться настолько? Какая у нее, Саны, цель? Не сыта ли по горло?.. Зачем вползать в эти дебри? Может, у нее уже циклотимия?.. Все чаще хочется лежать, тупо уткнувшись носом в диван — и никаких, никаких телодвижений! Да и кому теперь нужно это тело, думала Сана, не понимая, насколько оно гармонично — клетчатая пижама с глухим воротом, смахивающая больше на арестантскую робу, надежно скрывала его от чужих глаз, а родных не было.

Она нехорошо усмехнулась, вспомнив о шкалах: привет любимому институту!.. Вот здесь — не пропустите — тревога, там — невротическая депрессия, тут — астения и истерический тип реагирования, нашлось местечко и для обсессивно-фобических расстройств, и для вегетативных нарушений… как учили, на любой вкус и фасон! Зачет по психиатрии — вот и вся флора-фауна чувства, вот вам, господин хороший Фромм, и искусство любить… Прожорливая гидра рефлексии, казалось, вот-вот поглотит Сану. Последнее время она замечала, что голубое полотно словно бы затягивается панцирными сетками (проверь тягу два раза = проверь качество родителей в момент зачатия): она терла глаза, пытаясь стряхнуть уродливую картинку, и поначалу видела вроде бы то же, что и все — однако уже через мгновение лоскут с облаками декорировался скрипучим ложем, которое и спровоцировало некогда слияние той самой яйцеклетки с тем самым сперматозоидом, в общем, даешь зиготу.

От эйфории до комы всего несколько шагов, как учили-с: шумливость, болтливость, упадок сил, тошнота, — а там уж и пот холодный, и хрипы — Dominus vobiscum, amen,[113] — гиповентиляция, кома, 3 г/л этанола в крови, что и требовалось доказать — сны, сны! — от «я столько не выпью» до «как жаль, что я столько не выпью».

[привет от Сьюзан Гиверц]

Она не может больше думать. Она хочет осязать. Ощущать. Слышать. Наслаждаться каждой отмеренной секундой. Лелеять тело: легко, прихотливо, ветрено.

На омертвелую ткань чувства, превратившего жизнь Саны едва ли не в синопсис для паршивенькой мелодрамы, впору вешать табличку gangraina[114] и, если антибиотики и переливание крови не помогают, ампутировать: как учили-с. Нет-нет, она не стремится к идеальной (ли?) «безусловности»: нет-нет, она не готова отдавать лучшее, получая взамен сухие выстрелы пустоты: нет-нет, она не святая, к тому же, игра в одни ворота не столь жестока, сколь бездарна: нет-нет, Сана не шевельнет больше и пальцем: нет-нет, конечно же.

Нет-нет?..

Она перечитывает «Возможность острова» и подписывается под «смертельным приговором», который вынес человечеству гениальный француз,[115] как подписывается и под фразой «этой планете я поставил бы ноль»: фамилии автора Сана не помнит, но что с того? Вот если б можно было разделить на ноль П.! Он преследует во сне, не дает покоя и наяву — да он ни черта, в сущности, не понимает… Что ж, зато Сана кое-что смыслит в тривиальном словечке «двуличие». Плохиш — ящик Пандоры, решает она, и потихоньку, слой за слоем, отколупывает кровяную корку с едва успевшей затянуться раны — шкурка, хоть и тонка, сдирается достаточно быстро: и все б ничего, кабы не адская (который, любопытно, круг?) боль — Сана все еще помнит, как взяла однажды продолговатую льдинку, да и посмотрела сквозь нее в небо: солнечный луч танцевал тут же, в сверкающем центре, — тогда-то и увиела настоящие глаза П.: два прозрачных ледяных солнца, небесный яд голубики, убийственное сияние неживой, инопланетной, бирюзы.

Не надо, не надо, конечно, было идти на эту его выставку… Расстались гордо мы,[116] как по нотам, оппаньки, обрыв связи! Но как, как не пойти? Вот пригласительный, в кармане… Бумажка, благодаря которой можно последний раз обнять П. зрачками, а потому — прохладный зал, обескураживающий избытком пространства, зал, в котором они, два стильных пингвина (на Сане черная рубашка с воротником-стойкой и белые джинсы, на П. — черные джинсы и белый свитер), словно бы сговорившиеся отработать смертельный номер, картинно кивнут друг другу и разойдутся. Новые работы П. вызывают у Саны недоумение, смешанное, чего никогда раньше не случалось, с раздражением: что-то не так в них, что-то зловещее сквозит, и даже ее собственное изображение — «спина, улучшенная с помощью фильтра», как припечатал он когда-то (эффект, имитирующий зернистую черно-белую пленку), — не повод для того, чтобы задерживаться. Дипломатично выждав время, Сана выходит из зала: рукопожатие прожигает — как затушить пожар с кулачок? Площадь возгорания, впрочем, не принципиальна — сердце ведь тоже, тоже с кулачок: что с него взять.

Она выходит на улицу: роскошь беспамятства — вот, собственно, и вся грустная надоба, а еще… ЕЙ ПЛОХО! …если освежить в памяти опыт индейцев Тихоокеанского побережья… ЧТО С НЕЙ? …как, скажем, сделала это некая Сьюзан Гиверц… ЕЙ ПЛОХО! …ну то есть если б Сана исполняла роль зависимой, то с помощью терапевта непременно лепила бы уже здоровенную глиняную статую… ЕЙ ПЛОХО, ПЛОХО!.. затем отламывала бы фигурке руки… ПЛОХО!.. нос… ПЛОХО!.. голову… ПЛОХО!.. penis… ПУЛЬС ПРОВЕРЯЛИ?.. а потом несла бы к обрыву и, произнося заклинание, сбрасывала вниз: частями… ДЫШИТ!.. так любовь, если верить г-же Гиверц, становится неприязнью… ДА ВЫЗОВИТЕ СКОРУЮ!.. над белоснежным песком — черное небо, видит Сана: оказывается, мир и пингвин — синонимы, и как это ей раньше в голову не приходило?.. СКОРУЮ, СКОРУЮ!.. конечно, г-жа Гиверц назвала бы ее чувство «эмоциональной сверхзависимостью», «сверхценной фиксацией», «компульсивным влечением», «романтическим безумием», «грубым отклонением», «сексуальной девиацией»… ЕСТЬ ТУТ ВРАЧ?.. Сана захлопывается, будто музыкальная шкатулка: в ней ломается некий механизм, отвечающий за воспроизведение мелодии и волшебное появление балерины на перламутровой крышке… Крышка, меж тем, лечится — арсенал средств впечатляет: психо- и трансактный анализ, загибает пальцы Кукловод, гештальт-терапия, НЛП, пневмокатарсис, ребёфинг… ГЛАЗА ОТКРЫЛА!.. техника гипнотического отрыва, продолжает он, творит чудеса: через несколько сеансов безумная начинает воспринимать обожаемый образ как образ человека из далекого прошлого… А ГЛАЗА-ТО ЗЕЛЕНЫЕ!.. Барби любила Кена, Кен не любил Барби… Я ТЕБЯ ПОДВЕЗУ!.. Кто-то ищет работу, кто-то хочет заботу. При поступлении в стационар иметь предметы туалета (мыло, з/щетку и пасту, расческу, бритву и тэ дэ), домашние тапочки. Рыла свинья-белорыла, тупорыла, полдвора рылом изрыла, вырыла, подрыла. ГДЕ ТЫ ЖИВЕШЬ?.. Джип несет Сану по воздуху — или кажется? «На свете есть только две вещи, ради которых стоит жить»,[117] говорит Волчица и включает музыку. Какие же? Сана разглядывает ее: серебристая шкурка, прозрачные, асфальтового цвета, глаза… «Любовь к красивым девушкам, какова бы она ни была, да новоорлеанский джаз или Дюк Эллингтон».[118] Да ну, усмехается Сана, ты в восторге от «Пены дней»? Я в восторге от фразы — на светофоре она достает из рюкзачка томик Виана — «Всему остальному лучше было бы просто исчезнуть с лица земли, потому что все остальное — одно уродство».[119] Машинка-машинка, убей меня нежно, думает Сана, только этого не хватало!..

[mono]

«Она технично двигает табуретку к подоконнику, и, подначивая, хихикает: «Ну давай, давай же!». Помогает подняться. Ничего не вижу: голова кружится от ее крика, очертания домов и людей расплываются… мне страшно, я боюсь ее, мне некуда деться: мне семь, Сана, мне семь лет, у меня наивные глазки и руки в цыпках, я не хочу жить».

Не обидится на Волчицу, проглотит ли? Сане кажется, что седая девочка, сидящая напротив, и впрямь может сменить кожу на серебристый мех. Волчица смеется: легко, тогда я буду называть тебя Little. Почему Little? Потому что ты маленькая… Я?.. Волчица цедит коньяк: на дне бокала — лодка, в лодке — пробоина. «Вода прибывает — грязная, мутная, такая же страшная, как и мать: да она сама эта вода и есть! Она хочет утопить меня, утопить в себе, а потом кататься на лодке с мужиками: у нее всегда было много мужиков, она всегда этим гордилась, всегда!..» Волчица трет виски. Ей нравятся голос и руки Саны. Голые руки и голый, без макияжа, голос: ей всё её — нравится, кроме, разве, глухого нет: «Только потому, что имя оканчивается на гласную?» — немой вопрос, застывший в зрачках.

Волчица осторожно касается лапой шеи Саны: Сану бьет током.

«Про интернат — не хочу: забыть, все забыть… И все-таки там лучше было, да, лучше, чем дома — я ведь боялась, что мать забьет до смерти, забьет от скуки… Иногда кажется, будто я до сих пор боюсь ее, а иногда… Представь: вот я подхожу… да, вот подхожу… подхожу к ней… Она трясется от страха: заламывает руки, смешно пятится… Я прижимаю ее голову коленкой к стене и протыкаю горло отверткой. Темная жидкость капает на пол. У гадины закатываются глаза: я не хочу, не хочу просыпаться… Тебе интересно, или?..». Сана тупо кивает: или повисает в воздухе, а вскоре и вовсе исчезает. Она с любопытством разглядывает существо, маскирующее под радужкой чип с застывшей в нем навсегда голограммой: грязно-желтая дверь с глазком-кормушкой, абсолютно пустая, голая камера, обшарпанный деревянный пол, танцующая в волчьем логове кукольная Гавана.

Год тысяча девятьсот шестьдесят четвертый: «Куба + СССР = love» — так красавец Хильберто попадает в стольную, где devochki любят иностранцев, так его сперматозоид сливается с яйцеклеткой russian woman, знающей о чистке in vivo не понаслышке, и потому выпускающей на волю плод больного своего воображения: «Рождаемость в Москве растет, а это значит, что на улицах столицы все больше детского смеха!» — скандируют СМИ. Сана видит, как скалит Волчица зубы, как стучит по полу хвостом, как поджимает уши…

Их разделяет лишь тончайшая пленка, сквозь которую можно разглядеть контуры темно-серых цементных стен да маленькое окошко с пыльной решеткой.

«Сдала подруга, — лает Волчица, — а упекла мамаша: в восьмидесятые за мокруху отсидеть легче было, чем по 209-й моей…[120] Я и правда не числилась нигде — складывалось так… сейчас-то полстраны безработных, и ничего, а тогда — тунеядство? Тут мамашин звездный час и пробил: подсуетилась, дело мне, как «паразитирующему элементу», сшили быстренько… Я после школы-то вне социума долго жила: все любовь назад возвращала — ту самую, в детстве недоданную… Необычно, да, необычно и трогательно: и не важно, несколько часов ты без страха живешь или несколько суток; главное, какое-то время ты — вот так, просто — не боишься ничего… У них-то у всех мужья-дети, конечно, но разве это что-то меняет? Как поймешь, чего на самом деле хочешь, так путь назад и отрежешь… Истинное лицо-то свое многих поначалу пугало: кое-кто и в обкомах заседал. Барыньки холеные были, что говорить: хлеб — и тот в «Берёзке» покупали… по-своему несчастные: заборы дачные — выше неба, проволока колючая… Я деньги никогда не брала. Что-то другое — да, но вот конвертика — нет, не было… Любили они меня, все до единой — как могли, так и любили: «Ti amo moltissimo…»[121] — на ушко: знали, что итальянский сама учила, больно язык нежный… Ну а потом — скоренько так — в бокс запихнули: и пикнуть не успела. Тесный-претесный, в стенах скамейки без ножек — и зачем потолки высоченные, думала, чтоб размазывало тебя сильней, что ли?..»