Юность Карла

— С победой? — требовательно спросила она.

— Ключник думает, что да, ваше величество. Воины ехали веселые, а король Карл даже чему-то рассмеялся.

— Мы продолжим беседу в следующий раз, Эгельхарт. Но ты верно угадал, что я задумала. Я попытаюсь примирить наших христианских государей, а для этого женю Карла на этой неженке-лангобардке. Думаю, таким образом мы удержим Дезидерия от новых притязаний на владения Святой Церкви. Прощай.

— Прощайте, ваше величество, — ответил епископ уже в спину удаляющейся Бертраде и, помедлив, тихо повторил: — Прощай.

«Господи! — спустя несколько минут думал епископ Дюренский. — За что ты так наказываешь меня, что я должен одобрять бредовые идеи. Я слаб и стар, Господи, и хотел бы провести остаток своих дней на покое и в достатке. Но если за этот достаток и спокойствие мне приходится становиться дураком, воистину грехи мои безмерны.

Удержать лангобардского волка? Как же? Нет, Бертрада, своего повесу Карла ты, может, и женишь на принцессе… Да и несложно это. Сомневаюсь я, что этот жадный до каждой деревенской красотки наследник Пипина слишком любит свою Химильтруду, чтобы не уступить матери. Но на этом все! Дезидерий тебе не по зубам, Бертрада. Ты думаешь, что можешь заменить Пипина и править франками и остальным христианским миром? Нет! На голодного волка нужен другой, еще более голодный и страшный хищник. А ни ты сама, ни дети твои не способны и на четверть стать вровень с его силой, злобой и коварством. Ты считаешь, что умна и сможешь установить «Pax Romana et pax Christi» на Западе, но это заблуждение, миф; Карломан, считающий себя хитрым и ловким государем, — никто, он не может защитить даже собственный ужин; а Карл — с его-то энергией — может лишь бегать за девками, хлестать пиво и пропадать на охоте. Удивительно, что он разгромил герцога Аквитанского, если правда, что Карл вернулся с победой.

Ах! Бертрада, Бертрада! Дал бы я другой совет, но ведь придись он не по нраву, не быть мне епископом Дюренским, а значит, на старости лет лишиться уютного теплого дома, вкусного стола, молодых послушниц, чьи юные прелести тешат взгляд, а порой и не только.

Грешен я, Господи. Но ведь сказано в Святом писании, что нет покаяния без грехов. Каюсь, Господи, что поощряю плоть свою достатком чрезмерным, и молю о прощении раба твоего».

Заглянувший спустя время служка, поинтересовавшийся, не подлить ли горячей водички, ответа так и не дождался. Епископ Дюренский, примиренный со своей совестью, спал, сидя в кресле.

2

Карл соскочил с коня у самых дверей королевской виллы в Дюрене, бросил поводья конюшенному и уже в следующую секунду очутился в объятиях жены, красавицы Химильтруды.

— Карл, любимый, я так счастлива, что ты вернулся.

Больше она сказать ничего не успела. Долгим, жадным поцелуем Карл впился ей в губы. Потом еще. Еще. И еще.

— Задушишь, медведь, — только и смогла выговорить-выдохнуть Химильтруда в промежутке между поцелуями.

— И не только поцелуями, — радостно расхохотался Карл — его уши задвигались в такт смеху, — подхватил ее на руки и потащил в спальню. — Я думаю, мы не будем откладывать. — Продолжая смеяться, Карл бросил жену на постель из овчинных шкур, свалившись вместе с ней на подстилку. — А заодно и проверим, не разучилась ли ты за эти несколько месяцев любить своего короля.

Приподнявшись, он торопливо скинул с себя одежду, затем правой рукой подхватил Химильтруду под поясницу, а левой с силой рванул ее тонкую полотняную рубашку за ворот, располосовав до половины. Большие полные груди жены вывалились ему навстречу. Карл в нетерпении рванул еще раз, дорывая рубашку до конца, и навалился на Химильтруду могучим, уже начинающим грузнеть телом.

Чуть позже, удовлетворенный, насытившийся женой, Карл осторожно, стараясь не разбудить разомлевшую от мужниных ласк и уснувшую Химильтруду, встал. Но, почувствовав движение мужа, она проснулась:

— Карл, любимый, Карл… Ты куда? Не уходи, Карл! Я так тосковала без тебя, побудь со мной.

Карл наклонился и поцеловал жену.

— Я с тобой, дорогая, с тобой и никуда не ухожу. Но я проголодался, как медведь после зимней спячки. Скажу стольнику, чтобы подал обед.

— Эй, Менгиск, твой король голоден, как никогда, — прокричал, выйдя из спальни, Карл. — Менги-и-иск!

Но его зов остался без ответа, а вместо королевского стольника появилась королева-мать Бертрада.

— Я уже знаю, сын, что ты вернулся с победой и поздравляю тебя.

— Да, мама. Мы победили. И вот доказательство победы — большая печать Аквитании.

— Прекрасно! Аквитания взята! Я рада, Карл, что этот клятвоотступник Гунольд получил по заслугам.

— К сожалению, мама, я не привез тебе его голову, как обещал, — сокрушенным тоном произнес Карл. Бертрада уже хотела что-то сказать, но он продолжил: — Зима еще не наступила. Боялся, протухнет. — И Карл громогласно расхохотался, радуясь собственной шутке.

При этих словах уголки губ Бертрады приподнялись, отразив легкую усмешку королевы-матери, оценившую грубоватый юмор сына.

— Ладно, Карл! Тебя все равно можно поздравить.

— Можно, мама, можно. И не только меня, но и тебя, и всех франков моего королевства, но не эту змею Карломана.

— Что ты говоришь такое, Карл? Это ребячество. Вы же братья. А с тех пор как тебя в Нойоне, а его в Суассоне короновали, у вас у каждого по королевству. Вы короли-братья и должны жить в мире, во всем поддерживая друг друга.

— То-то я получил поддержку от Карломана!

— Но он был уверен, что ты победишь. И наверняка сейчас его гонец собирается в путь, везя его поздравления тебе.

— Уверен! — Голос Карла сорвался на крик. — Нет, мама. Уж если в чем Карломан и был уверен, так это в том, что меня убьют. Увы! Его надежды не оправдались.

— Хватит, Карл. И потом, я хотела с тобой серьезно поговорить, но без нее. — И Бертрада презрительно качнула головой в сторону лежащей на постели Химильтруды.

— Ты, как всегда, вовремя, — досадливо пробурчал Карл. — Я не видел жену несколько месяцев, я не видел еще даже сына, наконец, я голоден и собирался обедать.

— Сына? Неужели ты думаешь, Карл, что франки когда-либо признают твоего горбунка наследником трона? А что касается твоих любовных утех, то еще успеешь отделать, и не раз, свою шлюху в постели, на сеновале или где только пожелаешь.

— Но я хочу есть и не расположен сейчас заниматься делами. Эй, Менгиск, ты появишься наконец?! — снова крикнул Карл.

— Иду, мой господин, иду, — подходя, басовито отозвался стольник. Следом за стольником пожилая кормилица вела за ручку маленького мальчугана с небольшим горбиком на спине.

— А вот и Пипиненок! — язвительно проговорила Бертрада.

Карл недовольно покосился на мать, но промолчал.

— Здравствуй, Пипин, сынок! — Карл подхватил ребенка на руки и стал целовать. — Папа вернулся, ты рад мне?

— Рад, — как-то заученно ответил мальчуган, хотя никакой радости ни в тоне, ни в его взгляде настороженного зверька не чувствовалось.

— Карл, — снова заговорила королева-мать, — я еще раз повторяю, нам надо серьезно поговорить, и прошу пройти со мной.

— Но я могу хотя бы перекусить? Менгиск, принеси в покои матери хлеб, сыр и немного вина. Обедать придется позже. — С этими словами Карл переступил через раскиданную по полу одежду, поднял широкий овчинный плащ и завернулся в него.

— Ты можешь не одеваться, Химильтруда, мы скоро продолжим. — И, коротко хохотнув, Карл пошел вслед за матерью.

3

— Время для развлечений кончилось, — говорила Бертрада, в то время как Карл, поочередно отламывая огромными кусками хлеб и сыр, старательно отправлял их в рот и запивал красным вином из витиеватого серебряного кубка.

— Ты слушаешь меня? Я говорю о серьезных вещах.

— У-гум-м. У-гум-м. — Карл с набитым ртом кивнул.

— Наша династия правит с благословения Папы только с одним условием, — продолжила королева-мать. — Мы поклялись защищать его в случае опасности. Недавно я получила несколько писем, в том числе и из Рима. Дезидерий, король Ломбардии, забыл урок, данный его предшественнику Айстульфу Пипином, и взялся за старое. Он захватил несколько вилл и деревень, принадлежащих Папе. И Стефан Третий считает, что это только начало. Думаю, Дезидерий таким образом испытывает нас: будем ли мы защищать достояние достопочтенного прелата? Письма Папы с просьбой о помощи получил не только ты, но и Карломан. Твой брат мог бы помочь, но он не будет этого делать.

Карл попытался, не прожевав, что-то сказать и едва не подавился. Наконец он выдавил из себя:

— Мой братец трус.

— Не поэтому, Карл, не поэтому. Он считает Папу не очень сильным и не хочет рисковать. И я его понимаю и поддерживаю. Нам не нужна война с ломбардцами.

— Что-то я недопонимаю, мама. Мой отец дал обет защищать Рим. Мы истинные христиане, а Папа наместник Бога на земле.

— Все верно, Карл. Поэтому ты должен защитить Папу.

— Но как? Я не могу идти с армией в Италию. На моем пути Карломан, который, как ты сказала, не желает воевать. Ты хочешь, чтобы я пошел на него с мечом? Чтобы франки пошли на франков? Это будет конец.

— Конечно нет, Карл.

— Но если я не могу привести армию в Рим, как я могу оказать поддержку Папе?

— Вовсе не обязательно иметь огромные армии и сражаться на поле битвы. Надеюсь, ты знаешь, почему Карломан достаточно силен, чтобы не бояться никого.

Карл молча и вопросительно взглянул на мать.

— Потому что он удачно женат. Герберга родила ему не только здоровых сыновей. — Бертрада сделала особое ударение на слове «здоровых». — Происходя из знатного и могущественного рода, она принесла ему деньги, влияние у франков и союз с Дезидерием. А что делаешь ты?

До Карла наконец дошло. Он шумно сделал большой глоток вина, закашлялся, но ответил достаточно твердо:

— У меня есть Химильтруда.

— Пойми, Карл, нельзя больше тянуть. Чтобы укрепить свою власть, стать сильнее, ты должен заключить выгодный брачный союз.

— У меня есть Химильтруда, — упрямо произнес Карл.

— По церковным законам, ты не женат на ней.

— Но она подарила мне сына.

— Сына? Что за сын? Я уже говорила, неужели ты надеешься, что франки когда-нибудь признают короля-горбуна. Они ценят силу, Карл. И я тоже требую от тебя, будь сильным. Мы поклялись защищать Папу, а он просит нас о помощи. Если мы ничего не можем сделать на поле битвы, мы сделаем это в постели.

— Но Химильтруда?

— Ты думаешь, что у твоего отца не было шлюх, а у этих шлюх не было последышей? И мне ли не знать тебя. Если ты за эти годы не обрюхатил десятка два-три девок, которые нарожали и еще нарожают тебе бастардов, то ты не сын Пипина.

При этих словах матери Карл не смог сдержать усмешки.

— Так что не сходи с ума, Карл, брак с Дезидератой необходим.

— Так ее зовут Дезидерата?

— Да!

— А она хороша собой?

— Она красива. Правда, несколько тоща, а ты предпочитаешь более сочных, но ничего, откормим.

— Но что и как я скажу Химильтруде?

— Ничего, как и остальным своим постельным прелестницам. Монастырей у нас хватает, и это лучший выход для твоей так называемой жены. И запомни наконец: ты король!

С этими словами матери Карл встал и, тяжело ступая, будто тащил на себе тушу кабана, вышел.

Глава третья

Охота

1

Не заходя к Химильтруде, Карл прошел в свои покои, переоделся и позвал дежурившего у дверей Оврара.

— Немедленно разыщи Ганелона, Харольда, Ольведа — в общем, всех. Мы немедленно уезжаем в Валансьен.

От удивления тот застыл истукан истуканом.

— Ну что замер, будто копье в заднице! — Карл уже не мог скрыть свое раздражение. — Выполняй.

— Но мы ведь только прибыли в Дюрен, и ваше величество намеревалось здесь задержаться, отдохнуть, поохотиться.

— А мы и едем охотиться. Только в Валансьен. И пошел ты… вместе с моим величеством. Шевелись, чтобы через час нас здесь не было.

Неистово нахлестывая арабского скакуна, Карл мчался впереди растянувшихся длинной цепочкой всадников, словно стремился свернуть чью-то голову — коня или свою. Только Ольвед, Харольд и Оврар, чьи лошади были не хуже королевской, старались не отстать. Ганелона Оврар так и не нашел, а Вильм повез в Прюмский монастырь письма, исполняя просьбу священника Вольфария.

За все время бешеной скачки Карл не проронил ни слова, и друзья, удивленные не менее Оврара этим внезапным переездом, тоже помалкивали. Не обращая внимания на дорогу, Карл порой посылал лошадь напрямик, и тогда только искусный наездник мог удержаться в седле, преодолевая прыжком узкие овражки, заросшие кустарником, или небольшие ручьи с осыпавшимися каменистыми бережками, бегущие с отрогов Арденн.

И подобно этой скачке по неровной дороге или без нее, метались его мысли, то возвращаясь к последнему разговору с матерью, то улетая во времени еще дальше, к Химильтруде и своему первенцу Пипину.

Нет, он не мог себе сказать, что не любил жену или сына. Они ему были дороги, как могут быть дороги любимые игрушки, которые тоже иногда наскучивают, а тем паче ломаются, но их всегда можно отложить в сторону, вернувшись к ним позже. И здесь Бертрада права. Сколько их у него было, этих «Химильтруд», одному Богу известно. Так ведь и не найдется ни одного франка, который хотя бы раз не поприжал какую-нибудь смазливую селянку, а уж графы и бароны, те и вовсе порой брюхатили девок почем зря. И Карл соответственно относился к своим романам, расставаясь с очередной прелестницей так же легко, как и знакомился. Так что же мучило его сейчас, заставляя гнать и гнать коня, в неистовом беге изливая свое раздражение и непонятную подсасывающую тоску. Вернее, понятную, но все равно тянущую, как надоедливая зубная боль, которой он однажды мучился. Если пойти на поводу у матери, значит, с Химильтрудой придется расстаться. Но Карл не хотел этого. Ему нравилось, возвращаясь с охоты или с затянувшихся дружеских пирушек, а порой и от очередной полногрудой краснощекой девки, отдыхать в ласковых, нежных объятиях жены. Карл не любил оставаться один. Его другое, одинокое, молчаливое «я» было убеждено в своей никчемности и от этого часто терзалось страхом. Когда Химильтруда подарила ему сына, крещенного как Пипин — существовала традиция со времен Пипинидов-Арнульфингов называть мальчиков Пипин или Карл, — стало очевидно, что рука Божия коснулась младенца; столь ясен он был ликом и хрупок телом с горбиком на спине, отчего часто склонялся, сидя на руках у отца. Это была ирония судьбы — подарить сильному, здоровому Карлу ребенка, столь не похожего на деда Пипина-короля — короля, который не прощал слабостей. Немощный горбатый мальчик принадлежал другому одинокому «я» Карла, требуя любви и заботы. Потому и возился часто с ним Карл, нянчился, пытаясь дать своему первенцу то, чего был сам лишен в детстве с таким суровым отцом. А когда у Карломана родились двое здоровых, крепких сыновей, это стало очередным ударом, насмешкой судьбы.

Карл замкнулся, безвылазно просидев на своей вилле в Валансьене несколько месяцев и не занимаясь никакими делами. Потом ожил. Опять стал часто пропадать на охоте, ухлестывать за юными франконками, но все государственные дела окончательно переложил на мать, по-ребячьи откручиваясь от всех попыток Бертрады привлечь его к управлению. Порой его нежелание вникать в эти проблемы приводило к ссорам с матерью. И всегда доброжелательная, ни в чем не упрекающая Химильтруда была незаменима. Ее теплое податливое тело, нежно обнимавшие руки дарили покой и умиротворение его душе. А теперь? Чтоб ее, матушку, с ее многоумными планами! Неужели придется расстаться с Химильтрудой? Или не уступать и послать все замыслы королевы-матери куда подальше. Король он или не король? Ведь это навсегда. Навсегда. Но и как ослушаться матери? Нет. Это совершенно невозможно. Значит, нет решения. Нет возврата к прежней жизни. К ласковой, любвеобильной Химильтруде. Нет возврата.

Местность стала ровнее. Всадники приближались к небольшой, закрытой с двух сторон горными отрогами и холмами долине. Располагаясь в стороне от проторенных дорог, она отличалась необычайно теплыми источниками сернистой целебной воды. Эти источники питали небольшие пруды, где купались уставшие путники или искавшие облегчения своим болезням окрестные жители. Еще со времен римского завоевания здесь отстроилось небольшое селение, несколько ферм, называвшееся Аквис-Гранум и переводившееся местными жителями с романского языка как «Капля Воды». Карл любил отдыхать летом в этом затерянном зеленом раю с обилием живности, грибов и могучего разнотравья и часто наезжал сюда в одиночестве, задерживаясь порой на несколько дней. Он и приберегал долину для себя одного. Но сейчас, поздней осенью, трава пожухла, щебет птиц смолк, небольшие, все больше обнажавшиеся рощицы сыпали листвой, и лишь источники продолжали куриться, вознося к нависавшему хмурому небу свои султанчики испарений.

Все так же, в галоп, Карл пересек долину, даже не бросив взгляда на любимые места.

— Карл, если мы так будем гнать и дальше, — прокричал поравнявшийся с ним Ольвед, — кони скоро падут.

Карл и сам уже заметил признаки усталости лошади — ведь позади осталось более пятнадцати лиг, разделявших Дюрен и Аквис-Гранум, и всадники приближались к Маасу.

«Мой араб все-таки здорово упарился», — подумал Карл и, сжалившись, перевел лошадь на короткую рысь. Конь пошел ровнее, спокойнее, и мысли Карла тоже потекли более плавно, хотя и продолжали вращаться вокруг той же темы.

Он оглянулся. Чуть отставая, за ним следовали трое друзей детства, остальные левды еще только втягивались в долину и казались небольшими темными комочками, периодически взлетавшими над горизонтом. А еще дальше, за ними, взбирались вверх поросшие мрачным ельником горные отроги Арденн. Его постоянные охотничьи угодья.

«Нет возврата, — неожиданно снова мелькнула острая, пронзившая душу Карла мысль, — нет возврата».

И, словно отзываясь и утверждая его в этой мысли, четыре копыта скакуна равномерно выстукивали: нет воз-вра-та… нет воз-вра-та…