Бог счастливого случая

– Ты самый лучший, – услышала Катя свой голос, дрожащий, слабый, но все же узнаваемый.

– Что вы хотите от меня? – спросила Катя.

– Пять тысяч.

– У меня нет.

– Займи. Если завтра не принесешь, муж обо всем узнает.

В шкатулке оставалось только три тысячи, и Катя отнесла в ломбард золотое колечко, подаренное родителями на шестнадцатилетие, свою единственную ценную вещь.

Но на этом дело не закончилось. Через месяц Братская появилась снова. А потом опять. Кате приходилось крутиться ужом, чтобы скрыть от мужа серьезную течь в семейном бюджете. Через некоторое время дела на фирме, где он работал, пошатнулись, и его перевели на полставки. Вениамин стал злым и раздражительным. Катя могла бы ему рассказать о шантаже и таким образом немного поправить финансовое положение, но боялась остаться у разбитого корыта, то есть в комнате на восьмерых. Поэтому терпела. А еще у нее порой возникали подозрения, что Веня все-таки узнал о ее измене, отсюда и перемены в настроении. Мысль о том, что нужно признаться, все чаще и чаще приходила ей в голову. «Ну не убьет же он меня, в конце концов? – задавалась она вопросом и тут же сама себе отвечала: – Хуже, вышвырнет на улицу, словно нашкодившую собачонку, и – здравствуй, хостел! Как поживаешь, моя двухъярусная кровать?»

– Катя, мне нужно тебе кое-что сказать, – проговорил Вениамин однажды вечером, незадолго до убийства Братской. Он только вернулся с работы и, умывшись, сидел за столом в ожидании ужина. Ничего особого – отварная картошка, селедка – Катя сама солила, очень вкусно получалось, – зеленый лучок из баночек на окне.

Вениамин отправил в рот кусок селедки, и Катя с тревогой ждала, когда он прожует.

– Скажи, тебя когда-нибудь шантажировали? – спросил он наконец.

– Нет, – Катя затрясла головой, стараясь придать больше убедительности своему «нет».

– А меня шантажируют. Понимаешь, Катя, шантажируют! – Он словно просил ее разделить с ним тяжесть своего положения. – Потому и денег нет ни хрена! – Вениамин стукнул кулаком по столу.

А у Кати словно камень с души свалился. Значит, дело не в ней, и все будет как прежде.

– Соседка, знаешь, с четвертого этажа, дверь у нее на балкон захлопнулась. А на балконе – коляска с ребенком. Плачет. Ребенок орет. Одним словом, открыл я дверь. Она ребенку сразу сиську в рот, чтобы не орал. Мне бы уйти, а я засмотрелся как дурак. Сидит она на диване с этим ребенком, и такая красивая, просто икона Девы Марии – глаз не оторвать… – тут Веня посмотрел на Катю – обижается или нет. – Ребенок поел и заснул. А она пригласила меня чаю попить. Ну не отказываться же! Кать, ты не подумай, ничего не было, вот ей-богу… Только чай… И каким образом эта Братская прознала? У Машки муж ревнивый. Он бы не поверил, что ничего не было. Она рыдала, и я, дурак, повелся. И главное, Братская эта ненасытная такая, тварь, оказалась! По двадцатке в месяц ей отстегивал. А потом надоело. Признаюсь, думаю, тебе и пошлю ее подальше. И с мужем Машкиным поговорю. Потом. Ты ведь не бросишь меня, Кать?

– Живи! – Катя кивнула. – Ты мне в верности не клялся…

– А хочешь, поклянусь? Прямо завтра утром пойдем в ЗАГС, хочешь?

Но Катя не хотела. Жаркие объятия Георгия не прошли даром. Где-то в глубине души зародилась мечта о настоящей любви, которую она когда-нибудь обязательно встретит. Главное – верить в это, быть свободной и готовой поменять синицу в небе на прекрасного журавля. И пусть журавлиное счастье будет недолгим, главное, чтобы оно было.

– Так что не было у Вениамина мотива для убийства Братской. С ее крючка он соскочил… И потом Веня подслушал разговор полицейских. Один из них, врач, наверное…

– Судмедэксперт или эксперт-криминалист, – подсказала Ася.

– Да, наверное. Так вот. Они сказали, что, скорее всего, убийца – женщина. Удар был не очень сильный. Умерла она от потери крови. Венька тогда и подумал, что это его Дева Мария. Ее, кстати, так и зовут – Мария. Что Братская ее тоже шантажировала. Вот она и не выдержала. Потому и запил, что винил себя в смерти.

А у нее побольше, чем у Веньки, причин для убийства будет. Братская ей очень докучала. У Братской, кстати, тоже был любовник. Венька, когда пытался от нее избавиться, специально стал за ней следить. Мужчина такой – ничего приметного. Не высокий, не низкий. Вот только одет как-то странно. Я-то сама не видела, но Вениамин сказал, что одежда похожа на католического священника.

– Сутана, что ли? – спросила Ася.

– Не знаю, он как-то неопределенно выразился. Так вот, как только этот любовник к Братской приходил, начинали они черт знает чем заниматься. Музыка какая-то играла заунывная. Как дудочка у факира. Запах шел, будто свечи жгут ароматические. И топот, словно не вдвоем они, а толпа народу с ума сходит. И так час-полтора. Потом он уходил. Ребенок Марии от этих свистоплясок спать не мог, плакал. Она ходила ругаться с Братской, полицию грозилась вызвать. Но не вызвала. Только хозяйке Братской все время ходила жаловаться…

– Кому? – удивилась Ася.

– Хозяйке! Вы разве не знаете? Братская эту квартиру снимает. Хозяйка, Лена Павловна, на третьем этаже живет. Вообще-то это дочки ее квартира. Дочка выходила замуж, и Лена Павловна ей купила эту квартиру пополам с родителями жениха. Старые хозяева как раз построили себе коттедж в Удачном и квартиру продавали. Пожили молодые в этой квартире с полгода, а потом новую себе квартиру купили. Деньги вложили в недвижимость. Зять сказал, что любовь к теще обратно пропорциональна расстоянию. Слишком близкое соседство его напрягало. Хотя Лена Павловна очень хорошая. Добрая. Она эту квартиру сдавала – вроде как прибавка к пенсии. Вы не подумайте, все по закону. Налоги платила. Сейчас квартира пустая. Вроде как разрешили пользоваться, но Лена Павловна квартирантов пока не пускает.

Катя еще собиралась что-то сказать, но в это время в дверь позвонили – пришел долгожданный сантехник.

– Спасибо за информацию, – сказала Ася, поднимаясь с табурета. – Я пойду. Если возникнут какие-то вопросы, я вас еще потревожу, хорошо?

– Конечно, – закивала Катя с выражением огромного облегчения на лице.

* * *

Следующей, с кем Ася хотела пообщаться, была Мария, соседка Братской с четвертого этажа. Судя по всему, это именно та женщина, которой Иван помогал занести коляску. Однако дверь никто не открыл. «Пообщаемся с Леной Павловной», – решила Ася.

Хозяйка квартиры, в которой убили Братскую, с первого же взгляда очень понравилась Асе. Была она чем-то похожа на ее маму. Добрая, мягкая и всепрощающая. Таким нужно работать медсестрами в больнице.

– Яночка? Бедная девочка! – сказала Лена Павловна, когда Ася, уже привычно продемонстрировав бордовую книжечку, попросила рассказать о том, что за человек была Яна Братская. – Тяжелая судьба. Прекрасная мечта…

Яна Братская росла самым обыкновенным ребенком. Но с детства мечтала стать звездой. Природа наградила девушку эффектной внешностью, чем по окончании школы она активно пользовалась, иногда бывая не особенно разборчивой. В институт Яна не пошла, на работу тоже устраиваться не стала. Зачем? Она скоро станет знаменитой и будет зарабатывать миллионы. Вот только каким образом? Родители, не заметив у ребенка склонности к чему-либо, не стали лишать девочку детства и заставлять заниматься против желания танцами, музыкой, пением, рисованием и прочими вещами, способными сделать человека знаменитым. В результате реальных инструментов для претворения мечты в явь у Яны не было. Годы шли, на смену мечте приходила депрессия. Яна все чаще и чаще задумывалась о будущем. Замуж она не вышла, а когда-то щедрые кавалеры стали прижимистыми, предпочитали отделываться мелкими подачками. Один вообще подарил щенка.

А потом она услышала о Сьюзан Бойл, сорокавосьмилетней шотландке, в одночасье ставшей мировой знаменитостью благодаря своему голосу. Яна обожала смотреть ролик с выступлением странной неказистой толстухи из маленького городка в телешоу «В Британии есть таланты». Пренебрежительные лица в зале, снисходительные улыбки членов жюри. Но это – до. А после – восторг, овации. Зрители стоя приветствуют рождение новой звезды. И это не метеорит, который вспыхивает и тут же гаснет. Сьюзан Бойл выпустила уже пять альбомов, разошедшихся миллионными тиражами. Гастролирует по всему миру, участвует во всех главных концертах страны, выступала перед Папой Римским и королевой Елизаветой II. Сьюзан занесена в Книгу рекордов Гиннесса как самая успешная британская певица и самая великовозрастная дебютантка, добившаяся таких высот. Женщина, которую в школе обзывали Слабоумная Сьюзи, не имея высшего образования, получила почетную докторскую степень университета в Эдинбурге.

И Яна решила: у нее есть все шансы стать второй Сьюзан Бойл. Подобный конкурс в России есть. Нужно только достойно подготовиться… Конечно, петь она не сможет – с этим нужно родиться. Научиться виртуозно играть на каком-либо музыкальном инструменте – поздно. Остается танец. Свободный танец, где движениями рук и тела можно раскрыть глубину души. Она понимала, что будет трудно, что от нее потребуется много сил. А еще деньги. Очень много денег. Нужно сделать совершенным тело, лицо. Найти отличного хореографа и музыкантов. Конечно, это была чистейшей воды авантюра. Та же Сьюзан Бойл пела всю жизнь, а у Яночки танцевального опыта практически не было. Где-то в глубине души она понимала, что проиграет. Стала нервной, раздражительной. Не женщина, а сухостой какой-то! Поднеси спичку – и вспыхнет, сжигая все живое рядом с собой.

– Так, может, это она сама? – предположила Ася. – Эксперт сказал, что удар был слабым…

– Я сначала тоже так подумала. А потом квартиру увидела и поняла, что помог ей кто-то. Все вверх дном, ящики из шкафов вытащены, вещи раскиданы. Явно что-то искали.

В этот момент раздался пронзительный звонок нового Асиного телефона, и возмущенный Лебедев закричал:

– Ася! Ты где там? А ну давай быстренько возвращайся! На дворе темень, маньяки бродят. Вдруг кто захочет тебя украсть! И что я тогда буду делать? Иван Станиславович из меня котлеты сделает и Джону скормит!

– Федор, – серьезным тоном сказала Ася, – я сейчас не могу говорить, перезвоню чуть позже.

– Муж? – поинтересовалась Лена Павловна. – Волнуется… Это хорошо, что волнуется. Вы в каком районе живете?

Ася назвала улицу.

– Ой, далеко! – Лена Павловна покачала головой. – Я после Яночкиной смерти пугливая стала. На улицу стараюсь вечером не выходить. Хотя Яночка и не выходила, а все равно… Да о чем говорить, – она сокрушенно махнула рукой, немного помолчала и доверительно добавила: – Знаете, Анастасия, я даже в квартиру боюсь заходить, где Яночку… Ее бы в порядок привести, вещи собрать да жильцов пустить, а я не могу… Вещи-то ладно, а как вспомню это пятно на полу… Надо, наверное, нанять кого-нибудь, чтобы привели квартиру в порядок. Сама точно не смогу.

Тут Асе пришла в голову идея.

– У нас есть фирма, которая производит уборку мест происшествия. Расценки государственные. Вам еще, может быть, скидку дадут. Узнать?

– Ой, Настенька… Это ничего, что я вас так зову? У вас в удостоверении – я прочитала – Анастасия написано, но вам больше Настенька подходит.

– Ася, меня все зовут Ася.

– Ася? – Лена Павловна внимательно посмотрела на собеседницу. – Возможно. Есть в вас что-то тургеневское.

Так вот, Асенька, попросите, пожалуйста. Буду вам очень признательна. Запишите мой телефон.

«Надо бы еще к Марии зайти, – подумала Ася, спускаясь по лестнице и пряча в карман листок с телефоном Лены Павловны. – Но уже завтра. Действительно, поздно».

* * *

В фирме по прокату Тимур взял не только детское автокресло. Он поменял автомобиль. Вместо симпатичного темно-синего «Форда» у входа в отель путешественниц поджидал гибрид легкового и грузового автомобиля темно-вишневого цвета на высоченных колесах. Спереди он был похож на обыкновенный внедорожник, а сзади имелся кузов с хромированными поручнями.

– Вот эт-то да! – восхитилась Кристина.

– «Тойота Хайлюкс» пикап, – со сдержанным достоинством прокомментировал Тимур. – Это лучшее, что было в прокатной конторе для путешествий по Австралии.

– А я уж грешным делом подумала, что ты собираешься подрабатывать извозом, – не преминула вставить шпильку Кристина. – Набить полный кузов туристов – и вперед, заре навстречу.

Усадив Леночку, Кристина забралась на переднее сиденье. Ей хватило пары километров, чтобы влюбиться в автомобиль окончательно и бесповоротно. Машина шла плавно, и из-за высокой посадки создавалось ощущение, что пикап не едет, а летит над дорогой, оставляя внизу радующие глаз свежей зеленью обочины и белоснежную – с иголочки – разметку. Так они и летели – мимо утопающих в цветах аккуратных кирпичных домов с красными черепичными крышами, высоких деревьев с пышными кронами. Тимур ехал не спеша. Остановившись на заправке, предложил «девочкам» подкрепиться в кафе, пока он зальет бензин. Кристина заказала себе и Тимуру по хот-догу и кофе, а Леночке – слоеную улитку, наполненную ягодами, утопающими в сбитых сливках, и коктейль с трубочкой в высоком стакане. Улитку Леночка слопала вмиг и потребовала еще одну. Вытирая салфеткой измазанную кремом мордашку девочки, Кристина поймала себя на том, что уже не обижается на Тимура за его холодность и за то, что они ворвались в ее квартиру – поездка доставляла ей истинное удовольствие, и встреча с матерью уже не вызывала прежней тревоги. Что будет – то будет.

– Смотрите, тетя Кристина! – закричала девочка, увидев знак: кенгуру в треугольнике. – Здесь живут кенгуру!

– Да, причем недисциплинированные кенгуру, – подтвердил Тимур, повернувшись вполоборота к сидящей на заднем сиденье девочке. – Они нарушают правила движения – выскакивают на дорогу в самых неожиданных местах и создают тем самым аварийную ситуацию. Ты ведь так не делаешь?

– Нет! – Леночка быстро-быстро закрутила головой, подтверждая свое «нет».

– Молодец, – одобрил Тимур и принялся пересказывать старый фильм, где два путешественника, которые должны были доставить пятьдесят тысяч долларов австралийскому мафиози, сбили вот такого безответственного кенгуру и решили с ним сфотографироваться. Надели на него свою куртку, очки. И тут кенгуру возьми да и очнись. А в куртке был пакет с этими самыми долларами. Пришлось горе-перевозчикам гоняться за длинноухим по всей Австралии.

Тимур рассказывал очень весело, изображал в лицах двух бедолаг и кенгуру. Строил в зеркало забавные рожи. Леночка хохотала, Кристина тоже улыбалась. Тимур уже абсолютно не походил на восковую статую – под лучами австралийского солнца воск растаял. А тут он еще будто невзначай положил руку на Кристинину ладонь, лежащую на колене, и легонько сжал пальцы. От этого «перевернутого» рукопожатия ей стало еще веселее. Высунув вторую руку в открытое окно, она представила себя птицей, летящей навстречу ветру, навстречу чему-то очень хорошему, названия чего она пока не знала, но обязательно придумает.

* * *

Даже с дороги дом, в котором обитала Анна Коллинз, выглядел нежилым. Неухоженный цветник, нестриженая лужайка, стебли травы, там и тут торчащие между стыками плиток дорожки, ведущей к крыльцу, запылившиеся окна.

– Энн? – переспросила соседка, в дверь которой они позвонили после безуспешных попыток дозвониться и достучаться. – Она давно здесь не живет. Уже больше года. Дайте вспомню… Джон умер в апреле, а она уехала, кажется, после Дня благодарения… Точно! На День благодарения дочка к ней приехала из Аделаиды. С мужем. И вскорости Энн собрала вещи и уехала. Я думала, дом на продажу выставит, а он так и стоит пустой.

– В Аделаиду, говорите? – задумчиво переспросила Кристина. – А дочки фамилию не помните?

– Дочки? – женщина задумалась, потом отрицательно потрясла головой. – Нет. Для меня она Коллинз, Элен Коллинз. Девчонкой ее помню. Росла на моих глазах. А потом поступила в университет, вышла замуж. Вроде муж работает юристом… Как теперь ее фамилия, понятия не имею.

Поблагодарив соседку, Кристина медленно зашагала к машине. Ну вот и все. Искать в огромном городе женщину, не зная даже ее нынешней фамилии – дело непростое. На это нужно время, которого у нее, Кристины, почти не осталось. Срок ее пребывания в Австралии подходит к концу. А значит, зря она приехала сюда за столько километров. Еще и Тимура сорвала с места. Хотя почему зря? Она помогла Лине… Может, кто-то наверху, кто управляет людскими судьбами, специально отправил ее в эту поездку в помощь Лине? Впрочем, помощь получилась какая-то половинчатая. Эдгертон в коме, и неизвестно, когда придет в себя. А если не придет? Может быть, ее, Кристинина, функция заключалась только в доставке Лины до госпиталя Святого Георга? Не очень приятно оказаться всего лишь кирпичиком, ступенькой для достижения кем-то своей мечты.

Взяв Леночку за руку, Кристина повела ее к машине.

– Что собираешься делать? – догнав ее, поинтересовался Тимур.

– Не знаю, надо подумать. – Кристина отвернулась, чтобы Тимур не видел ее расстроенного лица.

– Кто она – эта Анна Коллинз? – спросил он.

– А знаешь, давайте поедем на Улуру! – отозвалась она с фальшивым энтузиазмом в голосе. На вопрос Тимура ей отвечать не хотелось.

Он это почувствовал, подхватил Леночку на руки и радостно – чуть радостнее, чем если бы радость эта была искренней, – закричал:

– У-лу-ру! У-лу-лу-ру!

При этом он так смешно тряс головой и надувал щеки, изображая индюка, что Кристина против воли улыбнулась.

– Всякая большая дорога начинается с маленького перекура, – сказал Тимур, когда они снова оказались в машине. – Предлагаю найти место, где можно поесть чего-нибудь более съедобного, нежели хот-доги, помыться и вообще.

Что подразумевается под этим многозначительным «вообще», он не уточнил, предлагая спутницам придумать самим.

Проехав пару километров, они обнаружили маленькую, довольно симпатичную гостиницу. Заняв два смежных номера и приведя себя в более-менее достойный вид, путешественники встретились в кафе, располагавшемся тут же, в гостинице. В небольшом, на четыре столика, зале было очень зелено. Горшки с цветами стояли и висели повсюду. Цветы были разной степени ухоженности – от великолепной монстеры с глянцевыми резными листьями размером с блюдо для свадебного торта до чахлой бегонии с сухими остатками отвалившихся листьев на голом стволе. Бегония эта напомнила Кристине школу, где почти в каждом классе на подоконнике обязательно присутствовал подобный экземпляр. И еще обязательно должны быть – она огляделась по сторонам – да, вот они! – баночки с отростками. В их школе тоже были такие! Черенок ставился в воду и через какое-то время пускал корни. После этого растение нужно было аккуратно пересадить в горшок. Но обычно об этом благополучно забывали. Вода в баночках темнела, мутнела, корни, смахивающие на бороду Карабаса-Барабаса, порой занимали весь допустимый объем, а растение продолжало жить своей жизнью, даже не предполагая, что может быть какая-нибудь другая.

«Любо-о-овь, любо-о-овь», – старательно выводил невидимый певец. Простая – в три аккорда, – но привязчивая музыка. Свежий, чистый голос – не то девочка, не то мальчик – слегка дрожал на высоких нотах, что придавало ему какую-то особую трогательность.

Еда была такой вкусной, что исчезла с тарелок в один момент, после чего Тимур предложил прогуляться по городу.

«Любо-о-овь, любо-о-овь», – напевал он, шагая по чистым зеленым улицам, а Кристина, уцепившись за предоставленный в ее распоряжение локоть спутника, думала: «Я могла бы здесь жить». И обида на судьбу, лишившую ее матери и так и не давшую возможности обрести ее, комом стояла в горле, мешая дышать.

– Ты в порядке? – спросил Тимур, которому передалось ее состояние.

– Вполне, – попытавшись проглотить душащий ком, ответила Кристина и, чтобы хоть как-то отвлечься, начала рассказывать Леночке, что помнила о городе, по улицам которого они шагали. О том, что он возник благодаря «золотой лихорадке» в середине девятнадцатого века и что собор, мимо которого они сейчас идут, – один из самых крупных в Австралии.

– Видимо, много грешили господа старатели, что такой собор отгрохали, – усмехнулся Тимур и кивнул на широкие ступени, ведущие к приглашающе открытой двери в обрамлении арочного портала. – Зайдем?

Внутри собор оказался на удивление светлым, приветливым. А широкие скамьи с удобными спинками никак не вязались с грехами и адскими муками, а скорее призывали к раздумью, примирению с окружающими и с самим собой. И не похоже было, что, отдавая десятину от найденного золота на строительство собора, старатели пытались купить себе светлое будущее в грядущей жизни. Скорее говорили «спасибо» ответственному за раздачу благ в жизни настоящей.

В гостиницу они вернулись поздно и договорились встретиться на рассвете, чтобы, предварительно заехав в госпиталь и попрощавшись с Линой, отправиться на встречу с Улуру.

* * *

Оливер проснулся с желанием как можно быстрее оказаться на работе. В последние дни – с тех пор как в его жизни появилась Лина Эдгертон – работа стала для него самым любимым местом в Сиднее. Да, пожалуй, не только в Сиднее. Наскоро позавтракав приготовленным матерью сэндвичем с куриным мясом и выпив глоток крепчайшего кофе, он выскочил из дома и резко остановился: во дворе у соседей расцвел необыкновенной красоты куст. Названия растения Оливер не знал, кустов таких больше нигде не видел. Зацветал куст весной – покрывался снежной шапкой белоснежных звездочек с плотными, словно вылепленными из воска лепестками, наполнявшими воздух тонким сладким ароматом. Через неделю цветы осыпались, и все остальное время куст был самым обыкновенным, ничем не выдающимся кустом, и ничто не напоминало о неделе весны.

Оливеру вдруг захотелось поделиться этой красотой с Линой. Он еще не знал, как это осуществит, а ноги уже несли его к невысокому заборчику, разделявшему участки. Попроси Оливер цветов у соседа, тот бы ни за что не отказал – Коллинз когда-то спас его собаку, пострадавшую от нападения уличного кота. Но в это время сосед еще спал, и Оливер, сам не веря, что способен на такое, подошел к кусту и отломал небольшую веточку.

Уже оказавшись в салоне своего автомобиля, мгновенно охваченного ароматом таинственных цветов, Коллинз пожалел о своей эскападе – ну как это будет выглядеть, если он притащится в госпиталь с цветами и подарит их чужой жене, причем жене своего пациента? И что подумает сама Лина? Разозлится? Обидится? В любом случае будет считать его полным придурком. К тому же госпиталь – не место для цветов. Правда, прямой запрет существует только в послеоперационных палатах – вода, в которой стоят растения, является рассадником синегнойной палочки…

Сначала Лина почувствовала запах. Запах малинового варенья с добавлением ванили и ландыша. Когда двадцать минут тому назад они с Живкой уходили за постельным бельем, по коридору гуляли привычные больничные ароматы. А когда вернулись, атмосфера была совсем иной. Словно отделение посетила таинственная незнакомка, сопровождаемая шлейфом изысканных духов.

Разложив белье на полках шкафа, Лина взяла три комплекта для своих подопечных и направилась в отсек коматозных больных. В первую очередь, как обычно, заглянула к Арнольду и замерла на пороге: на невысокой тумбочке у изголовья кровати лежала веточка, усыпанная белоснежными цветами, а палату наполнял тот самый аромат, который она почувствовала в коридоре. На цыпочках, будто это не цветы, а диковинная птица, которая может испугаться и улететь, Лина подошла к тумбочке, взяла ветку в руки. Голова невольно повернулась в сторону кабинетов врачей. Дверь доктора Коллинза была открыта. Значит, это он? Или нет? Ей никогда никто не дарил цветов. Разве что когда она в восемнадцать лет впервые пришла на избирательный участок и, словно ветеран на День Победы, получила красную гвоздику, вернее, не гвоздику, а бутон – красный огонек в светло-зеленом коконе на тонкой ножке. По дороге домой ножка обломилась, и Лина поставила головку в маленькую рюмку, где она простояла довольно долго, больше недели. Были еще роскошные и немного надменные розы Арнольда в гостиничном номере, которые он приготовил для нее и так и не успел подарить. При мысли об Арнольде Лине сделалось ужасно стыдно. Как может она думать о другом мужчине, когда рядом лежит ее муж, абсолютно беспомощный и всеми покинутый! Лина провела рукой по волосам Арнольда, заправила их за уши, как он любил, и чмокнула его в висок.

– Я люблю тебя! Только тебя.

Перестелив с Живкой постели, Лина по уже сложившейся традиции уложила волосы Пенелопы в виде короны. По привычке сбегала в сестринскую за зеркалом, и тут ее осенила идея. Ветка с цветами по-прежнему лежала на тумбочке. Ни выбросить, ни поставить ее в воду Лина не решалась. Но не пропадать же такой красоте, когда она может послужить красоте другого рода. Отщипнув несколько цветочков, Лина украсила ими косу Пенелопы.

– Ну, прямо невеста! – не то осуждающе, не то одобряюще сказала Живка. – Не могу понять, момиче, зачем ты это делаешь? Все равно ведь спасибо никто не скажет. Ни больная, ни доктор наш. И, кстати, о докторе. Уж слишком ты старательно отворачиваешься при виде него. Думаешь, я не понимаю, что это значит? Только зря это – вся больница знает, что у него любовь с докторшей из приемного. Как у него ночное дежурство, вечно к ней бегает.

– Ну и на здоровье, сдался мне ваш доктор. – Лина поднесла зеркало к лицу Пенелопы: – Посмотрите, миссис Гриффин, – правда красиво?

– Ага, так она тебя и поняла! – проворчала Живка. – Пошли, нужно анализы отнести в лабораторию.

– Да, бегу, – Лина в последний раз взглянула на Пенелопу и чуть не уронила зеркало – до этого закрытые глаза Спящей красавицы смотрели на нее в упор. И пусть взгляд был застывшим и бессмысленным, но он был!

Лина выбежала из палаты, увидев в коридоре Дороти, схватила за руку и потащила ее за собой, крича:

– Гриффин! Пенелопа! Миссис Гриффин! Пожалуйста! Плиз!