Бог счастливого случая

– Что-то случилось? – встревожился Федор. – Ася, не молчите.

– Ивана арестовали за убийство.

– Как за убийство?! Кого? Да не молчите же вы!

– Братской, – тихо сказала Ася, а потом заговорила быстро, словно боясь, что Лебедев, узнав такую страшную новость, повесит трубку. – Федор, скажите, пожалуйста, что я должна сделать в таком случае? Вернее, не должна, а что вообще нужно делать? Куда идти? Искать адвоката? Смогу я его увидеть?

– Послушайте, Ася, – в голосе Лебедева не было и намека на привычную иронию, – постарайтесь взять себя в руки. Можете сейчас приехать ко мне?

– К вам? А вдруг Иван вернется, а меня нет…

– Да, это я дурака свалял. Сейчас сам приеду, только на работу забегу, отпрошусь, а то меня скоро уволят. Хотя знаете, пес с ней, с работой. Пошлю секретарше скан заявления на отгул по электронке.

Он примчался через двадцать минут – запыхавшийся, взъерошенный и немного испуганный. Рухнул на диван рядом с Джоном и потребовал:

– Рассказывайте.

Пока Ася рассказывала, Федор задумчиво массировал указательным пальцем переносицу, словно помогая таким образом информации проникать в мозг.

– Нет, Иван Станиславович убить не мог. Это стопудово. Он из тех, кому приятней сделать одного, чем истребить десяток.[4]

Ася вопросительно подняла брови:

– Это вы сейчас о чем?

– Да ступил в очередной раз, не слушайте. Я просто сказал, что не тот человек Иван Станиславович, чтобы просто так тетку замочить. Может, конечно, она повод дала. А может, он передумал Джона отдавать и поэтому? Нет, бред какой-то. Давайте лучше в эту сторону не думать, а разрабатывать стратегию вызволения Ивана Станиславовича.

– Он сказал, что это просто недоразумение и его скоро отпустят.

– Отпустят они, как же! Они его отпустят только в одном случае – если найдут другого подозреваемого. А зачем им его искать, если у них уже есть один? Солить, что ли? Или премию дают за каждого нового подозреваемого?

– Федор, я уверена, что невиновного человека не станут держать за решеткой.

– Святая наивность! Я и не думал, что такие еще остались. Вы вот с компьютером, как я вижу, дружите. Дружите же?

Ася кивнула:

– Немного.

– Так загуглите для общего развития, сколько человек осудили за убийства, совершенные белорусским маньяком Михасевичем. Четырнадцать! Так что думайте сами, решайте сами.

– Федор, – попросила Ася дрожащим голосом, – скажите, пожалуйста, что нужно сделать. Я все сделаю.

– Вот это я понимаю. Значит, так. Мы отправимся в Рослань и будем искать настоящего убийцу. Отведем его в полицию и обменяем на Ивана Станиславовича.

– А как же мы его найдем?

– Элементарно. Будем опрашивать ее знакомых, анализировать полученную информацию и делать выводы. Обычная практика.

– А как мы узнаем адреса ее знакомых?

– Положитесь на меня, есть кое-какие мысли. Только для этого мне нужно домой поехать. Давайте так. Когда у нас ближайший самолет на Рослань? – Федор вскочил с дивана, подошел к столу и включил ноутбук.

– Мы не сможем на самолете, – тихо сказала Ася, глядя на пальцы Федора, скачущие над клавиатурой.

– Боитесь? Ага, вот… До самолета шесть часов. С натяжкой, но успеваем…

– Федор, послушайте меня, – оборвала расчеты Лебедева Ася. – Мы не сможем полететь на самолете, потому что у Джона нет документов.

– У Джо-о-она? – Лебедев с удивлением посмотрел на пса. Судя по всему, Джона как попутчика он не рассматривал. – А его-то зачем с собой тащить? Одна морока. Я Ольге позвоню, той, из «Пса и кота», она его куда-нибудь пристроит. В гостишку какую-нибудь собачью.

– Не надо никому звонить. Или Джон едет с нами, или я никуда не еду, – твердо сказала Ася.

– Но почему? Неужели вам не жалко Ивана Станиславовича? Вон ваш Джон на диване валяется, – Федор бросил на пса взгляд, полный неприязни, – а Иван Станиславович… Да что говорить! – Федор вскочил с дивана и ринулся к двери.

– Стойте! – окликнула его Ася. – Да стойте же! – Она вцепилась в полу его куртки крепко-крепко. – Мне жалко Ваню. Вы даже не представляете, как жалко. Но он взрослый человек, мужчина. Он знаком со всей этой системой изнутри и не даст просто так посадить себя за решетку. А Джон… Мне кажется… Нет, я уверена – его в этой жизни не раз предавали. Не хочу, чтобы череда предательств продолжилась. Да, может, это звучит слишком громко, но я не отдам его в собачий приют. Пусть даже самый лучший.

– Я вас услышал, – сказал Федор, осторожно высвобождая куртку из Асиных пальцев. – Давайте так. Я сейчас все-таки еду домой. Мой комп домашний лучше заточен на решение всяких головоломок. Как что-нибудь нарою, сразу позвоню. Хорошо?

– Хорошо, – ответила Ася после довольно продолжительного раздумья. – А долго вы будете… рыть?

– Ну, это как повезет. Может, пару часов, а может, больше. Не знаю. Я сразу позвоню.

Он открыл дверь и понесся вниз по лестнице. А Ася стояла и смотрела на ступеньки, не находя в себе сил вернуться в квартиру, пока Джон не боднул ее лбом, возвращая к реальности.

«Кристина, где ты? Возвращайся скорее», – прошептала Ася.

Глава 5

– Завтра у вас выходной, а в пятницу по плану – экскурсия в Голубые горы, – сказал Миша, паркуясь возле отеля. – Отличный выбор и для вас, и для ребенка. Всего пара часов – и вы в парке диких животных. Кенгуру, коалы, попугаи, казуары, вомбаты! Это просто сказка! Кстати, вомбат – единственное животное, у которого помет имеет форму кубиков.

– Действительно сказка, – усмехнулась Кристина.

– Потом мы будем путешествовать по настоящему австралийскому лесу, среди гигантских эквалиптов, скал и водопадов! – продолжал вещать Миша, не обращая внимания на Кристинин комментарий. – А восхитительный вид на долину с обзорной площадки «Три сестры»…

– Извините, Миша, мы никуда не поедем, – оборвала разглагольствования экскурсовода Лина. – То есть поедем, если найдется господин Эдгертон. А если не найдется… – тут голос ее задрожал, и она уставилась в окно.

– А правда, Миша, что вы здесь, в Австралии, делаете, если нужно найти человека? – поинтересовалась Кристина.

– Ну, это как везде – больницы, морги…

Лина хлюпнула носом, и Кристине захотелось хорошенько врезать экскурсоводу за бестактность.

– То есть начать предлагаете с больниц? – спросила она, упустив второе направление поиска. – А где можно взять телефонный справочник?

– Зачем вам справочник? В гостинице есть служба безопасности, не думаю, что они откажутся помочь постояльцам, занимающим один из самых дорогих номеров, – Миша многозначительно улыбнулся и, выскочив из автомобиля, помог женщинам выйти.

– В любом случае тур в пятницу не отменяется. Звоните, – и Миша вручил Кристине свою визитку.

Сотрудника службы безопасности они нашли в кабинете на первом этаже. Это была небольшая тесная комната, одну половину которой занимал рыжий кожаный диван и два кресла, а вторую – стол с большими монитором, расположенным «спиной» к посетителям. Свободного места почти не оставалось. Кристина считала, что охранники должны быть похожи на Рыбака – высокие, крепкие, с мышцами, распирающими рукава пиджаков. Но встретивший их очень смуглый, почти черный – Кристина тут же мысленно окрестила его Аборигеном – человек был невысоким, жилистым. Наверное, одним из основных критериев при выборе сотрудников служили габариты. Рыбаку такой кабинетик явно был бы тесноват. «Хотя, – подумала Кристина, – скорее всего, эта комната – лишь верхушка айсберга – помещения, занимаемого охраной». На самом деле обитателя кабинета звали Август Смиттен, о чем свидетельствовала нашивка на нагрудном кармане.

Выслушав рассказ Кристины, подтверждаемый всхлипываниями Лины, он пообещал принять все меры для установления местонахождения господина Эдгертона. При этом он был настолько убедителен, карие глаза его источали такую уверенность, что Лина, хоть и не поняла ни одного из произнесенных им слов, перестала хлюпать носом.

Наскоро поужинав в гостиничном ресторане, путешественницы отправились в номер. После бессонной ночи у Кристины было только одно желание – упасть на кровать и заснуть. Что она и сделала. Ей показалось, что проспала она всего пару секунд, когда кто-то требовательно потряс ее за плечо.

– Что? Что случилось? – вскинулась Кристина и увидела прямо над собой бледное лицо Лины.

– Там… Этот человек… Детектив… – Лина задыхалась и глотала слова от волнения. – Скорее, пожалуйста!

На ходу натягивая гостиничный халат, Кристина выбежала из комнаты. В дверях номера стоял Август Смиттен.

– У меня не очень хорошие новости для миссис Эдгертон, – сказал он.

* * *

Комната на мгновение озарилась светом автомобильных фар. Оливер Коллинз оторвался от монитора ноутбука и потер уставшие глаза. В кабинете, освещаемом лишь настольной лампой, было уже совсем темно. Оливер встал, сделал пару вращательных движений плечами, чтобы сбросить сон. Хотел было зажечь свет, но передумал. Подошел к окну, посмотрел вниз, на суетящихся у подъехавшей машины «Скорой помощи» парамедиков,[5] и вернулся к ноутбуку, где читал доклад итальянского ученого Серджио Канаверо на конференции по проблемам нейрохирургии в американском городе Аннаполисе. Речь шла об операции по пересадке головы. Несведущему человеку тема могла показаться фантастикой, но Оливер был уверен: пройдет совсем немного времени и такие операции станут реальностью. Он уже читал о блестящих операциях доктора Канаверо, среди которых – спасение девушки, попавшей в аварию. У пациентки был поврежден спинной мозг, однако врачу удалось добиться сращивания отростков нейронов. «Чудо», – писали об операции в прессе, но Оливер знал, что за этими громкими сенсациями стоит многолетний, кропотливый, воистину каторжный труд. Тот труд, к которому он, Оливер, к великому своему сожалению, оказался неспособным.

Когда-то он мечтал стать нейрохирургом. Таким же, каким был доктор Альфред Мастерс. Человек, подаривший Оливеру жизнь. Вернее, жизнь ему подарила мать, но до встречи с доктором Мастерсом существование его напоминало состояние детеныша кенгуру в сумке матери. Уютная, обволакивающая и убаюкивающая темнота. Он не видел мать, но чувствовал, что она всегда рядом. Оберегает, согревает, кормит. Иногда она вывозила его в инвалидной коляске в больничный парк, но он не видел окружающего мира, продолжая находиться в темноте. Он не был слепым, просто мир в его глазах дробился на отдельные пятна, не желая складываться в картину.

Будучи студентом, Оливер работал пару месяцев в этой больнице, но, сколько ни всматривался в гулкие коридоры, белые стены, ни вслушивался в шум ветра в шатровых кронах древних эвкалиптов, воспоминания о проведенных здесь годах детства не приходили. Он словно Рип Ван Винкль[6] проспал все свое детство и проснулся лишь после операции, сделанной талантливым нейрохирургом Альфредом Мастерсом. Оливеру тогда только исполнилось семь лет. За первой операцией последовали другие. Большую часть жизни Оливер проводил в больнице и мог наблюдать за работой Мастерса, которого после одного случая возвел в ранг кумира.

Высочайший профессионал и тонкий психолог, Альфред легко находил подход как к пациентам, так и к их родным, хотя с последними иногда случались стычки. Как-то весной в больницу прибежала женщина, прижимающая к груди маленького мальчика. Ребенок судорожно пытался вдохнуть воздух, хрипел, мать рыдала и не могла объяснить, что произошло. Мастерс пытался объяснить женщине, что ребенку срочно нужна операция, но она лишь крепче прижимала сына к себе, отрицательно мотая головой.

По закону в таком случае врач должен отступить – оперировать без согласия матери он не имеет права. Но профессиональная этика требовала спасти малыша, пусть даже ценой нарушения закона. Мастерс вырвал уже начавшего синеть ребенка у матери, оттолкнул голосящую женщину и выполнил трахеотомию. Мальчик остался жить. Умри он на операционном столе, Мастерсу бы не избежать судебного разбирательства. Но что значат административные разборки по сравнению с осознанием того, что ты смог спасти человека, пусть даже поставив его судьбу выше своей!

Конечно, сам Оливер этого не видел, историю он собрал из обрывков услышанных разговоров персонала и посетителей больницы. Именно тогда Оливера впервые посетила мысль сделаться врачом. Хирургом. Таким же как Альфред Мастерс. Но легко сказать – сделаться врачом! Человеку, который только в семь лет начал учиться говорить и ходить, для этого нужно очень и очень постараться. И Оливер старался. Его девственный мозг впитывал знания подобно гигроскопичной вате. Лишь на год позже сверстников окончив среднюю школу, к двадцати годам он стал лучшим на медицинском факультете Университета Нового Южного Уэльса.

Жизнь студента-медика нельзя назвать легкой. С первых же дней на голову сваливается такой объем информации, как общей, так и узкоспециальной, что больше ни на что не остается времени. Анатомия, гистология, физиология, хирургия, терапия, латынь… И тем не менее Оливер находил время для самостоятельных занятий. Он часами просиживал в библиотеке, изучая литературу по нейрохирургии, конспектировал протоколы операций. К моменту получения диплома он стал широко образованным теоретиком от нейрохирургии, мог рассказать, как делать любую операцию – от трепанации черепной коробки до нескольких способов удаления аневризмы.

И вот, наконец, интернатура. Госпиталь Святого Георга. Он уже десятки раз ассистировал на операциях, настало время попробовать оперировать самому. В ночь перед своей первой самостоятельной операцией Оливер не сомкнул глаз. Еще бы! Доктор Энгельс, лучший нейрохирург Сиднея, доверил ему своего пациента. Конечно, Энгельс будет присутствовать и в случае чего подскажет, но оперировать будет он, Оливер!

Вскрыв черепную коробку, Оливер вопросительно посмотрел на Энгельса. Тот одобрительно кивнул:

– Приступайте, коллега.

Оливер взял со стола с инструментами зонд, прильнул к окуляру микроскопа… И вдруг вместо густой сетки нейронов увидел темное пятно. Оно росло, ширилось. Мгновенно заполнив видимое пространство, темнота хлынула в тубус микроскопа, выплеснулась через окуляр, окружила Оливера, обволокла с головы до ног, словно заботливая сумка матери-кенгуру. Со звоном упал и покатился по полу зонд, но Оливер уже ничего не слышал.

Он очнулся на больничной койке. Рядом, как в детстве, сидела мать.

– Мама? – Губы не хотели повиноваться.

– Олли, родной! – Она взяла в руки его ладонь. – Ты видишь! Слава богу!

– Как… как операция? – спросил он, и все то время, пока ждал ответа, в голове его пульсировала мысль: «Я мог проткнуть артерию… Я мог проткнуть артерию…»

– Все в порядке, операция прошла успешно, – она улыбнулась, но Оливер видел, с каким трудом далась ей эта улыбка.

– А я? Что со мной?

– Энгельс сказал, похоже на нервное перенапряжение. Они делали какие-то тесты, вроде никаких отклонений не выявлено. А ты, Олли, ты как думаешь? Ты же себя лучше знаешь!

Оливер понимал, что она имеет в виду: не вернулась ли его детская болезнь. И что он мог ответить? Очень хотелось верить, что болезнь ушла навсегда, оставив напоминанием о себе маленький рост и шрамы от операций на голове. Но он знал, что рецидивы возможны. Крайне редко, но возможны. Лишь в одном он был уверен на сто процентов: он больше не будет оперировать. И не потому, что боится за себя, нет. Он боится за пациентов.

«Если бы я проткнул ему артерию, он мог остаться инвалидом на всю жизнь».

«Не мог! Энгельс бы не допустил!» – успокаивал внутренний голос.

Оливер отказался от дальнейшего обследования. Он обратился бы за советом к Альфреду Мастерсу, но тот, к огромному сожалению, погиб. Утонул, занимаясь серфингом на Бонди-Бич.

Пройдя специализацию по нейрологии, Оливер вернулся в госпиталь Святого Георга. Теперь в его ведении находились послеоперационные больные и пациенты, которым только предстояла операция. От мечты о нейрохирургии осталась лишь студенческая привычка изучать и конспектировать протоколы нейрохирургических операций. Просто как хобби.

На столе затрезвонил телефон.

– Олли, спустись, пожалуйста, – раздался в трубке голос медсестры приемного отделения. – Доктор Шорт хочет, чтобы ты посмотрел ее пациента. Она в шестой смотровой.

– Да, сейчас иду, – Оливер повесил трубку и вышел из кабинета.

Путь к лифту лежал мимо палаты интенсивной терапии, где в стеклянном блоке, разделенном перегородками, находились коматозные больные. В отделении было принято давать таким пациентам прозвища. Обычай этот появился до Оливера и вызывал у него противоречивые чувства. С одной стороны, это не шло вразрез с постулатами врачебной этики, к тому же прозвища придумывались позитивные. С другой – были они такими привязчивыми, что порой непроизвольно срывались с языка в самых неподходящих случаях. Например, при разговоре с родственниками пациента. Сейчас в палате лежало трое таких больных: Спящая красавица – действительно очень красивая женщина лет пятидесяти, судя по информации в карте, писательница, Дед – пациент со стажем, занимал госпитальную койку уже без малого четыре года, и Железный Арни – крупный длинноволосый мужчина, определенно имеющий сходство с губернатором Калифорнии.

Бедняге Арни не повезло с родственниками. У него случился инсульт, а они, вместо того чтобы срочно вызвать «Скорую», пытались помочь ему сами. И ладно были бы какими-нибудь малограмотными маргиналами. Так нет же. И сын, и дочь – люди с университетским образованием. В результате Арни попал в нейрологическое отделение в состоянии комы, и Оливер познакомился с детьми мистера Эдгертона. Оба высокие, в отца, но сын поплотнее, с топорщащимся ежиком русых волос, а дочь – очень худая блондинка с острым длинным носом, заостренным подбородком и высоким лбом. В этом тандеме ведущей явно была сестра. Она говорила очень высоким, порой срывающимся на визг голосом. Брат же предпочитал с глубокомысленным видом отмалчиваться. Постоянно прикладывая к сухим глазам платок, сестра потребовала у Оливера любыми способами привести отца в чувство хотя бы на пару часов – им, видите ли, нужно вызвать нотариуса, чтобы засвидетельствовать последнюю волю родителя. Настаивала она активно – еще немного, и пришлось бы вызывать охрану. Но до этого не дошло – брат с сестрой все-таки удалились, взяв с Оливера обещание позвонить, как только состояние отца изменится. С тех пор дети Железного Арни в госпитале не появлялись.

Будь Оливер министром образования, он бы обязательно ввел изучение первых признаков инсульта в школе. Ведь в первые три часа развития болезни можно свести последствия до минимума. А всего-то и требуется попросить человека улыбнуться и показать язык. И если при улыбке один уголок губ будет опущен, а язык окажется кривой и несимметричный, нужно срочно бить тревогу.

Оливер скользнул взглядом по мониторам, отслеживающим состояние пациентов. Все показатели в норме.

– Я вниз, – предупредил он медсестру, дежурящую в коридоре.

– Доктор Кетти? – Та лукаво улыбнулась и уже серьезно добавила: – О’кей, док.

Уже в лифте Оливер вспомнил, что забыл позвонить матери – в приемном отделении, как в летящем аваиалайнере, разговаривать по мобильному было запрещено. Считалось, что таким образом можно нанести вред медицинскому оборудованию. На самом деле частоты, на которых работает реанимационная техника, существенно отличаются от рабочего диапазона сотовой связи. Самый навороченный мобильник не может нанести ей вред. Но правило существовало, и Оливер считал необходимым его соблюдать.

Вот уже скоро год, как мать живет с ним, и каждый раз во время ночного дежурства Оливер обязательно ей звонил. Знал, что она не заснет, пока не услышит его голос. Будет ждать и волноваться, но никогда не позвонит сама. Наверное, в этом есть и его, Оливера, вина. Уехав в семнадцать лет из родного дома, он навещал родителей только на Рождество, да и то не всегда. Считал себя взрослым, самостоятельным, рассказывал о студенческих буднях дозированно, чтобы не пугать родителей. Предпочитал веселые истории. Одной из излюбленных тем для насмешек был Тим Андерс, толстый кучерявый блондин. Он жил с матерью, хозяйкой магазина детских игрушек, и сам смахивал на гигантского пупса. Матушка очень любила свое дитятко и, едва расставшись с ним утром, звонила при каждом удобном случае. Изображая, как Тим, отвернувшись и недовольно надув губы, шепчет в трубку: «Да поел я, мама, поел. Яблоко. Сэндвич. Латте», Оливер от души веселился, стараясь не замечать грустную улыбку матери. Сейчас, спустя годы, он ловил себя на том, что ему порой хочется, чтобы кто-то звонил ему и спрашивал, поел ли он. После смерти отца он настоял, чтобы мать переехала к нему. И хотя она собиралась поселиться у младшей дочери, сестры Оливера, он смог быть достаточно убедительным, чтобы мать остановила свой выбор на его доме.

Приемное отделение госпиталя Святого Георга отдаленно напоминало аэропорт: шум, множество людей, либо терпеливо ожидающих помощи – «отлетающих», либо настойчиво пытающихся узнать о судьбе своих близких – «встречающих». Оливер прошел в смотровую, где доктор Кейт Шорт принимала пациента, доставленного «Скорой».

– Олли, спасибо, что пришел, – приветствовала она вошедшего врача. – Посмотри, пожалуйста, этого парня. Двадцать три года, нигде не работает, полиса нет. Упал с лестницы, ударился головой, потерял сознание. В «Скорой» пришел в себя. На КТ чисто, но мне он не нравится.

Пациент находился в сознании, дышал самостоятельно и выглядел очень возбужденным. Оливер посмотрел на монитор. Давление слегка повышенное, но в допустимых пределах, пульс частит, что немудрено в таком лихорадочном состоянии, оксигенация в пределах нормы.

Оливер кивнул Кейт и подошел к больному.

– Здравствуйте, – сказал он, – меня зовут Оливер Коллинз, я врач этой больницы. А как ваше имя?

– Мэтью. Мэтью Нил, – ответил мужчина немного хриплым, но вполне разборчивым голосом.

– Хорошо, Мэтью. Вы знаете, где находитесь?