Битва за Карфаген

Римские грузовые суда возвышались над боевыми кораблями пунийцев. Легионеры и легковооруженные воины, расположившись на мостках и вдоль высоких бортов, поражали сверху карфагенян пилумами, стрелами и дротиками, обрубали мечами веревки с абордажными крючьями. Солдаты Гамилькара сразу же оказались в невыгодном положении, поскольку им приходилось не только бросать высоко вверх свои копья, но и укрываться за щитами от летевших с вражеских кораблей метательных снарядов. Пунийцы пытались вскарабкаться на римские суда, однако легионеры ударами щитов сбрасывали их в воду. Карфагеняне несли большие потери, но Гамилькар не собирался отступать и ввел в бой корабли из резерва. Он был уверен, что сопротивление римлян вскоре будет сломлено.

Увидев, что противник наращивает натиск, Сципион приказал сторожевым кораблям пройти под мостками и атаковать суда пунийцев. Однако из этой задумки ничего не вышло, поскольку тяжелые боевые суда карфагенян без труда разбивали и топили легкие корабли римлян. Гамилькар быстро сориентировался в ситуации и изменил тактику. Карфагенские моряки стали цеплять борта вражеских кораблей железными крючьями на цепях, прикрепленных к длинным шестам. Тщетно легионеры пытались отцепить крюки и разрубить звенья цепей: пунийские моряки быстро снимали цепи с шестов и крепили к своим кораблям. Карфагеняне налегли на весла, их суда устремились в открытое море и потащили за собой грузовые корабли римлян. Громко лопались канаты, с треском ломались мачты, разваливались мостки и настилы. Легионеры как горох посыпались в воду со своих разломанных и разбитых конструкций, многие моряки стали перепрыгивать на корабли, стоявшие во второй линии. Боевой порядок римского флота начал разваливаться, но Сципион вовремя заметил опасность и на место захваченных пунийцами кораблей выдвинул грузовые суда из двух последних рядов. Строй вновь восстановился, но Гамилькар уже прекратил атаку, удовольствовавшись захватом нескольких десятков транспортных судов. Карфагеняне возвращались в Картхадашт, оглашая воздух радостными криками. Эта была пусть и небольшая, но победа, первая после стольких катастрофических неудач.

* * *

Исход этого морского сражения мог оказать серьезное влияние на дальнейший ход войны. В случае победы карфагенян римская армия могла оказаться полностью отрезанной от своих баз на Сицилии и снабжаться исключительно за счет грабежа вражеской территории. Можно было бы надеяться на помощь Масиниссы, однако положение нового нумидийского царя было шатким, поскольку сын Сифакса Вермина продолжил борьбу за власть над страной. Поэтому римлянам была необходима только победа.

Тит Ливий пишет, что римские корабли, «обращенные к суше и участвующие в осаде, совершенно не готовы к морскому сражению» (Liv. XXX. 10). Пунийский флот был сильнее римского, на его стороне было не только качественное и численное преимущество, но и фактор внезапности, имеющий в сложившейся ситуации решающее значение. Гамилькар имел все шансы на безоговорочную победу, но бездарно упустил эту прекрасную возможность. Римский историк попытался объяснить, почему так произошло: «Карфагеняне, поторопись они, при общем беспорядке и замешательстве все бы разрушили первым же ударом. Но угнетенные поражениями на суше и теперь даже морю (где были сильнее) не доверявшие, они медленно плыли весь день и лишь под вечер пристали в гавани, которую африканцы называют Рузукмоной» (Liv. XXX. 10). В том, что касалось морального духа пунийцев, Ливий совершенно прав. Череда сокрушительных поражений лишила как командный состав карфагенской армии и флота, так и простых солдат и моряков веры в победу. Римлян стали бояться. Даже подавляющий численный перевес не дал Гамилькару уверенности в победе, командующий флотом впустую тратил драгоценное время. Итог был вполне закономерен: «римскому флоту пришел бы конец, если бы командиры карфагенских кораблей не промешкали и не поспел бы вовремя Сципион» (Liv. XXX. 10). В отличие от пунийских военачальников, Публий Корнелий никогда не прощал врагам их ошибок, о чем свидетельствуют многочисленные победы римского полководца.

Численность противоборствующих флотов называет Аппиан: «начальник карфагенского флота Гамилькар с сотней кораблей поспешно двинулся к корабельной стоянке Сципиона, надеясь предупредить его возвращение и бывшие там у римлян двадцать триер легко захватить своими ста кораблями» (App. Lib. 24). Историк не указывает количество транспортных судов римлян, сыгравших в этом сражении едва ли не решающую роль.

Волей случая и из-за безответственности Гамилькара Сципион успел появиться в лагере до начала битвы. Именно благодаря его полководческому таланту римский флот не был уничтожен пунийцами: «Он послал вперед людей загородить устье гавани грузовыми судами, поставленными на якорях, оставив некоторые промежутки, чтобы через них, как через ворота, выходили триеры, когда представится благоприятный случай; кроме того, он велел связать корабли мачтами и тесно соединить между собой в виде стены» (App. Lib. 25). В том, что касается подготовки римлян к морской битве, Тит Ливий приводит значительно больше подробностей, чем Аппиан: «Придя в Утику, Сципион поставил, против принятого в морских битвах обыкновения, боеспособные военные корабли у самой суши, в последнем ряду, а перед врагом выстроил, словно стену, четыре ряда грузовых; и чтобы во время сражения эти ряды не расстроились, он, перекидывая с корабля на корабль мачты с реями, связал все вместе крепкими канатами, а сверху устроил из досок настил, по которому можно было ходить вдоль всего ряда судов. Под этими мостиками оставлены были проходы для сторожевых судов; они могли и пройти к врагу, и скрыться в безопасное место. Все это было сделано наскоро – время не ждало, – на грузовых судах разместили с тысячу отборных солдат и приготовили огромный запас метательного оружия, чтобы его хватило на длительный бой» (XXX. 10). Как следует из текста Полибия, рейд карфагенского флота застал Сципиона врасплох: «он нашел, что его палубные суда, прекрасно приспособленные для подъема машин и прилаживания их к городским стенам, вообще для осады, совершенно не приспособлены для битвы на море, тогда как неприятельский флот всю зиму готовился к морскому сражению. Вследствие этого Публий отказался от мысли сразиться с неприятелем в морской битве, стянул к берегу палубные суда и окружил их в три-четыре ряда грузовыми судами, потом велел убрать с них мачты и райны и крепко связать суда одни с другими; при этом он велел оставить узкие промежутки между связанными судами, лишь бы служащим можно было свободно выходить за линию судов и проходить между ними» (XIV. 10). Чтобы предотвратить надвигающуюся катастрофу, Публию Корнелию пришлось заняться импровизацией.

Сципион решил дать сражение от обороны и навязать противнику свою тактику боя. Ему это блестяще удалось, о чем свидетельствует сам ход битвы: «Началось нечто совсем не похожее на морское сражение и скорее напоминавшее нападение кораблей на городские стены. Грузовые суда были несколько выше; карфагеняне с военных кораблей зря посылали вверх свои стрелы и дротики; более тяжелое оружие, с силой пущенное сверху, с грузовых судов, поражало вернее. Сторожевые корабли и другие легкие суда, проходившие под настилом, разбивались при первом же столкновении с большими военными кораблями» (Liv. XXX. 10). Все преимущество пунийцев развеялось, как дым, столкнувшись с тактическими изысканиями римского полководца.

Информация о потерях сторон противоречива. По информации Тита Ливия, успех сопутствовал пунийцам: «Почти шестьдесят грузовых судов, зацепленных за корму, доставили в Карфаген – удача не стоила ликования, ею вызванного, но была тем приятнее, что среди беспрерывных горьких поражений блеснула вдруг карфагенянам эта нечаянная радость» (XXX. 10). Захват римских грузовых судов не означал, что флот Сципиона уничтожен, это был не более чем частный успех. В изложении Аппиана, победа осталась за римлянами: «карфагеняне поражались и с кораблей, и с земли, и со стены, их корабли были повреждены; усталые, они вечером отплыли назад. Когда же они отходили, римские суда их преследовали, выезжая через промежутки и отступая, когда подвергались нападению. Один корабль, без, людей, они взяли на буксир и привели к Сципиону» (Lib. 25). Каждый может принять ту версию развития событий, которая ему больше нравится, но в том и в другом случае итоги сражения не имели решающего значения.

13. Последний бой Магона Баркида. (лето 203 г. до н. э.)

Развязка войны была близка. Несмотря на потрясающие успехи Сципиона в Африке, в Италии положение дел оставалась тревожным: с севера готовилась перейти в наступление армия Магона, на юге свирепствовал Ганнибал. Ситуация резко обострилась, когда Магон покинул Лигурию, вторгся в Цизальпинскую Галлию и привел войска в земли инсубров. Говорить о том, что он хотел идти на соединение с армией Ганнибала, не приходится: слишком велико было расстояние между двумя лагерями. Магон помнил, чем закончилась попытка Гасдрубала Баркида осуществить такой маневр, он не хотел повторять судьбу брата. Скорее всего, Магон задумал пополнить свою армию воинами-инсубрами и открыть новый фронт против Рима. На этот раз – на севере Италии.

Магон не случайно решил договориться с инсубрами. Именно это галльское племя занимало непримиримую позицию в отношении римлян и постоянно вступало с ними в вооруженные конфликты. Римляне в свою очередь демонизировали инсубров и придумывали про них разные страшилки: «Галлы-инсубры и их соседи в Альпах обладали душами диких зверей, а телами сверхчеловеческими» (Flor. I. XX. II. 4). Именно инсубры поддержали Ганнибала и массово вступили в ряды его поредевшей после перехода через Альпы армии. В битве при Тразименском озере инсубр Дукарий убил консула Гая Фламиния (Liv. XXII. 5). Но с тех пор прошло много времени, армия Ганнибала оказалась заблокирована на юге Италии, инсубры же были обескровлены беспрерывными войнами. Они Магона ждали, но оказать ему такую же серьезную помощь, как Ганнибалу, уже не могли. Несмотря на эти объективные трудности, карфагенская армия пополнилась галльскими добровольцами. У римлян в регионе тоже было достаточно сил, поскольку в Аримине находился претор Публий Квинктилий Вар с двумя легионами (Liv. XXX. 1), на территории Цизальпинской Галлии разбил лагерь проконсул Марк Корнелий Цетег. Несмотря на это, Магон решил рискнуть и перешел в наступление. Командующий был уверен в своих солдатах, которых успел хорошо обучить за время пребывания у лигурийцев.

Перед решающей битвой римская армия выстроилась в две линии. В первой линии стояли легионы Публия Квинктилия, в резерве расположились войска Цетега. Правое и левое крыло римлян прикрыла кавалерия. Магон в центре боевого порядка поставил ливийскую пехоту и лигурийцев, конница расположилась на флангах, боевые слоны и галлы были выделены в резерв.

Сражение началось атакой легионов Вара на центр карфагенских позиций, римляне устремились вперед, намереваясь сходу прорвать вражеский строй. Однако пехота Магона сумела выдержать этот удар. Мало того, легионеры увязли во фронтальном столкновении и начали нести большие потери. Бой был упорный, ливийцы и лигурийцы сражались умело, яростно отбиваясь от наседавших римлян. Противники сошлись врукопашную, поражая друг друга мечами и копьями. Все атаки легионеров были отбиты, битва стала развиваться по сценарию, не предусмотренному римскими военачальниками. Цетег, находившийся со своими легионами во второй линии боевого построения, решил посмотреть на битву с близкого расстояния и оценить обстановку. Направив коня в гущу сражающихся воинов, проконсул столкнулся с Варом, который срывающимся голосом призывал римлян идти вперед. Указав рукой на сгрудившихся у боевой линии карфагенян легионеров, Марк Корнелий произнес: «Ты видишь, сражение выдыхается, враг против ожидания держится – он уже не чувствует страха и вот-вот обнаглеет. Налететь бы на них всадникам, сбить их, смешать их ряды. Либо ты бейся на передовой, а я введу в бой конницу, либо я буду впереди, а ты устреми на врага конницу твоих четырех легионов» (Liv. XXX. 18). Поскольку Вар решил вести в атаку легионы, Цетег вместе с сыном Марком отправился в расположение кавалерии.

Всадники в сражении участия не принимали, они расположились на земле и вполголоса переговаривались друг с другом. Цетег приказал воинам садиться на коней, сформировать строй и приготовиться к атаке. Пропела труба, римская конница устремилась вперед. Навстречу всадникам Цетега выдвинулась нумидийская кавалерия. Нумидийцы забросали римлян дротиками, ловко ушли из-под удара и вновь атаковали противника. Пользуясь тем, что африканцы избегали рукопашной схватки, Цетег решил развернуть конницу и ударить во фланг карфагенской пехоте. Римская кавалерия пошла в новую атаку, однако Магон внимательно наблюдал за ходом боя и своевременно принял ответные меры. В бой пошла пунийская элефантерия, оглашая окрестности трубным ревом, боевые слоны бросились на римскую конницу. От топота огромных животных загудела земля, сидевшие в башнях стрелки метали во врагов стрелы и дротики. Перепуганные лошади взбесились, они поднимались на дыбы и сбрасывали на землю растерявшихся наездников. После того как передние ряды всадников были растоптаны, основная масса римской кавалерии обратилась в бегство. Следом за ними бросились нумидийцы, Магон же решил воспользоваться ситуацией и в свою очередь нанести удар с фланга по римской пехоте.

Элефантерия врезались в ряды двенадцатого легиона и начала крушить боевые порядки римлян. В центре строй легионеров дрогнул под мощным натиском карфагенской пехоты, римлян охватила паника, они стали медленно подаваться назад. Карфагеняне и лигурийцы яростно рубили легионеров мечами, боевые слоны неистовствовали в гуще вражеских воинов, топтали и давили оказавшихся под ногами римлян. Двенадцатый легион понес чудовищные потери; легионеры, зажатые между пунийской пехотой и элефантерией, держались из последних сил. Осознав, что фронт вот-вот рухнет, Вар быстро ввел в бой тринадцатый легион (Liv. XXX. 18). В ответ Магон отправил в битву отряды галлов; потрясая мечами, кельты с боевым кличем устремились в атаку. Воины тринадцатого легиона метнули в противника копья, выхватили из ножен мечи и пошли вперед. После короткого боя галлов отбросили, и Вар отправил в бой одиннадцатый легион. Легионеры поспешили на помощь своим товарищам, изнемогавшим под натиском элефантерии. Погонщики гнали слонов плотными рядами, серые исполины, как чудовищный каток, давили римские ряды. По команде центурионов легионеры одиннадцатого легиона забросали животных копьями: пилумы летели так густо, что четыре слона, оглашая диким ревом окрестности, сразу же повалились на землю. Наступление карфагенян замедлилось, элефантерия топталась на месте, поэтому Цетег воспользовался ситуацией и остановил отступающую конницу. Перестроив всадников, он вернул их в бой и отогнал нумидийцев. Увидев успех коллеги, Вар приказал трубить общее наступление.

Сражение достигло своего апогея, теперь любая случайность могла изменить его ход. Магон спрыгнул с коня, вытащил из ножен фалькату, протиснулся сквозь плотные шеренги карфагенских пехотинцев и встал в первом ряду боевого построения. Наступил решающий момент битвы – начиналась последняя римская атака, поэтому командующий хотел личным примером поднять боевой дух солдат.

Удар легионов был страшен: римляне наступали сомкнутыми рядами, сдвинув большие щиты и сжимая в руках мечи. Рукопашная схватка разлилась по всему фронту, щиты ударялись о щиты, клинки со звоном сталкивались с клинками. Легионеры наращивали натиск, но ливийцы и лигурийцы стояли крепко, успешно отбивая вражеские атаки. Магон стоял в первом ряду и бился как простой воин. Командующий рубил римлян кривой фалькатой, сбивал с ног ударами тяжелого щита, искусно отражал сыпавшиеся со всех сторон удары и громко подбадривал сражающихся рядом бойцов. Ведомые своим бесстрашным командиром, карфагеняне и лигурийцы держали строй, уверенно отбиваясь от наседавших легионеров. Рев боевых слонов, пение труб, лязг железа и грохот щитов были слышны далеко от места сражения. Обе стороны ввели в битву все свои резервы, теперь исход противостояния зависел от мужества и воинского умения простых воинов. Ставки в сражении были очень велики – господство над Северной Италией.

В разгар побоища Магон был тяжело ранен в бедро. Телохранители прикрыли командующего щитами, вынесли из рукопашной схватки и наскоро перевязали рану. Военачальник истекал кровью и уже не мог руководить сражением. Лишившись предводителя, карфагенская пехота стала быстро сдавать позиции и отступать с поля боя, следом за ней покинула место сражения нумидийская кавалерия. Римляне некоторое время преследовали отходящего врага, но затем прекратили погоню и вернулись на поле битвы. Несмотря на серьезные потери, армия Магона не разбежалась, сохранила дисциплину и отошла в лагерь.

На следующее утро римляне не рискнули атаковать пунийцев, поэтому день прошел спокойно. С наступлением ночи Магон отдал приказ о выступлении к лигурийскому побережью, где стоял карфагенский флот. Здесь уже находились посланцы из Картхадашта, передавшие командующему приказ срочно возвращаться в Африку: «положение карфагенян не таково, чтобы удерживать военной силой Галлию и Италию» (Liv. XXX). Узнав о том, что аналогичное посольство отправилось к Ганнибалу, Магон приказал войскам грузиться на корабли.

* * *

Точная численность противоборствующих армий неизвестна. Рассказывая о битве, Тит Ливий упоминает три легиона – одиннадцатый, двенадцатый и тринадцатый (XXX. 18). Можно конечно допустить, что у Цетега и Вара было по два легиона, но это будет не более чем предположением. То же самое можно сказать об армии Магона: мы только знаем, что, высадившись в Лигурии, она насчитывала 12 000 пехотинцев и 2000 всадников (Liv. XXVIII. 46). О том, сколько в ее рядах было лигурийцев и кельтов, информация отсутствует.

Битва закончилась победой римлян, но далась она им дорогой ценой. Тит Ливий приводит не только данные о потерях сторон, но и объясняет, почему Вар и Цетег вышли из этого противостояния победителями: «В этот день врагов убито было тысяч до пяти; взято двадцать два знамени. И для римлян победа не была бескровной: претор потерял из своего войска две тысячи триста человек; больше всего – из двенадцатого легиона, погибли и два военных трибуна этого легиона, Марк Косконий и Марк Мевий; в тринадцатом легионе, вступившем в битву уже под конец, пал военный трибун Гай Гельвидий, старавшийся восстановить бой; двадцать два знатных всадника вместе с несколькими центурионами растоптаны были слонами. Сражение продолжалось бы, если бы рана Магона не заставила врагов уступить победу римлянам» (XXX. 18). Именно тяжелое ранение карфагенского полководца изменило ситуацию на поле боя, недаром Ливий дважды подчеркнул этот момент. По мнению римского историка, «пока Магон стоял впереди строя, карфагеняне отступали медленно в боевом порядке, не переставая сражаться, но, когда он упал с пробитым бедром и его, истекающего кровью, вынесли из битвы, все сразу кинулись бежать» (Liv. XXX. 18). Исход сражения предопределила трагическая случайность, а не полководческие таланты римских военачальников.

После неудачной битвы Магон был вынужден эвакуировать армию из Италии. И дело здесь не только в приказе карфагенского правительства. Командующий был уверен, что, узнав о поражении пунийцев, лигурийцы начнут с римлянами мирные переговоры и тем самым сделают невозможным дальнейшее продолжение войны в Северной Италии. Карфагенская армия беспрепятственно погрузилась на корабли и благополучно достигла Африки, лишь несколько судов сбились с курса и около Сардинии были захвачены римлянами.

О том, как сложилась дальнейшая судьба Магона, существует несколько различных мнений. Наиболее правдоподобную информацию приводит Тит Ливий: «Надеясь, что ему будет легче перенести качку, чем тряску в дороге, и что на корабле лечить его будет удобнее, он посадил на суда свое войско и отплыл, но, едва обогнув Сардинию, умер от раны» (XXX. 19). В дальнейшем писатель вновь обратит внимание на данный факт: «Магон же, воевавший с римлянами в земле инсубров, был ранен и, вызванный гонцами в Африку, скончался от раны на обратном пути» (Liv. Epit. 30). Согласно Аппиану, после битвы при Заме Магон набирал наемников в Лигурии, где и получил приказ «вторгнуться в Италию, если он может, или переплыть с наемниками в Ливию» (Lib. 49). Это распоряжение было выполнено, что и засвидетельствовал александрийский историк: «Магон из области кельтов и лигуров ведет других многочисленных наемников» (Lib. 59). Данный пассаж совершенно не соответствует действительности.

Еще более фантастическую версию приводит Корнелий Непот. В биографии Ганнибала он пишет, что накануне войны между Римом и державой Селевкидов знаменитый полководец объявился в Кирене. Сюда Ганнибал вызвал младшего брата, проживавшего в Картхадаште. Магон откликнулся на призыв, но когда об этом узнали карфагенские власти, то объявили его изгнанником. Ганнибал вернулся обратно к царю Антиоху III, «о конце же Магона существует двоякий рассказ: одни писатели сообщают, что он погиб в кораблекрушении, другие – что его убили собственные рабы» (Nep. Han. 8).

Как полководец младший брат Ганнибала сделал все ради достижения победы. Но удача повернулась лицом к римлянам, карфагеняне потерпели поражение. Вины Магона здесь не было, он сражался как герой и умер на корабле, спеша на помощь родному городу. Если бы Гасдрубал, сын Гискона, воевал так же храбро и умело, как Магон, то карфагенскому правительству не потребовалось отзывать Ганнибала в Италию.

14. Между войной и миром (202 г. до н. э.)

В Карфагене еще ничего не знали о событиях в Северной Италии. Ситуация в городе была тревожной, различные слухи будоражили население. Успех в морском бою у Утики не смог сгладить тягостного впечатления от разгрома и пленения Сифакса. По свидетельству Тита Ливия, в Картхадаште надеялись на нумидийского царя «больше, чем на Гасдрубала с его войском» (XXX. 16). И теперь эти надежды рухнули. Партия войны разом утратила свое влияние, в карфагенском правительстве возобладали мирные настроения. В римский лагерь под Тунетом отправился совет тридцати в полном составе, чтобы обсудить условия заключения мирного договора.

Во время встречи со Сципионом карфагенские послы пошли по пути наименьшего сопротивления и всю вину за развязывание войны с Римом свалили на Ганнибала. С одной стороны, это было подло, с другой стороны, это было мудро. Подло потому, что карфагенское правительство в равной степени несло ответственность с Ганнибалом за новую войну с римлянами. Мудрость же заключалось в том, что карфагенский полководец находился в Италии, поэтому его можно было обвинить в чем угодно, тем самым снимая вину с самих карфагенян. Сципион все это прекрасно понимал, но был вынужден сделать вид, что верит пунийским посланцам. У него были свои резоны как можно быстрее заключить мир с Карфагеном.

Дело в том, что положение Публия Корнелия было достаточно шатким. Для него было принципиально важно поставить в этой войне победную точку, однако уверенности в том, что так и будет, у него не было. После очередных консульских выборов полководцу могли прислать замену, и в этом случае лавры победителя достались бы другому человеку, несмотря на то что именно Сципион пленил Сифакса и победил Гасдрубала. Но у этой медали была и обратная сторона. Несмотря на то, что в Цирте закрепился Масинисса, а в Тунете стоял римский гарнизон, Утику Публий Корнелий так и не сумел взять. Город стоял крепко, шансов овладеть им в ближайшее время у римлян не было. До Сципиона доходили слухи, что карфагенское правительство отозвало из Италии армии Ганнибала и Магона, было неясно, какие действия предпримет Гасдрубал. Между тем находившиеся в палатке победоносного полководца посланцы изъявляли готовность повиноваться и принять любые условия Сципиона. Поэтому в данной ситуации Публию было выгодно заключить с пунийцами почетный мир и войти в историю как победитель могучего Карфагена. Исходя из совокупности этих факторов, римский полководец согласился на переговоры.

Для начала Сципион решил припугнуть членов делегации и заявил, что «пришел в Африку, надеясь – и счастливый исход войны укрепляет его в этой надежде, – что вернется домой с победой, а не с договором о мире; но, хотя победа почти у него в руках, от мира он не отказывается: пусть все народы знают: римляне и начинают войну, и оканчивают ее, руководствуясь правом» (Liv. XXX. 16). Карфагеняне согласно закивали головами, поскольку доля правды в этих словах была. С другой стороны, армии Магона и Ганнибала могли уже плыть в Африку, что делало заявление Сципиона излишне самонадеянным. Причем понимали это обе договаривающиеся стороны. Тем не менее диалог продолжался.

Публий Корнелий озвучил условия, на которых мог быть заключен мир: «вернуть пленных, перебежчиков и беглых рабов; вывести войска из Италии и Галлии; на Испанию не притязать; уйти со всех островов между Италией и Африкой; отдать военные корабли, оставив себе только двадцать, доставить пятьсот тысяч модиев пшеницы и триста тысяч модиев ячменя» (Liv. XXX. 16). По большому счету это были вполне приемлемые условия. Пожертвовать перебежчиками и рабами для карфагенян не составляло проблемы, так же как и отпустить на свободу всех пленных римлян. Пункт о выводе войск из Галлии и Италии вообще был вставлен для галочки, поскольку армии Ганнибала и Магона в скором времени должны были вернуться в Африку. Что касается островов между Африкой и Италией, то в сложившейся ситуации пунийцы не имели возможности их удержать. Единственным по-настоящему серьезным ударом для карфагенян было ограничение количества боевых кораблей. Что касается уплаты контрибуции, то конкретных данных Тит Ливий не привел: «О сумме денег, которую потребовал Сципион, я нашел различные сведения: одни писатели называют пять тысяч талантов, другие – пять тысяч фунтов серебра; третьи – жалованье для солдат в двойном размере» (XXX. 16). Огласив такие мягкие условия заключения мирного договора, Публий Корнелий проявил большую сдержанность, что свидетельствует только об одном: в окончательной победе он не был уверен. Карфагеняне внимательно выслушали полководца: «Дается вам три дня на размышление, – сказал Сципион, – согласны ли вы на такие условия? Если согласны, заключайте со мной перемирие и отправляйте в Рим послов к Сенату» (Liv. XXX. 16). На этом переговоры закончились, посланцы вернулись в Картхадашт.

Но все было не так просто, как казалось на первый взгляд. Относительно заключения мирного договора с римлянами в Карфагене существовали различные мнения. Страх перед Сципионом, возникший после поражений Сифакса и Гасдрубала, немного поутих, как только стало известно о скором прибытии армий Ганнибала и Магона. Было решено тянуть время до их появления в Африке, а чтобы римляне ничего не заподозрили, отправить на берега Тибра посольство. Взяв с собой для отвода глаз небольшое количество беглых рабов, перебежчиков и пленных легионеров, представительная делегация отправилась в Рим. Сопровождал ее легат Сципиона Квинт Фульвий Гиллон. Другое посольство отправилось к Публию Корнелию заключать перемирие, которое должно было продлиться до возвращения их посланцев из Рима с ответом сенаторов.

* * *

Ночь опустилась на землю, накрыв Ойкумену огромным черным плащом. С вершин Бруттийских гор[23] лагерь армии Ганнибала был виден как на ладони, тысячи огней озаряли окрестные холмы. У костров сидели воины самых разных национальностей. Испанцы в белых туниках с пурпурной полосой, галлы в шерстяных плащах, нумидийцы в львиных, леопардовых и медвежьих шкурах. Ливийцы сняли римские доспехи, составили в ряды большие щиты и теперь грелись у огня; рядом сидели балеарские пращники в туниках с широкой каймой. Над лагерем стоял гул, слышались ржание коней, лязг железа, выкрики командиров. И вся эта разноязыкая и многоплеменная толпа подчинялась железной воле одного человека – Ганнибала, сына Гамилькара, величайшего полководца Картхадашта.

Идущие через лагерь карфагенские послы видели, какая страшная сила сосредоточена в руках этого человека. Солдаты Ганнибала могли не только на равных сражаться с римскими воинами, но и побеждать в открытом бою грозные легионы. Поэтому только сын Гамилькара мог спасти Карфаген от нависшей над городом смертельной опасности. Посланцы приблизились к просторной палатке, стоявшей посредине лагеря, где у входа дежурили увешанные оружием рослые иберийцы. Командир телохранителей осветил факелом лица прибывших, узнал, кто и откуда прибыл, после чего скрылся в палатке. Через некоторое время он вновь появился, откинул полог и пропустил делегацию внутрь. Легендарный полководец примет ночных гостей. Послы было замешкались, но быстро справились с волнением и вошли в палатку. Разговор предстоял трудный…

После того как до Италии дошли вести о битве на Великих равнинах, Ганнибал был уверен, что к нему придут послы из Карфагена и позовут на защиту города. Об этом сохранилось конкретное свидетельство Тита Ливия: «Ганнибал все предвидел заранее и приготовил флот» (Liv. XXX. 20). Будучи опытным военачальником, он не мог не понимать, что война в Италии зашла в стратегический тупик, из которого не было выхода. Римляне не могли выбить карфагенян из области Бруттия, пунийцы не имели сил и возможностей угрожать Риму. После битвы при Метавре итальянский театр боевых действий стал второстепенным, судьба войны теперь решалась в Иберии и Африке. Однако Ганнибал упорно цеплялся за итальянскую землю.

Как пишет Тит Ливий, когда полководец выслушал посланцев карфагенского правительства, то разразился гневной речью: «Уже без хитростей, уже открыто отзывают меня те, кто давно уже силился меня отсюда убрать, отказывая в деньгах и солдатах. Победил Ганнибала не римский народ, столько раз мною битый и обращенный в бегство, а карфагенский сенат своей злобной завистью. Сципион не так будет превозносить себя и радоваться моему бесславному уходу, как Ганнон, который не смог ничего со мной сделать, кроме как погубив Карфаген, только бы погрести под его развалинами мой дом» (Liv. XXX. 20). Но насколько эта гневная сентенция соответствовала реальному положению дел?

После занятия римлянами Капуи в 211 г. до н. э. и взятия Тарента в 209 г. до н. э. шансы Ганнибала на успех в Италии стали минимальными. По большому счету ему уже тогда стоило задуматься о бесперспективности дальнейшей борьбы на вражеской территории и эвакуации армии в Африку для защиты Карфагена. Оттуда войска можно было перебросить на Иберийский полуостров, где они могли оказать решающее влияние на дальнейший ход кампании. Но Ганнибалу до Испании не было никакого дела, все его усилия были сосредоточены исключительно на Италии. В отличие от знаменитого полководца, в Карфагене оценивали общую стратегическую ситуацию правильно. Все резервы правительство отправляло в Иберию, поскольку именно там находился главный фронт Второй Пунической войны. После того как в битве при Метавре в 207 г. до н. э. была уничтожена армия Гасдрубала Баркида, пребывание карфагенской армии в Италии потеряло всякий смысл. Да и в Риме изменилось само восприятие этой войны: «бодрость духа и уверенность в себе поднялись так высоко, что никто и не думал о присутствии в Италии Ганнибала, которого перед тем так страшились» (XI. 3). Итальянский театр военных действий перестал быть для квиритов главным, теперь их усилия были сосредоточены на других участках грандиозного противостояния. К сожалению, Ганнибал этого так и не понял, продолжая упорствовать в своем заблуждении относительно ведения войны в Италии.

Поэтому в Карфагене на него просто махнули рукой и продолжили оказывать всяческую поддержку войскам, сражающимся в Испании. Что было совершенно правильно. Когда же легионы Сципиона высадились в Африке, Ганнибал совершил грубейшую стратегическую ошибку, продолжив бесполезное и бестолковое противостояние с римлянами на италийской земле. Будучи зажатым на Бруттийском полуострове, он никоим образом не мог повлиять на ход войны, в то время как его армия была крайне необходима в Африке. Информации о том, что до битвы на Великих равнинах карфагенское правительство призывало Ганнибала в Картхадашт, нет. Пунийцы надеялись на Сифакса и Гасдрубала и только после ряда катастрофических поражений обратились к полководцу с призывом о помощи. Поэтому здесь можно говорить о том, что размер опасности был недооценен властями Карфагена. Вывод же напрашивается простой: Ганнибал лукавил, когда во всех своих бедах обвинял соотечественников; главным виновником всех своих неудач был он сам. Хотя бы потому, что после победы при Каннах не предпринял попытку захватить Рим. Впрочем, это понимал и сам полководец. Как свидетельствует Тит Ливий, «редко изгнанник покидал родину в такой печали, в какой, как рассказывают, Ганнибал оставлял землю врагов; он часто оглядывался на берега Италии, обвиняя богов и людей, проклиная себя и собственную свою голову за то, что после победы при Каннах он не повел на Рим своих воинов, залитых кровью врага» (XXX. 20). По крайней мере, перед самим собой военачальник был честен. Догадался бы Ганнибал покинуть Италию или нет, если бы правительство официально не отозвало его в Картхадашт, неизвестно.

По свидетельству Плутарха, «Ганнибал, когда он находился в отчаянном положении и когда его уже почти вовсе вытеснили из Италии, лишь с большим трудом повиновался тем, кто призывал его для защиты родины» (Ages. 15). Аппиан пишет, что «Ганнибал против воли плыл в Карфаген, предвидя неверность народа к своим правителям и быструю переменчивость его настроений» (Lib. 33). Командующий хорошо знал, какая участь ожидает на родине полководцев-неудачников; другое дело, что он возвращался в Африку непобежденный. Сказки Тита Ливия о том, что на заключительном этапе войны заурядные римские военачальники регулярно наносили поражения легендарному полководцу, не стоит воспринимать всерьез. Как и басни о тысячах убитых карфагенян. Если бы все обстояло так, как пишет историк, то Ганнибал вернулся бы в Картхадашт в гордом одиночестве.

О том, что Ганнибал не был разбит римлянами в открытом бою, писал Корнелий Непот: «сколько он ни сражался с римлянами в Италии, всякий раз выходил из боя победителем» (Hann.1). Данный факт был отмечен Полибием: «В течение шестнадцати лет войны с римлянами в Италии Ганнибал ни разу не уводил своих войск с поля битвы» (XI. 19). Впрочем, подобной точки зрения придерживался не только греческий историк: «Как говорит Полибий и согласные с ним писатели, Марцелл ни разу не победил Ганнибала, который, кажется, до Сципиона оставался неодолимым» (Polyb. Fr. 23). Поэтому все выдумки Тита Ливия оставим на совести патриотично настроенного писателя.

Незадолго до отплытия Ганнибал решил пополнить армейскую казну и приказал своим солдатам разграбить города, находившиеся под его контролем (App. Hann. 58). Воины-италики, служившие в его армии и не желающие покидать свою страну, согласно свидетельству Аппиана (Hann. 59), были перебиты, по информации Тита Ливия – разосланы по городам Бруттия для несения гарнизонной службы или убиты в храме Юноны Лацинии (XXX. 20). Погрузив армию на корабли и дождавшись попутного ветра, Ганнибал покинул Италию.

* * *

Карфагенское посольство появилось на территории Италии в то самое время, когда Рим покинули Гай Лелий и посланцы Масиниссы. Сенаторы быстро призвали Гая обратно, чтобы военачальник лично присутствовал на переговорах. Когда карфагенская делегация прибыла к воротам Рима, ей было запрещено вступать в город. Пунийцев поселили в окрестностях столицы: было решено, что Сенат примет посланцев за пределами городских стен, на Марсовом поле в храме Беллоны.

Карфагеняне действовали по старой схеме – обвиняли во всем Ганнибала и всячески старались обелить правительство Картхадашта. Несколько раз подчеркнули, что именно Баркиды, а не народ Карфагена нарушили мирный договор с Римом. Закончили свое выступление пунийцы очень странным пожеланием – заключить мир на условиях, на которых он был заключен с консулом Гаем Лутацием Катулом в 241 г. до н. э. после битвы у Эгатских островов. Создается впечатление, что карфагеняне сами не понимали, о чем говорили, поскольку старый договор не соответствовал современным реалиям. Звучал он так: «На нижеследующих условиях, если они угодны будут и народу римскому, должна быть дружба между карфагенянами и римлянами: карфагеняне обязаны очистить всю Сицилию, не воевать с Гиероном, не ходить войною ни на сиракузян, ни на союзников их; карфагеняне обязаны выдать римлянам всех пленных без выкупа; карфагеняне обязаны уплатить римлянам в продолжение двадцати лет две тысячи двести эвбейских талантов серебра» (Polyb. I. 62). В дальнейшем сенаторы внесли в документ некоторые изменения: «срок уплаты они сократили наполовину, прибавили еще тысячу талантов и обязали карфагенян очистить все острова, лежащие между Италией и Сицилией» (Polyb. I. 63). Сицилия и Сиракузы были завоеваны римским оружием, поэтому упоминать их в новом договоре было глупо. Именно данный пункт насторожил сенаторов, они стали задавать посланцам провокационные вопросы по старому договору. Как на грех, члены делегации были людьми молодыми, не сильно разбирающимися в сути вопроса. О чем и заявили Сенату. В ответ услышали, что «послов выбрали с обычным пунийским лукавством: они просят мира на старых условиях – а на каких, сами не помнят» (Liv. XXX. 22). После этого послов вывели из храма Беллоны, и сенаторы приступили к обсуждению вопроса.

Мнения высказывались самые разнообразные. Марк Ливий Салинатор, герой битвы при Метавре, заявил, что надо вызвать на совещание консула и решать столь важный вопрос в его присутствии. Квинт Цецилий Метелл предложил оставить мирный договор с Карфагеном на усмотрение Сципиона, поскольку полководец находится в гуще событий и ему виднее, как надо поступить в столь непростой ситуации. Победило мнение Марка Валерия Левина, известного военачальника и политика, дважды занимавшего должность консула. Он открыто сказал, что из Карфагена прибыли не послы, а лазутчики, которых надо срочно отправить обратно на родину, Сципиону же надо приказать продолжать войну. Марка Валерия поддержал Гай Лелий, высказавший мнение своего командира: «Сципион считал, что на мирный договор можно надеяться в том только случае, если Ганнибала и Магона не будут отзывать из Италии; ведь в ожидании этих вождей с их войсками карфагеняне прикинутся кем угодно, чтобы потом, позабыв о богах, позабыв о только что заключенном договоре, вести войну» (Liv. XXX. 23). Мир с Карфагеном так и не заключили, послов отослали домой без конкретного ответа.

Полибий излагает ситуацию иначе: «народ римский утвердил условия мира» (XV.1). Согласно версии греческого историка, полководец узнал об этом не от карфагенских посланцев, а из письма Сената, после того как пунийцы этот самый мир нарушили: «Публий только что получил письменное уведомление об этом» (XV.1). Можно предположить, что, после того как карфагенская делегация покинула Италию, большинство сенаторов все-таки высказались в пользу заключения мирного договора, о чем и уведомили Сципиона. Согласно Евтропию, «Карфагенские послы просили Сципиона о мире и были отосланы им к Сенату в Рим. На сорок пять дней им дали перемирие, чтобы они смогли дойти до Рима и вернуться обратно; и было от них получено серебра тридцать тысяч фунтов. Сенат по воле Сципиона повелел заключить мир с карфагенянами. Сципион предложил им такие условия: иметь не более тридцати кораблей, выплатить пятьсот тысяч фунтов серебра и вернуть пленных и перебежчиков» (III. 21). Если принять версию Евторопия, то получается, что в Сенате прислушались к мнению Квинта Цецилия Метелла. Аппиан пишет о некоем компромиссе между сенаторами и Публием Корнелием, совместно вырабатывавшими условия мирного договора: «Сенат послал Сципиону советников, с которыми он мог бы обсудить и выполнить то, что он найдет полезным. Он согласился на мир с карфагенянами на следующих условиях: Магону немедленно отплыть из области лигуров и на остальное время карфагенянам не набирать наемников, иметь длинных кораблей не больше тридцати, не вмешиваться в чужие дела, ограничиваясь тем, что находится в пределах так называемых финикийских рвов, отдать римлянам скольких они имеют из них пленных и перебежчиков, внести им тысячу шестьсот талантов серебра в определенное время; Масиниссе – владеть массилиями и всем, чем может, из царства Сифакса. На этом они договорились друг с другом» (Lib. 32). Вариант Аппиана является наиболее жестким, поскольку здесь упоминается запрет на вербовку наемников и отказ от самостоятельной внешней политики.

В любом случае вопрос о том, был заключен мир в 203 г. до н. э. или нет, остается спорным. По большому счету это значения не имеет. Последующие действия карфагенян разрушили все договоренности и похоронили мирные инициативы, и не важно, шли в этот момент переговоры, было заключено перемирие или же договор уже был подписан. Война вспыхнула с новой силой, причем именно пунийцы в этот раз оказались инициаторами обострения отношений с Римом. В Африке вот-вот должны были высадиться армии Ганнибала и Магона, поэтому мир карфагенянам был не нужен в принципе.

Зато стали сбываться самые мрачные прогнозы Сципиона. Проблема заключалась в том, что консул Гней Сервилий Цепион неизвестно почему решил, что именно благодаря его усилиям Ганнибал покинул Италию. Исходя из этого, он вознамерился добить врага на его территории и отправился на Сицилию, чтобы оттуда переправиться в Африку. Цепион был полон энтузиазма и пребывал в твердой уверенности, что без труда справится с поставленной задачей. Но Сципиону неожиданно повезло. В Сенате были немало удивлены чрезмерной активностью консула и решили предостеречь Цепиона от необдуманных поступков. Было решено написать Гнею Сервилию письмо с требованием возвратиться в Италию, однако претор, которому было поручено составить послание, заявил, что вряд ли Цепион выполнит это повеление. Консул настолько увлечен собственными идеями, что проигнорирует послание Сената. Ситуация сложилась затруднительная, поскольку сенаторы опасались реакции Сципиона на действия Гнея Сервилия. Они не сомневались, что консул хочет украсть у полководца заслуженную победу и присвоить себе лавры победителя Карфагена. Конфликт между военачальниками представлял для дальнейшего хода войны большую опасность, поэтому меры были приняты экстраординарные. Публий Сульпиций Гальба Максим был срочно назначен диктатором и своей волей приказал зарвавшемуся консулу прибыть на территорию Италии (Liv. XXX. 24). Цепион был вынужден подчиниться и навсегда распрощаться со своими амбициями. В этот раз беда миновала Сципиона, но полководец лишний раз убедился в том, насколько шатко его положение.

Любопытные события произошли в Риме в самом начале 202 г. до н. э., когда вопрос о войне в Африке вновь встал на повестку дня. Сенат не стал назначать преемника Сципиону, зато наделил консула Тиберия Клавдия Нерона равными с ним полномочиями. Нерон, двоюродный брат героя битвы при Метавре, согласно жребию получил Африку, несмотря на то что народ вновь проголосовал за продление полномочий Сципиона. Сенаторы не рискнули идти против воли сограждан, но жизнь их любимцу постарались осложнить. И сделать это должен Тиберий Клавдий: «ему дали флот в пятьдесят судов (одни квинквиремы) – пусть переправляется в Африку и пользуется там такой же властью, как Сципион» (Liv. XXX. 27). Из курии завершение войны выглядело легко выполнимой задачей, поэтому желающих стяжать лавры победителя Карфагена было очень много.

* * *

Воспользовавшись перемирием, наместник Сардинии претор Публий Лентул собрал караван из ста грузовых судов, загрузил продовольствием и под охраной двадцати боевых кораблей отправил Сципиону в Африку. Операция удалась, легионы получили все необходимое. В это же время на Сицилии Гней Октавий снарядил караван из двух сотен транспортников, тридцати военных кораблей и также отплыл к африканскому побережью. Большая часть плавания прошла благополучно, но когда до пункта назначения оставалось совсем немного, налетел юго-западный ветер и на море началось сильное волнение. Самому Октавию повезло, поскольку он с кораблями охранения сумел доплыть до Аполлонова мыса и тем самым сохранил военный флот. Судьба транспортных судов сложилась иначе.

С крепостных стен и башен Карфагена было хорошо видно, как множество римских транспортных судов отнесло к местности под названием Горячие Воды, находившейся на восточном берегу залива, прямо напротив Картхадашта. Остальные грузовые суда Октавия сгрудились около острова Эгимур, на расстоянии 30 миль от города (Liv. XXX. 24). О чем и доложили прибывшие с побережья дозорные. Толпы народа запрудили городские улицы и площади, везде слышались призывы немедленно захватить римские корабли. Люди ломились в здание, где заседали члены карфагенского совета, крики горожан взрывали царившую в помещении тишину. Властям было страшно, поскольку выполнение требований народа грозило возобновлением войны с римлянами. Даже сторонники продолжения боевых действий опасались поддержать народ, поскольку перемирие еще не закончилось. Ратифицируют в Риме сенаторы мирный договор или нет, значения не имело, проблема заключалась в том, что Сципион получал повод возобновить боевые действия. Что представляло для Картхадашта смертельную опасность, поскольку армии Магона и Ганнибала еще не высадились в Африке. В распоряжении правительства были войска Ганнона, сына Бомилькара, однако их боеспособность и моральный дух после серии непрерывных поражений оставляли желать лучшего. На помощь отрядов Гасдрубала, сына Гискона, рассчитывать не приходилось, поскольку их командир был объявлен в Карфагене вне закона. Решение, которое предстояло принять членам совета, было воистину судьбоносным.

После долгих препирательств жадность восторжествовала над разумом, правительство обратилось к народу и объявило о своем решении отправить флот для захвата римских судов. Пятьдесят боевых кораблей вышли из городской гавани, взяли на буксир римские транспортники у острова Эгимур и потащили их в Картхадашт. Сопротивления пунийцам никто не оказал, поскольку моряки благоразумно покинули корабли и переправились на сушу, под защиту легионов. Аналогичная ситуация сложилась с римскими судами, застрявшими у Горячих Вод. Городская толпа ликовала в гавани Карфагена, когда туда входили пунийские корабли, тащившие на канатах транспортники Октавия.

Аппиан излагает ход событий иначе. Согласно его версии, командующий карфагенским флотом Гамилькар внезапно атаковал римские корабли, захватил одну триеру и шесть грузовых судов. Таким образом, речь идет не о том, что пунийцы воспользовались бурей и захватили брошенные римлянами корабли, а о заранее спланированном нападении. Причем не только на море, но и на суше, поскольку Аппиан пишет, что одновременно Ганнон напал на римлян, осаждающих Утику (Lib. 30). После чего Сципион снял осаду города и отступил к Гиппону Диариту, где его поджидала очередная неудача. Не сумев овладеть Гиппоном, Публий Корнелий приказал сжечь осадные машины и ушел от побережья. Данная версия Аппиана идет вразрез со свидетельствами Полибия и Тита Ливия.

Узнав о захвате грузовых судов пунийцами, Сципион преисполнился праведного негодования. Все его надежды заключить мир и вернуться в Рим в ореоле славы победителя Карфагена рухнули. Мало того, с появлением на африканском театре военных действий армий Ганнибала и Магона стратегическая ситуация для римлян резко осложнялась, это Публий хорошо понимал. Ему теперь предстояло «иметь дело не с Сифаком, необузданным варварским царем, чьи войска обучал полувоин-полуторгаш Статорий, не с Гасдрубалом, тестем царя, только и знавшим, что обращаться в бегство, не с войском из селян, наскоро набранным и кое-как вооруженным» (Liv. XXX. 28). Поэтому Сципион попытался еще раз призвать карфагенян выполнить свои обязательства. В Картхадашт отправились Луций Бебий, Луций Сергий и Луций Фабий.

Если бы пунийцы действительно хотели сохранить мир, то им не составляло труда вернуть захваченные корабли, возместить убытки, принести извинения и постараться замять дело. Однако ничего этого сделано не было, события приняли прямо противоположный оборот. Когда посланцы Сципиона поняли, что карфагенские власти все свои надежды возлагают на Ганнибала, ими были сказаны многозначительные слова: «Если же вас постигнет поражение, к каким богам вы будете взывать о помощи? В каких выражениях будете молить победителя об участии к вашей плачевной доле? Вероломством и безумием вы, как и подобало, отняли у себя всякое право на сострадание богов и людей» (Polyb. XV. 1). После чего покинули заседание совета.

На улицах города бушевала разъяренная толпа, сразу же набросившаяся на римлян. Члены делегации с трудом избежали расправы и обратились к карфагенским властям за помощью. Послов под охраной доставили на их квадрирему, и под защитой двух пунийских триер они спокойно плыли до устья реки Баграды. Отсюда был виден римский лагерь, поэтому корабли охранения вернулись в Картхадашт. Казалось, что все опасности позади, но, когда до берега оставалось совсем немного, командующий карфагенским флотом повел корабли в атаку на посольскую квинквирему.

Относительно нападения существует несколько прямо противоположных версий. По мнению Полибия, это было сделано сторонниками продолжения войны: «те же из должностных лиц, коим желательно было снова поднять войну во что бы то ни стало, собрались на совещание и придумали такую меру: необходимо, говорили они, позаботиться о благополучном возвращении послов в римскую стоянку, с каковою целью и были тотчас снаряжены два трехпалубных судна для сопровождения послов; между тем тут же послали начальнику флота Гасдрубалу сказать, чтобы невдалеке от римской стоянки он держал наготове суда, которые должны будут напасть на римских послов, как скоро они оставлены будут провожающими их кораблями, и потопить их в море» (XV. 2). О том, что к нападению на римских послов имела прямое отношение партия сторонников войны, писал и Аппиан: «они хотели схватить и послов его, чтобы держать их, пока не вернутся к ним из Рима их собственные послы. Но Ганнон Великий и Гасдрубал Козел вырвали их из рук толпы и отослали в сопровождении двух триер; но другие убедили начальника флота Гасдрубала, стоявшего у мыса Аполлона, как только уйдут сопровождающие триеры, напасть на послов Сципиона» (Lib. 34). Но уже Тит Ливий сомневался в достоверности подобной информации: «был ли на то тайный приказ из Карфагена, или Гасдрубал, командовавший флотом, самовольно осмелился на этот гнусный поступок и правительство было ни при чем, – но на римскую квинквирему, огибавшую мыс, внезапно напали с открытого моря» (XXX. 25). Поэтому утверждать что-либо наверняка возможным не представляется.

Римские моряки удачно маневрировали и успешно уходили от таранов карфагенских кораблей, морские пехотинцы вели бой до тех пор, пока у них не закончились метательные снаряды. Осознав, что дальнейшее сопротивление бесполезно, кормчий направил корабль к берегу. Квинквирема летела как стрела, весла гнулись в руках гребцов, однако карфагенские корабли не отставали и продолжали преследование. Привлеченные зрелищем погони, из римского лагеря на берег выбежали сотни легионеров, они громко кричали и подбадривали соотечественников. Когда квинквирема оказалась на мелководье, моряки попрыгали в воду и благополучно добрались до берега. Мокрые посланцы сразу же направились в палатку Сципиона. Выслушав доклады Бебия, Сергия и Фабия, Публий Корнелий заявил, что «карфагеняне нарушили не только перемирие, но и право народов, защищающее послов, он, однако, не сделает ничего недостойного римских обычаев и собственных его правил» (Liv. XXX. 25). После чего отпустил посланцев и приказал созвать на военный совет командиров, чтобы обсудить дальнейший план кампании.

Примерно в это же время у берегов Африки появились корабли, на которых плыла армия Ганнибала. Согласно рассказу Тита Ливия, сидевший на мачте моряк увидел, что судно движется прямо на разрушенную гробницу, и сообщил об этом начальству (XXX. 25). Ганнибал, смущенный таким зловещим знаком, решил не искушать судьбу и распорядился держать курс на Малый Лептис (Лептис Минор). Полководец решил именно там высадить войска, переждать зиму, накопить резервы и только после этого вступить в битву со Сципионом. Впервые за долгие годы командования армией Ганнибал не был уверен в благополучном исходе предстоящего сражения и хотел тщательнейшим образом к нему подготовиться.

…Гавань Малого Лептиса была забита боевыми и транспортными кораблями. Армия Ганнибала высаживалась на берег, сотни людей спускались по деревянным сходням на пристань, строились по отрядам и выдвигались за пределы города. Мощенные камнем улицы гудели от мерной поступи тысяч ног, звенело оружие, грозно топорщились копья, гордо реяли над марширующими колоннами штандарты Карфагена. В окрестностях города Ганнибал уже наметил место для лагеря, где собирался расположить армию на зимовку. По приказу полководца в окрестностях Малого Лептиса стали заготавливать большие запасы продовольствия и воинского снаряжения, поскольку со дня на день ожидалось прибытие армии Магона. Своей главной задачей на данном этапе противостояния с Римом командующий считал пополнение армии, но именно на этом пути его поджидали большие трудности. Но судьба улыбнулась Ганнибалу: в это тревожное время у него появился неожиданный союзник.

* * *

Македонский царь Филипп V стоял на плацу и наблюдал за марширующей колонной фалангитов. Тяжеловооруженные пехотинцы дружно выбивали пыль из утоптанной земли, громкие голоса урагов и протостатов заглушали мерные удары барабана, длинные пики как колосья колыхались над строем. Промаршировав вдоль казармы, солдаты развернулись в фалангу, взяли сариссы наперевес, прокричали «Ала-ла-ла-лай» и двинулись через плац в сторону царя. Сделав полсотни шагов, сариссофоры остановились и по сигналу трубы стали перестраиваться в двойную фалангу. Закончив построение, ударили сариссами о щиты и замерли в ожидании дальнейших команд Филиппа.

Но базилевсу было не до маневров. Он только что разговаривал со своим лазутчиком, прибывшим из Сицилии: полученные вести сильно встревожили царя. Вторая война Рима с Карфагеном близилась к развязке, решающая битва между Ганнибалом и Сципионом становилась неизбежной. Вопрос заключался в том, кто выйдет из нее победителем. Если бы в 215 г. до н. э. Филиппа спросили, за кем останется победа, он бы не сомневаясь, назвал имя Ганнибала. С тех пор все изменилось, утекло много воды и крови, некогда карфагеняне стояли у ворот Рима, теперь римляне стоят у ворот Карфагена. Ганнибал не смог завоевать Италию, зато Сципион захватил Испанию. У пунийцев нет союзников, римлянам оказывает поддержку нумидийский царь Масинисса. Карфагенское правительство располагает одной армией, Сенат может отправить в Африку еще десяток легионов. И теперь вопрос: что делать в сложившейся ситуации македонскому царю?

По большому счету Филиппу было выгодно, чтобы римляне и карфагеняне продолжали истреблять друг друга в этой войне, но обстоятельства складывались так, что все могло решиться одним сражением. В грядущей битве все преимущества были на стороне римлян. Но если раньше это превосходство можно было нивелировать гением Ганнибала, то теперь этого не было. Сципион был достойным противником, за которым тянулся шлейф непрерывных побед в Испании и Африке. При таком положении дел Филипп решил оказать поддержку Карфагену и содействовать победе пунийской армии в генеральном сражении. В случае успеха карфагенян война могла затянуться на неопределенно длительный срок, поскольку уверенности в том, что Сенат пошлет в Африку новую армию, не было. При таком раскладе дела в Иллирии и Балканской Греции, не говоря уже о Малой Азии, отошли бы для «отцов отечества» на задний план. Это и требовалось Филиппу. Однако действовать нужно было очень тонко, чтобы не нарушить хрупкий мир с римлянами. Базилевс уже знал, как это сделать.

Филипп поднял руку, подозвал гипасписта и приказал срочно найти хилиарха[24] Сопатра. Этот военачальник приходился царю дальним родственником, был смел, предан, честолюбив и как нельзя лучше подходил для выполнения ответственных поручений. Пока телохранитель искал Сопатра, Филипп обошел строй фалангитов. Царь остался доволен выправкой и выучкой солдат. Блестели на солнце медные щиты, сияли начищенные шлемы и панцири, порывы ветра трепали высокие султаны на гребнях. Похвалив сариссофоров за хорошее несение службы, Филипп распустил строй. Вскоре появились гипаспист и Сопатр. Военачальник приветствовал царя по-македонски и почтительно склонил голову в ожидании приказа.

Базилевс начал издалека. Вкратце обрисовал международную обстановку, рассказал о событиях в Африке, а затем словно между делом сказал, что встречался с карфагенскими вербовщиками по поводу найма солдат в Македонии. Пунийцы предлагали очень хорошие деньги, однако царь не может приказать своим людям идти сражаться за Карфаген. Это дело сугубо добровольное, каждый македонянин решает сам, хочет он заработать на этой войне или нет. Государство в этом участия принимать не будет. Человек, который возглавит отряд наемников, получит от македонского царя средства на доспехи и оружие для воинов. Численность корпуса не должна превышать 4000 человек, но это должны быть хорошо обученные солдаты. В конце своего монолога Филипп предложил Сопатру принять командование над наемниками.

Предложение, от которого невозможно было отказаться. Хилиарх понимал, что если что-то пойдет не так, то отвечать придется лично ему, поскольку македонский царь постарается дистанцироваться от любой проблемы. С другой стороны, Сопатр был потомственным военным, поэтому сражаться под знаменем великого полководца Ганнибала считал для себя великой честью. Был еще один момент. Будучи хилиархом, военачальник командовал отрядом из 1024 солдат, теперь он получал в свое распоряжение 4000 воинов и становился стратегом, минуя должность мерарха[25]. Сопатр не сомневался, что в случае успешного выполнения царского поручения его карьера в македонской армии обеспечена. Поэтому хилиарх заявил, что готов выполнить любой приказ базилевса. Царь благосклонно кивнул и пригласил Сопатра во дворец, чтобы подробно обсудить дальнейшие действия.

* * *

Все это время Гасдрубал, сын Гискона, занимался обучением войск, поддерживая армию в состоянии боевой готовности. Положение военачальника было странным, поскольку он одновременно находился в состоянии войны с Римом и был объявлен вне закона на родине. Под командованием Гасдрубала была небольшая армия, подчинявшаяся лично ему, а не правительству в Картхадаште. Это была серьезная сила, с которой были вынуждены считаться Сципион и карфагенские власти. Как показывает история противостояния Рима и Карфагена, сенаторы охотно принимали пунийских военачальников, решивших изменить своей стране. Если бы в сложившейся ситуации Гасдрубал перешел на сторону римлян, то ему простились бы все прошлые грехи. Но опальный полководец был ярым патриотом и даже не сделал попытки вступить в переговоры со Сципионом по поводу почетной капитуляции. Вместо этого он начал диалог с Ганноном, сыном Бомилькара, командующим карфагенской армией.

Рассказ об этих событиях сохранился в изложении Аппиана, однако оставляет больше вопросов, чем дает ответов. У Полибия и Тита Ливия подобная информация отсутствует, они ничего не сообщают о дальнейшей судьбе Гасдрубала, сына Гискона. Как следует из текста Аппиана, Гасдрубал обратился к Ганнону с предложением совместно напасть на лагерь Сципиона. При этом Гасдрубал хотел бить врага его же оружием и собирался устроить поджог во вражеском лагере. С его слов получалось, что в войсках Сципиона находятся множество испанцев, насильно призванных по римские знамена. Если этих людей удастся подкупить, то они устроят пожар в расположении противника. Испанцам можно обещать все, что угодно, лишь бы с их помощью одолеть страшного врага. Когда все будет готово, Гасдрубал приведет своих людей к римскому лагерю и, как только вспыхнет пожар, начнет атаку (App. Lib. 29). В случае успеха военачальник требовал для себя полной реабилитации и назначения командующим армией с такими же полномочиями, как у Ганнона.

Предложение Гасдрубала показалось Ганнону заманчивым, несмотря на то что шли мирные переговоры с римлянами. Расчет Ганнона был прост: если удастся поджечь неприятельский лагерь и уничтожить армию Сципиона, то никто его за это в Карфагене не осудит. Если же поджог не удастся совершить, то и атаки на вражеское расположение не будет. Причем в случае успеха Ганнон не собирался делиться властью и славой с Гасдрубалом. Сын Бомилькара решил воспользоваться удобным моментом и покончить со Сципионом, а затем расправиться с конкурентом. Вызвав к себе доверенного человека, Ганнон вручил ему крупную сумму денег, приказал проникнуть в римский лагерь и подкупить иберов. Через некоторое время карфагенский командующий получил известие, что вербовка испанцев прошла успешно. Лазутчик встречался с иберийскими воинами, раздавал золото и обещания, назначил день поджога и благополучно покинул вражеский лагерь. Получив необходимую информацию, Ганнон уведомил Гасдрубала о дне начала операции.

Дальше начинаются удивительные вещи. Вместо того чтобы разобраться в сути вопроса, Аппиан решил пойти по пути Тита Ливия и порадовать читателя различной мистической чепухой: «Когда Сципион приносил жертвы, они указывали ему опасность от пожара; поэтому он разослал людей по всему лагерю, чтобы каждый, кто видел какой-либо огонь, горевший очень сильно, прекращал его. И опять в продолжение многих дней он приносил жертвы. И, так как жертвы не переставали указывать на пожар, он беспокоился и подумывал о том, чтобы перенести лагерь» (Lib. 29). Рекомендацию Полибия, что «необходимо изобличать и осмеивать привнесение в историю сновидений и чудес» (XII. 12b), Аппиан явно проигнорировал. Вместо отчета о деятельности римской разведки, ведущей борьбу с карфагенскими лазутчиками внутри лагеря, мы получили невнятный рассказ о неблагоприятных жертвоприношениях. И глубокой религиозности Публия Корнелия Сципиона, благоговейно внимавшего гласу богов.

Как обстояло дело в действительности? Можно предположить, что римским агентам удалось узнать о подготовке диверсии, но кто и когда будет осуществлять поджог, осталось неизвестным. Поэтому и были приняты в лагере строжайшие меры предосторожности по обращению с огнем. Не исключено, что комедия с неблагоприятными жертвоприношениями была разыграна Сципионом специально, чтобы отвлечь внимание вражеских лазутчиков и прикрыть работу римских агентов. Публий Корнелий очень часто использовал религию для достижения своих целей, поэтому данный случай не был исключением.

Заговор был раскрыт после того, как некий ибериец сумел внедриться в ряды поджигателей, узнать их планы и доложить обо всем Сципиону. Все карфагенские агенты были схвачены и казнены, их трупы бросили в окрестностях римского лагеря. Армия Ганнона уже вышла на исходную позицию для атаки, когда командующему доложили о случившемся. Он понял, что коварный замысел потерпел неудачу, и быстро отдал приказ об отступлении. Ганнон не предупредил Гасдрубала о случившемся, и когда сын Гискона прибыл с войсками к римскому лагерю, то ничего там не обнаружил, кроме мертвых тел заговорщиков.

Не сумев уничтожить армию Сципиона, Ганнон решил расправиться с Гасдрубалом. Он стал клеветать на него и обвинять в измене, утверждая, что к вражескому лагерю Гасдрубал привел свою армию для того, чтобы сдаться Сципиону. Но по какой-то причине сделка не состоялась, и предатель увел своих людей обратно. Карфагеняне, относившиеся к Гасдрубалу с большим подозрением и недоверием, теперь окончательно его возненавидели. Попытка военачальника помириться с согражданами благодаря козням Ганнона закончилась крахом.

15. Смерть Гасдрубала. (23 июня 202 г. до н. э.)

Как уже говорилось, главной проблемой для Ганнибала было пополнение армии: он считал, что имеющихся в его распоряжении сил недостаточно для успешного противостояния Сципиону. Поскольку карфагеняне наделили своего командующего неограниченными полномочиями для дальнейшего ведения войны, он этими правами и воспользовался. Полководец обратился к правительству Картхадашта и продавил решение о снятии с Гасдрубала, сына Гискона, всех обвинений. Ганнибалу были нужны его воины, хорошо обученные и обладающие опытом ведения боевых действий. В любом случае их боеспособность была выше, чем у гражданского ополчения Карфагена. Несмотря на то что Гасдрубал был реабилитирован, никакой должности в армии он не получил. Возможно, Ганнибал не доверял опальному военачальнику и ему были нужны войска, но не их командир. Не исключено, что командующий со временем подыскал бы для Гасдрубала какую-либо должность, однако в данный момент считал это неуместным и решил подождать, пока страсти улягутся. Как бы там ни было, Гасдрубал оказался в Карфагене, а не в действующей армии. Затворившись в своем доме, он не показывался в общественных местах и на улицах, ведя уединенную жизнь (App. Lib. 36).

Сципион видел, что Ганнибал не стремится к генеральному сражению, и решил спровоцировать противника на битву. Римские корабли устроили охоту на грузовые суда, везущие в Карфаген продовольствие, в городе возникли перебои с продуктами. Ситуация усугублялась тем, что из-за боевых действий в регионе поля в окрестностях Картхадашта остались невозделанными. Население стало выражать недовольство, чего и добивался Сципион. Он надеялся, что народ и правительство вынудят Ганнибала вступить в сражение. Однако карфагенский полководец по-прежнему проявлял осмотрительность, продолжал накапливать силы и готовить армию к предстоящим тяжелым боям. Чтобы обезопасить подвоз припасов к Карфагену, он разослал по стране небольшие мобильные отряды из всадников и легковооруженных воинов, которые стали вступать в боестолкновения с римлянами. Активизировался и карфагенский флот, отогнавший от города корабли Сципиона.

Тогда римский полководец изменил тактику и решил перехватывать обозы, идущие в лагерь Ганнибала. Как пишет Аппиан, трибун Ферм устроил на холмах засаду и неожиданной атакой захватил вражеский обоз с припасами. При этом погибли 4000 ливийских солдат, еще 4000 были взяты в плен (App. Lib. 36). Данное свидетельство вызывает определенные сомнения. Количество убитых и взятых в плен воинов Ганнибала представляется совершенно нереальным. Данные цифры подходят для большого сражения, а не частной операции местного значения.

Эта малая война была совершенно не нужна Ганнибалу, поэтому он решил возобновить перемирие со Сципионом. Полководец знал, какие именно причины толкают римского командующего к активизации боевых действий, представлял всю сложность предстоящих переговоров и поэтому сделал неожиданный ход – обратился к посредничеству Масиниссы. Вряд ли полководец был лично знаком с нумидийским царем, однако в его окружении были люди, хорошо знавшие Масиниссу. В Цирту отправились посолы Ганнибала, разъяснившие царю сложившуюся ситуацию. А она складывалась таким образом, что в случае победы карфагенского полководца над Сципионом все завоевания Масиниссы оказывались под угрозой. Для царя всегда на первом месте стояли собственные интересы, проблемы союзников его интересовали в меньшей степени. Благодаря римлянам он захватил власть в Нумидии, без их поддержки в данный момент удержаться в Цирте было проблематично. Сын Сифакса Вермина продолжал борьбу за земли отца и не собирался сдаваться без боя. Ганнибал стал легендой при жизни, его имя наводит ужас на римлян. И если военное счастье покинет Сципиона, то Масинисса оказывался сразу против двух врагов – Вермины и Карфагена. Исход такого противостояния был предсказуем, никаких иллюзий по этому поводу Масинисса не питал. При этом царь знал, что карфагенянам гораздо выгоднее иметь в Цирте и Сике двух враждебных друг другу правителей, чем одного могущественного властелина объединенной Нумидии. Поэтому он надеялся, что сохранит свою власть над Восточной Нумидией при любом раскладе. И если для этого требуется оказать небольшую услугу Ганнибалу, то Масинисса это сделает.

Мы не знаем, какие аргументы Масинисса привел Сципиону в пользу заключения очередного перемирия, но, судя по всему, они оказались весомыми. Римлянин не мог отказать царю по одной простой причине: ему была нужна нумидийская конница. А Масинисса имел возможность лишить Публия Корнелия этой поддержки, даже не вступая в конфликт с Римом. Царь мог сослаться на то, что идет война с Верминой и в данный момент он не может выделить в помощь римлянам значительное число всадников. Мог порассуждать о том, что в результате многолетних войн в Нумидии значительно сократилось число боеспособных мужчин. Масинисса мог придумать массу отговорок, чтобы не приводить своих людей к Сципиону. И римский полководец ничего не мог с этим сделать, потому что нумидийский царь был его единственным союзником в Африке. Доверять ему до конца не стоило, поскольку Публий Корнелий помнил, чем закончилась дружба с Сифаксом. Поэтому Сципион решил не обострять ситуацию, прислушался к мнению Масиниссы и согласился обсудить перемирие.

Как пишет Аппиан, Масинисса, «выросший и воспитанный в Карфагене, питая уважение к достоинству города и будучи другом еще многим из тех, кто там жил» (Lib. 37), сумел убедить римского полководца не просто приостановить боевые действия, а заключить полноценный мирный договор. Суть его была такова: «карфагеняне отдают корабли и людей, которых они взяли, когда те везли продовольствие римлянам, возвращают все разграбленное или же возмещают потерянное по цене, какую установит Сципион, и, как штраф за совершенную несправедливость, вносят тысячу талантов; таково было соглашение; было заключено перемирие, пока карфагеняне не узнают этих условий» (App. Lib. 37). Мы не знаем, насколько достоверна эта информация, поскольку ни Ливий, ни Полибий о втором договоре не упоминают. С другой стороны, об этом соглашении пишет Евтропий: «Ганнибал, побежденный в ряде сражений, запросил мира у Сципиона. Когда дело дошло до переговоров, мир был дан на тех же условиях, но из-за нового вероломства было [велено] добавить к пятистам тысячам серебра еще сто тысяч фунтов. Карфагеняне не приняли условий и приказали Ганнибалу сражаться» (III. 22). Свидетельства Аппиана и Евтропия не стоит как бездумно отвергать, так и безоговорочно принимать на веру. Поэтому можно предположить, что Ганнибал вел некие переговоры с Публием Корнелием, и возможно, что они были тайные. Если это действительно так, все, что случилось в дальнейшем, становится понятным и объяснимым.

…В Карфагене опять было неспокойно, улицы и площади были заполнены толпами народа, тысячи людей вновь собрались на площади перед зданием, где заседали члены совета. Слухи о том, что Ганнибал ведет со Сципионом тайные переговоры, взбудоражили карфагенян, они пришли потребовать от правительства ответ. Картхадашт вновь оказался расколот на два лагеря, поскольку многие знатные пунийцы были согласны с Ганнибалом и поддерживали его начинание. Набравшись храбрости, они вышли к народу и стали убеждать соотечественников в необходимости перемирия. Но их никто не захотел выслушать, люди были уверены, что городу угрожает серьезная опасность. Неожиданно вспомнили о Гасдрубале, сыне Гискона: «что теперь делает Ганнибал, незадолго до этого сделал, – говорили они, – и Гасдрубал, который, сдав ночью лагерь врагам, через небольшой промежуток времени захотел и самого себя отдать Сципиону, приблизившись для этого к его лагерю, а теперь скрывается в городе» (App. Lib. 38). Но Ганнибал был далеко, а Гасдрубал рядом. Теперь ему припомнили все – и сожжение лагерей, и разгром на Великих равнинах, и попытку сдаться Сципиону. Подстрекаемая недоброжелателями военачальника, разъяренная толпа бросилась к дому Гасдрубала, чтобы учинить самосуд.

Предупрежденный верными людьми о начавшихся волнениях, бывший командующий армией Карфагена вскочил на коня и попытался скрыться из города. Однако убийцы его заметили и бросились в погоню. Гасдрубал гнал коня по улицам Картхадашта, петлял среди домов, но враги не отставали, расстояние между беглецом и преследователями сокращалось. Городские ворота закрыли, стражники перекрывали улицы, стало ясно, что от погони не уйти. Тогда военачальник направил коня в другую сторону, туда, где находились гробницы его предков.

Около гробницы отца Гасдрубал спрыгнул с коня и вошел внутрь. Снял перевязь с мечом и положил на каменный саркофаг, развязал на панцире кожаные ремни и сбросил его на землю. Вытащил из ножен клинок, упер в стену и навалился на него всем телом. Когда в гробницу вбежали преследователи, Гасдрубал был уже мертв. Разъяренные пунийцы, не имея возможности выместить злобу на живом, надругались над мертвым. Ударом фалькаты военачальнику отсекли голову, надели на копье и целый день возили по улицам и площадям Карфагена. Так бесславно закончился жизненный путь Гасдрубала, сына Гискона.

* * *

Согласно Аппиану, причиной гибели Гасдрубала стали ходившие по Карфагену слухи о заговоре среди высших армейских командиров: «как это ей свойственно, чернь неразумно полагала, что карфагенские полководцы в своих интересах заключили с римлянами этот договор, чтобы с их помощью властвовать над отечеством» (Lib. 38). Попытка государственного переворота в это тревожное время настолько перепугала горожан, что они поддались на провокацию и решили расправиться с Гасдрубалом, несмотря на то что бывший командующий находился не у дел. Возможно, расправа была инициирована врагами полководца, тот же Ганнон мог попытаться окончательно добить своего личного врага. В любом случае Аппиан считал, что военачальник пострадал безвинно: «Так Гасдрубал и в первый раз был изгнан несправедливо, и вторично ложно был оклеветан Ганноном и тогда был присужден карфагенянами к смерти, и даже после смерти подвергся с их стороны таким оскорблениям» (Lib. 38).

Относительно смерти Гасдрубала существует две версии. Аппиан пишет, что полководец, «приняв яд, лишил себя жизни» (Lib. 38), версии об отравлении придерживается и Дион Кассий. Иное мнение высказал Овидий в «Фастах»:

23 июняДалее – радостный день: победил Масинисса Сифакса,Смерть нашел Гасдрубал от своего же меча (VI. 770).

Это интересное свидетельство объединяет два события – поражение Сифакса в битве с Масиниссой и самоубийство Гасдрубала. Но здесь присутствует некая нестыковка. Сифакс был разгромлен 23 июня 203 г. до н. э., однако карфагенский полководец в этом бою участия не принимал и погибнуть в тот день не мог. Гасдрубал пребывал в добром здравии, занимался обучением своей армии и думал о том, как вернуть доверие сограждан. Карфагенский военачальник погиб после того, как в Африке высадилась армия Ганнибала, об этом сохранилось недвусмысленное свидетельство Аппиана. Возникает закономерный вопрос: зачем Овидию потребовалось под одной датой совмещать поражение Сифакса и смерть Гасдрубала? Выскажу свое предположение, не претендуя при этом на истину в последней инстанции. Не исключено, что Гасдрубал погиб ровно год спустя после пленения зятя, в этот же день, 23 июня. Только не в 203 г. до н. э., а в 202 г. до н. э. То, что даты совпали, могло быть чистой случайностью. Овидий не стал разъяснять читателям, что к чему, а просто объединил два события под одним днем. Могло быть и так. Что касается смерти Гасдрубала, здесь каждый волен выбрать ту версию, которая ему больше нравится, – яд или меч.

16. Накануне. (лето – осень 202 г. до н. э.)

Сципион очень удивился, когда узнал, что карфагеняне не утвердили условия перемирия. Судя по всему, Ганнибалу не удалось убедить сограждан в необходимости мирных инициатив и партия войны одержала вверх над сторонниками мира. Такая ситуация полностью устраивала Публия Корнелия. Во-первых, он оказал услугу Масиниссе, но получилось так, что римскому полководцу она ничего не стоила. Во-вторых, царь Нумидии лично убедился в бессмысленности мирных переговоров с пунийцами. В-третьих, Сципион получил из Рима известие о том, что умер его главный недруг Квинт Фабий Максим Кунктатор (Liv. XXX. 26). Старый воин пользовался в Сенате огромным уважением, современники считали его спасителем государства в страшные годы нашествия Ганнибала. В лице Фабия противники Сципиона лишились признанного лидера, руки у полководца были развязаны, и он решил активизировать свои действия.

Как это ни покажется странным, но информация Тита Ливия и Полибия о событиях, предшествовавших битве при Заме, радикально отличается. Согласно тексту Полибия, карфагеняне нарушили мирный договор с Римом сразу же после высадки в Африке армии Ганнибала (XV.15.1–2). На данный факт обратил внимание и Евтропий: «Между тем с прибытием Ганнибала в Африку мир был нарушен, и африканцы совершили много враждебных [действий]» (Eut. III. 22). Тит Ливий излагает ход событий иначе: в его изложении карфагеняне захватывают транспортные суда римлян ДО прибытия Ганнибала из Италии. При этом нарушается не мирный договор, а перемирие: «преступления, несомненно нарушавшие перемирие, следовали одно за другим» (Liv. XXX. 25). Ливий несколько раз подчеркнет, что было заключено именно перемирие, а не мир. Согласно Аппиану, нападение на транспорты произошло после высадки в Африке армии Ганнибала, во время переговоров в Риме карфагенской делегации с сенаторами о заключении мирного договора (App. Lib. 32–35). На мой взгляд, ближе к истине свидетельство Тита Ливия: он имел доступ в государственные архивы и мог ознакомиться с необходимыми документами. Мало того, в отличие от историка греческого, римский историк не был связан с домом Сципионов, ему не было нужды выставлять Публия Корнелия в лучшем свете, чем других полководцев республики. Как справедливо заметил И. Ш. Шифман, сенаторы, в отличие от Сципиона, раскусили хитрость карфагенян, вступивших в мирные переговоры с целью выиграть время и перебросить армию Ганнибала из Италии в Африку[26].

Боевые действия в первой половине 202 г. до н. э. освещены очень скупо. В этом плане интересно свидетельство Фронтина, который оставил краткий рассказ об одном из эпизодов африканской кампании 202 г. до н. э.: «Расчет диктовал Сципиону, после возвращения Ганнибала в Африку, необходимость покорить ряд городов, занятых сильными гарнизонами противной стороны. Он стал время от времени подсылать какой-нибудь отряд для нападения; напоследок он являлся сам, как бы для разграбления, но, притворившись, что испугался, отходил назад. Ганнибал решил, что Сципион на самом деле напуган. Стянув отовсюду гарнизоны, он пустился последовать его, как бы собираясь дать генеральное сражение. Сципион таким путем добился цели: города лишились защитников, и он через Масиниссу и нумидийцев захватил их» (Strat. III. VI. 1). Возможно, в своем рассказе Полибий подразумевал эти же события: «Публий позаботился оградить флот от всякой опасности, начальником и заместителем своим поставил Бебия, а сам пошел на города, причем не под защиту принимал их, как покоряющиеся добровольно, но брал силою и обращал жителей в рабство, дабы показать, насколько раздражен он против врагов после вероломства карфагенян» (XV.3). Несмотря на то что об этих событиях не упоминают ни Ливий, ни Аппиан, у нас нет оснований отвергать информацию Фронтина. Малая война шла с переменным успехом, инициатива быстро переходила от одной стороны к другой, но в итоге преимущество осталось за Сципионом. Принадлежавшие Карфагену земли подверглись страшному опустошению, что вызвало очередной взрыв недовольства в городе. Произошло то, чего так настойчиво добивался Публий Корнелий: «При виде разоренных городов карфагеняне послали просить Ганнибала не медлить более, идти навстречу неприятелю и кончить войну одним сражением» (Polyb. XV. 5). Время решительного столкновения неумолимо приближалось: «не только в Италии и Ливии, но даже в Иберии, Сицилии и Сардинии все было возбуждено и с напряжением ожидало событий» (Polyb. XV. 3). Ситуация накалилась до предела.

Неожиданно из Рима прибыл Гай Лелий, причем не один, а вместе с карфагенскими послами, которых сенаторы выставили из города. В итоге вся делегация в полном составе оказалась в руках Сципиона, однако командующий поступил не так, как ожидали легионеры, легаты и трибуны. Публий Корнелий любил делать на публике красивые жесты, данный случай тоже не стал исключением. Припомнив пунийцам их несправедливости, он заявил, что «карфагеняне нарушили не только перемирие, но и право народов, защищающее послов, он, однако, не сделает ничего недостойного римских обычаев и собственных его правил» (Liv. XXX. 25). Если бы посланцы представляли для Сципиона хоть какую-либо ценность, он бы никогда не выпустил их из лагеря. Но поскольку толку от них никакого не было, полководец отправил их в Карфаген, лишний раз продемонстрировав моральное преимущество римлян над противником.

Все это время полководцы враждующих армий занимались накоплением сил в преддверии генерального сражения. Перезимовав в окрестностях Малого Лептиса, карфагенский командующий перебросил армию в город Гадрумет, располагавшийся севернее. Как пишет Полибий, «Ганнибал, ощущая недостаток в коннице, обратился к некоему нумидийцу Тихею, другу Софака, конница которого почиталась наилучшею в Ливии, с просьбою о присылке ему вспомогательного войска и о содействии в столь трудных обстоятельствах. Тихей хорошо понимал, что в случае победы карфагенян власть может оставаться за ним по-прежнему; напротив, в случае торжества римлян властолюбие Масиниссы угрожает самой жизни его. Поэтому Тихей внял просьбе Ганнибала и явился к нему с двумя тысячами конницы» (Polyb. XV. 3). Свидетельство Аппиана противоречит как рассказу Полибия, так и информации Тита Ливия. По мнению александрийского историка, Ганнибал «привлек к дружбе царя номадов, называемых ареакидами. Четыре же тысячи всадников, которые явились к нему в качестве перебежчиков и которые, будучи подчинены некогда Сифаксу, оказались теперь под властью Масиниссы, он, заподозрив в предательстве, велел перебить, а коней роздал войску. Прибыл к нему и другой царек Месотил с тысячью всадников, и Вермина, второй сын Сифакса, правивший еще над большей частью отцовского царства» (App. Lib. 33). В данном сообщении все поставлено с ног на голову. Во-первых, не верится, что Ганнибал приказал перебить 4000 нумидийских наездников в тот момент, когда сильно нуждался в коннице, лишь на основании неких подозрений. То, что эти воины некогда служили Сифаксу, а затем оказались в подчинении Масиниссы, не значило ровным счетом ничего. Нумидия бурлила, как кипящий котел, в стране продолжалась борьба за власть, и многие из тех, кто после пленения Сифакса был вынужден склониться перед Масиниссой, теперь с оружием в руках выступали против римского ставленника. Другой вопрос заключается в том, кого Ганнибал посадил бы на нумидийских лошадей, оставшихся без всадников. Карфагенских ополченцев? Или лигурийцев из армии Магона? На мой взгляд, информация Аппиана действительности не соответствует.