Битва за Карфаген

Еще один интересный момент. Аппиан пишет, что сын Сифакса Вермина прибыл в лагерь Ганнибала вместе с отрядом всадников. Однако Тит Ливий свидетельствует, что Вермина не успел привести своих людей на помощь карфагенянам и был разбит уже после битвы при Заме. Историк называет даже точную дату этого события – «в первый день Сатурналий», т. е. 17 декабря (Liv. XXX. 36). Сообщение Ливия гораздо логичнее и лучше вписывается в общую картину событий. Поэтому я буду исходить из того, что в битве при Заме Ганнибал располагал 2000 отрядом конных нумидийцев под командованием Тихея. В конце 202 г. до н. э. в Рим прибыли послы от союзных греческих городов с жалобами на македонского царя. Они сообщили тревожную весть: «говорят, будто четыре тысячи солдат под командой Сопатра переправились в Африку на помощь карфагенянам; с ними отправлена и большая сумма денег» (Liv. XXX. 26). Ганнибал с каждым днем усиливался, ходили слухи, что ему на помощь с большим войском выступил Вермина.

Посмотрим, как обстояли дела с подкреплениями у римлян. Как это ни покажется парадоксальным, но в какой-то момент армия Сципиона оказалась ослаблена. Дело в том, что полководец не просто отпустил Масиниссу на войну с Верминой, а дал ему в подкрепление большой отряд из римской пехоты и конницы (Polyb. XV. 4). И теперь в преддверии генерального сражения Сципион отчаянно призвал своего союзника вернуться. Нумидийский царь не стал задерживаться, он не только вернул Публию Корнелию его войска, но и привел значительные подкрепления: «прибыл Масинисса с пехотой в шесть тысяч человек и конницей в четыре» (Liv. XXX. 29). После этого римский полководец почувствовал себя настолько уверенно, что был готов встретиться с противником на поле битвы.

Все это время Ганнибал регулярно выслушивал от соотечественников жалобы на разорение, которое им приносят боевые действия в окрестностях столицы. Правительство настаивало, чтобы полководец выступил против римлян и как можно быстрее закончил войну генеральным сражением. Ганнибал, раздраженный назойливыми советами, грубо заявил: «Пускай карфагеняне занимаются всеми делами, но не касаются этого, ибо момент для битвы он выберет сам» (Polyb. XV. 5). Несколько дней полководец выжидал, продолжая заниматься обучением войск, затем покинул Гадрумет и во главе армии выступил к городу Зама. Здесь произошло событие, наглядно продемонстрировавшее непоколебимую уверенность Сципиона в грядущей победе.

Желая узнать как можно больше сведений о противнике, Ганнибал отправил к неприятельскому лагерю трех лазутчиков. Однако римские дозорные оказались на высоте и сумели захватить шпионов в плен. Когда карфагенские разведчики, изрядно помятые легионерами, предстали перед римским полководцем, Сципион в очередной раз удивил свое окружение. Он приказал провести вражеских соглядатаев через римский лагерь и все им показать, ничего не утаивая. В сопровождении военного трибуна пунийцы отправились изучать римское расположение. И надо же было такому случиться, что именно в этот день в лагерь вернулся Масинисса (Liv. XXX. 29)! На глазах пораженных шпионов тысячи африканских всадников и пехотинцев выстроились перед лагерными укреплениями в ожидании прибытия римского командующего.

Трибун ответственно подошел к поручению Сципиона, провел пунийцев по всему лагерю, после чего привел их обратно в палатку полководца. Публий Корнелий был сама любезность, расспросил шпионов, все ли они увидели, что хотели, и не утаил ли от них проводник чего-либо. Поскольку карфагеняне выразили полное удовлетворение, Сципион распорядился дать им на дорогу денег, провожатых и отправить к Ганнибалу (Polyb. XV.5). Чтобы они поведали своему командиру о том, что здесь увидели.

Римский полководец знал, что делал, когда в очередной раз ярко сыграл на публику. Он был уверен, что когда Ганнибалу его горе-шпионы обо всем доложат, то противник почувствует неуверенность в своих силах. А именно этого Сципион и добивался. Пусть сын Гамилькара знает, что он его не только не боится, но и презирает. Пусть карфагенянин не рискует больше жизнями своих людей ради добычи сведений о противнике, Публию Корнелию незачем скрывать свою силу, он и так все покажет пунийцам. Римляне приглашают Ганнибала сразиться в открытом бою. Возможно, все это было блестящей импровизацией Сципиона, хотя не исключено, что он просто вспомнил рассказ Геродота о том, как поступил персидский царь Ксеркс, с греческими лазутчиками. Но, как бы там ни было, своей цели римский полководец достиг.

Реакция Ганнибала была именно такой, какой и ожидал Публий Корнелий: «больше всего его поразила самоуверенность врага, конечно, небезосновательная» (Liv. XXX. 29). В очередной раз, тщательно взвесив все шансы на успех, карфагенский полководец пришел к выводу, что не может быть уверен в безоговорочной победе над врагом. Эти сомнения привели Ганнибала к тому, что он решился встретиться со Сципионом и обсудить с ним условия заключения мирного соглашения. Карфагенский полководец исходил из того, что «непобежденный, прося о мире, может добиться лучших условий, чем побежденный» (Liv. XXX. 29). Все это свидетельствует только об одном – надежды Ганнибала на победу стремительно развеивались, как дым на ветру. Отправив в лагерь Сципиона гонца с предложением о личной встрече, полководец с нетерпением ждал ответа.

Публий Корнелий понимал всю сложность положения, в котором оказался Ганнибал, но от встречи отказываться не стал, ему было интересно лично встретиться с легендарным военачальником. При этом Сципион не исключал, что сумеет договориться с пунийским командующим и заключить выгодный для Рима мир. Все зависело от того, на какие условия готов согласиться Ганнибал. В любом случае римлянин ничего не терял. Поэтому он не стал отказываться от переговоров и лишь уведомил карфагенского полководца, что время и место встречи выберет сам. После этого Сципион отвел легионы к городу Нарагаре, где и расположился лагерем. Как пишет Полибий, здесь была очень выгодная позиция, достать воду можно было на расстоянии выстрела из лука от лагерных укреплений (XV. 5). Вскоре подошла армия Ганнибала и расположилась на холме в четырех милях от укреплений римлян (Liv. XXX. 29). Место было очень удобное, за одним исключением – солдатам было далеко ходить за водой.

На следующий день Ганнибал и Сципион в сопровождении небольших отрядов встретились на ровном и открытом месте между двумя лагерями. Оставив позади охрану и взяв с собой только переводчиков, они направили коней навстречу друг другу. Два лучших полководца эпохи встретились. Некоторое время они внимательно разглядывали друг друга, словно пытаясь понять, что замышляет противник. Молчание затягивалось, но поскольку именно Ганнибал просил о встрече, то ему пришлось заговорить первым. Пуниец был краток: «Условия мира предписывает не тот, кто просит о нем, а тот, кто его дает, но, может быть, мы достойны сами определить себе кару. Мы не возражаем, если земли, за которые мы воевали, будут вашими: Сицилия, Сардиния, Испания, острова, сколько их есть между Италией и Африкой. Африкой карфагеняне ограничатся, а вас, коль скоро воля богов такова, мы готовы видеть правителями державы, распространившейся далеко за пределы вашей земли. Не отрицаю: мы только что не вполне искренне просили о мире, не вполне честно ждали его, поэтому нет у вас веры в пунийскую честность. Знай, Сципион, что для честного соблюдения мирного договора вовсе не безразлично, через кого этот мир был испрошен. Ваши сенаторы, как я слышу, отказались говорить о мире с нашим посольством, сочтя послов людьми незначительными. Я, Ганнибал, прошу мира; я не просил бы его, если бы не считал полезным, и по этой же самой причине я буду его соблюдать. Взявшись вести войну, я, пока боги не позавидовали мне, вел ее так, что никто не был мной недоволен. И я постараюсь, чтобы никто не досадовал на мир, заключенный мною» (Liv. XXX. 30). Пока переводчик передавал слова карфагенянина, Ганнибал пристально смотрел на Сципиона.

Публий Корнелий не торопясь обдумывал ответ, похлопывая коня ладонью по крепкой шее. Затем произнес: «От меня, Ганнибал, не укрылось, что именно в расчете на твое прибытие карфагеняне не соблюли перемирие и погубили надежду на мир. И ты, конечно, отпираться не станешь: из прежних условий мира ты исключил все, кроме только того, что и так уже давно зависит только от нас. Ты, конечно, желаешь, чтобы твои сограждане ощутили, какое бремя ты снял с их плеч, но моя забота – иная: не допустить, чтобы вероломство было вознаграждено исключением из договора условий, уже было согласованных. И прежних условий вы не достойны, а хотите даже выгадать на недобросовестности!.. А теперь, когда я, несмотря на все твои уловки и увертки, чуть не силой вытащил тебя в Африку, меня ничто ни к чему не обязывает. И если к прежним условиям, на которых можно было, как тогда казалось, договориться о мире, теперь добавить какую-нибудь пеню за грузовые суда, захваченные во время перемирия, и за оскорбление послов, то у меня будет о чем доложить совету. Ну а если даже и те условия кажутся вам тяжелыми, готовьтесь к войне, ибо вы не в силах переносить мир» (Liv. XXX. 31). Ганнибал внимательно выслушал переводчика и отрицательно покачал головой. Сципион в ответ усмехнулся, развернул коня и направился в сторону римского лагеря. Время разговоров закончилось, теперь спор должны были решить мечи.

* * *

В изложении Аппиана встреча двух полководцев выглядела следующим образом: «Ганнибал решил еще раз сойтись для переговоров со Сципионом и, сойдясь, стал говорить, что карфагеняне вознегодовали на прежний мир из-за денег, и если это устранить, а римляне сочли бы достаточным владеть только Сицилией, Иберией и островами, над которыми они властвуют, то соглашение будет твердым. Сципион ему ответил: “Много выгоды будет у Ганнибала за бегство из Италии, если он получит от Сципиона согласие на это”. И. запретил еще раз посылать к нему послов. После взаимных угроз они отправились каждый в свой лагерь» (Lib. 39). Определенные отличия от текстов Тита Ливия и Полибия присутствуют, но суть рассказа от этого не меняется. Переговоры закончились полным провалом.

Согласно информации Полибия и Тита Ливия, во время личной встречи Ганнибал и Сципион произносят длинные речи, причем у римского историка они простроены по всем правилам ораторского искусства, что вряд ли имело место быть в действительности. Тем не менее, за многословной риторикой скрываются реальные предложения Ганнибала и жесткий ответ Публия Корнелия.

Подходы к описанию переговоров между двумя полководцами у римского и греческого историков совершенно разные. Если у Ливия Сципион настаивает на ужесточении условий старого договора, то в изложении Полибия он требует безоговорочной капитуляции: «Каково же заключение моей речи? Вам остается или отдать себя и отечество ваше на наше благоусмотрение, или победить нас на поле сражения» (Polyb. XV. 8). В данном случае я вновь отдам предпочтение информации Тита Ливия, поскольку Сципиону необходимо было как можно быстрее закончить войну. Пока ему на смену не прислали нового командующего африканскими легионами. Уже только поэтому Публий Корнелий не стал бы выдвигать для Ганнибала заранее неприемлемые условия, это совершенно не входило в планы римлянина. Если бы полководцам удалось прийти к соглашению, то Сципион оставался в истории Рима как человек, победоносно завершивший войну с Карфагеном. Он не мог не понимать, какие риски таит в себе битва с таким страшным противником, как Ганнибал. И как только представилась возможность избежать сражения и решить дело миром, Публий за нее ухватился. В изложении Полибия Сципион озабочен исключительно благом Рима, в рассказе Тита Ливия он действует как человек, ставивший превыше всего собственные интересы. Как оно и было в действительности. Но если со Сципионом все понятно, то позиция Ганнибала вызывает определенные вопросы.

Предположим, дела обстояли так, как описал Полибий. В этом случае отказ карфагенского полководца от переговоров вполне объясним. Потому что требование Сципиона «отдать себя и отечество ваше на наше благоусмотрение», подразумевало следующее: «У римлян было старинным правилом: народ, с которым не было ни скрепленного договором союза, ни дружбы на равных условиях, считать сдавшимся и замиренным, только когда он выдаст все божеское и человеческое, пришлет заложников, отдаст оружие и когда по его городам поставят римские гарнизоны» (Liv. XXVII. 34). При таком раскладе у Ганнибала просто не было других вариантов, кроме как попытать счастья в генеральном сражении.

Если же придерживаться версии Тита Ливия, то ситуация выглядит иначе. Сципион действительно предлагает весьма умеренные условия мира, добавляя к прежним договоренностям лишь денежную пеню за оскорбление послов и захваченные суда. Требование вполне справедливое, и Ганнибал не может этого не понимать. Он знает, насколько уверен в себе и силен противник, знает, насколько истощен войной Карфаген, тем не менее, поступает вопреки здравому смыслу и отказывается от переговоров. Почему?

На полководца оказывали давление правительство, олигархия и зажиточные слои карфагенян, сильно пострадавшие от длительной войны. Простой народ тоже был недоволен затянувшимися боевыми действиями. На данный факт указывал Полибий: «При виде разоренных городов карфагеняне послали просить Ганнибала не медлить более, идти навстречу неприятелю и кончить войну одним сражением» (Polyb. XV. 5). Об этом же писал и Аппиан: «Карфагеняне приказали Ганнибалу прервать перемирие, воевать со Сципионом и ввиду недостатка продовольствия возможно скорее решить войну сражением» (Lib. 39). Полководец находился под сильнейшим прессингом и, возможно, в какой-то момент просто был вынужден пойти на поводу у соотечественников.

Еще один момент. Ганнибал считал себя великим полководцем, с которым связывались последние надежды соотечественников. В надежде на прибытие его армии они разорвали перемирие с римлянами, решили продолжать войну, и поэтому военачальник просто не мог заключить мир, условия которого были бы тяжелее предыдущих договоренностей. Его амбиции были слишком велики, чтобы пойти на это. Могло быть и так.

Вернувшись с переговоров, Ганнибал собрал большой военный совет, на котором присутствовали все командиры высшего и среднего звена карфагенской армии. Был среди них и македонский военачальник Сопатр. Сначала полководец изложил свой план на предстоящую битву, после чего поинтересовался мнением подчиненных – есть ли у них какие-либо возражения. Большинство согласились с мнением командующего, лишь некоторые военачальники возражали против расположения элефантерии перед боевой линией карфагенской армии. Они резонно указывали, что слоны еще недостаточно обучены и плохо слушаются погонщиков, что гораздо лучше будет вывести животных в резерв или сосредоточить на одном из флангов для прикрытия кавалерии. Однако Ганнибал решительно отмел все замечания. Он заявил, что хочет слонами проломить вражеский строй и только после этого ввести в бой тяжеловооруженную пехоту. Другие командиры советовали в битву не вступать и дождаться Вермину, поскольку было достоверно известно, что нумидиец ведет на помощь Ганнибалу многочисленную конницу. Осознав, что полководца не переубедить, командиры сняли свои возражения. После чего Ганнибал объявил о закрытии совещания и распустил военачальников.

Грядущий день должен был решить не только судьбу Западного Средиземноморья, но и всей Ойкумены.

17. Битва при Заме. (декабрь 202 г. до н. э.)

Тусклое зимнее солнце медленно поднялось над линией горизонта, низко нависшее небо затянула серая пелена. Из карфагенского лагеря выдвигались многотысячные колонны пехоты, слышались пение труб и бой барабанов, ржание коней и рев боевых слонов. Армия Ганнибала разворачивалась в боевой порядок, на противоположном конце равнины выстраивались легионы Сципиона. Карфагенский полководец остановил коня около лагерных ворот, чтобы поторопить замешкавшиеся на выходе войска. Мимо маршировала фалангархия[27] Сопатра. Македонский военачальник гарцевал на черном жеребце впереди колонны, несколько тысяч фалангитов дружно выбивали ногами серую дорожную пыль. Ганнибал высоко вскинул руку в приветствии, сариссофоры в ответ разразились восторженными криками.

Карфагенская армия выстраивалась в три линии. Впереди стояли воины из армии Магона – галлы, лигурийцы, балеарцы, усиленные отрядами мавров и наемников, их общая численность достигала 12 000 человек (Polyb. XV. 11). Во второй линии боевого построения стояли карфагеняне, ливийцы и македоняне. На этих людей Ганнибал возлагал особы надежды, он был уверен, что они сумеют остановить натиск легионов. Многие из карфагенян и ливийцев служили под командованием Гасдрубала, сына Гискона, поэтому были хорошо обучены и вооружены. В третьей линии стояли прибывшие из Италии ветераны армии Ганнибала, среди которых было немало воинов с Бруттийского полуострова. Облаченные в римские доспехи и обладавшие огромным военным опытом, эти люди хорошо знали только одно ремесло – искусство убивать. Их боевой дух был необычайно высок, храбрость безгранична. Никто не мог противостоять этим бойцам на поле боя: именно они, по замыслу Ганнибала, должны были переломить исход битвы в его пользу. На правом фланге боевых порядков полководец поставил карфагенскую конницу, на левом крыле – 2000 нумидийских всадников под командованием Тихея. Перед фронтом армии выстроилась элефантерия из 80 боевых слонов. После того как войска расположились на позициях, Ганнибал созвал командиров и приказал каждому из них обратиться к подчиненным на их родном языке.

Сам полководец отправился к ветеранам итальянской кампании. Осадив коня перед строем солдат, он стал перечислять все победы, которые они одержали на вражеской земле. Вспомнил Треббию, Тразименское озеро и Канны. Назвал имена погибших вражеских полководцев и количество убитых римлян. Чтобы достигнуть большего эффекта, Ганнибал указал рукой в сторону вражеской армии и сказал, что сегодня врагов гораздо меньше, чем было раньше. Что это либо потомки тех, кого его храбрые воины убили в Италии, либо те, кто бежал с поля боя и чудом спасся от ярости солдат Ганнибала. Но в этот день им не удастся избежать смерти: мечи ветеранов довершат в Африке то, что не успели доделать в Италии.

Пехотинцы, опираясь на копья и облокотившись на большие римские щиты, затаив дыхание слушали своего полководца, постепенно проникаясь уверенностью в окончательной победе над врагом. В это же время остальные военачальники похожими речами поднимали боевой дух своих воинов. Галлам напомнили обо всех бедах, что их племя претерпело от римлян, лигурийцам пообещали плодородные земли на севере Италии, которые в случае победы будут отвоеваны у сыновей волчицы. Нумидийцев и мавров припугнули Масиниссой: в случае захвата Нумидиии, он будет сводить счеты с теми, кто посмел поднять против него оружие. Наемникам за счет захваченной добычи пообещали значительно увеличить жалование (Liv. XXX. 33). Сопатр вспомнил об Александре Великом, под чьим командованием македоняне завоевали половину обитаемого мира. Пусть стоявшие сегодня в строю воины не посрамят славы своих дедов! Что касается карфагенян, то они знали, за что сражаются, – за свои дома, за жен, детей и матерей. За Картхадашт. Когда все слова были сказаны, командиры разошлись по своим подразделениям.

Расположил войска и Сципион. Перед строем легионеров встали легковооруженные воины, им надлежало встретить атаку элефантерии. Легионы выстроились в классическом римском боевом порядке, в три линии – гастаты, принципы, триарии. Единственное отличие заключалось в том, что, вместо расположения в шахматном порядке, манипулы стояли в затылок друг другу. Между рядами манипул были оставлены широкие проходы, куда следовало отступить легковооруженным воинам. Здесь они должны были отражать атаку слонов, затем укрыться в шеренгах тяжеловооруженной пехоты либо уйти в тыл, оставив проходы свободными. Как только в них войдет элефантерия, легионеры с двух сторон забросают ее копьями и обратят в бегство.

На правом фланге стояли нумидийцы Масиниссы, на левом – италийская кавалерия Гая Лелия. Закончив построение, Сципион обратился к воинам с краткой речью, всячески превознося собственные подвиги и принижая деяния врага. Объезжая строй, полководец произнес столь любезные сердцу простых солдат слова: «Конец войне и ее тяготам… близок; добыча карфагенская в их руках; вот-вот вернутся они домой – в отечество, к родителям, детям, женам, богам-пенатам!» (Liv. XXX. 32). Легионеры ответили громовым боевым кличем, слышным на противоположном конце равнины. После этого армии начали сближение.

Бой начали нумидийцы. Всадники Тихея вихрем налетели на конных воинов Масиниссы, забросали их дротиками, развернули лошадей и помчались назад. Масилии бросились следом, однако Тихей неожиданно остановил конницу и вновь повел своих людей в атаку. Воздух загудел от множества метательных копий, брошенных всадниками друг в друга. Заржали раненые лошади, упали на землю первые убитые и раненые воины. Несколько раз противники сходились и расходились в скоротечных схватках, после чего вернулись на исходные позиции. Бой затих, лишь несколько десятков лошадей, потерявших всадников, носились по равнине между двумя армиями.

Ганнибал приказал трубить атаку, в битву вступила элефантерия. Покачивая на спинах деревянными башнями со стрелками, боевые слоны двинулись на строй легионов. Лучники и метатели дротиков поражали римлян метательными снарядами, погонщики гнали животных прямо на плотные ряды легионеров. Чтобы поднять боевой дух своих людей, Сципион приказал трубить в трубы и рожки. Эффект от произведенного шума превзошел все ожидания. Несколько слонов испугались, перестали слушаться погонщиков и побежали на левый фланг карфагенской армии, где Тихей собирался повести конницу в новую атаку. Перепуганные животные с разбега врезались в ряды нумидийских всадников и привели их в полное расстройство. Несколько наездников вместе с лошадьми были затоптаны насмерть, остальные в панике подались назад и стали расступаться в разные стороны, пропуская серых исполинов сквозь боевые порядки.

Масинисса блестяще воспользовался возникшей неразберихой в рядах противника, вскинул руку с копьем, прокричал боевой клич и повел кавалерию на врага. Масилии с ходу опрокинули нумидийцев Тихея и погнали их с поля битвы, противник оказался полностью дезорганизован и не смог оказать серьезное сопротивление. Ганнибалу не было видно, что происходит на левом фланге его армии, поэтому он отправил одного из телохранителей разобраться в происходящем на этом участке битвы.

В это время элефантерия атаковала римских легковооруженных воинов. Разъяренные животные топтали велитов ногами, пронзали бивнями, множество римлян погибли от стрел и дротиков сидевших в башнях стрелков. Легковооруженные пехотинцы отчаянно защищались, метко бросали короткие копья в слонов и погонщиков, но не устояли перед натиском серых исполинов и были вынуждены отступить под прикрытие легионов. Слоны устремились за ними и оказались в проходах между манипулами. Раздались команды центурионов, град пилумов обрушился на элефантерию, рев раненых зверей и крики убиваемых погонщиков перекрыли грохот сражения. Истекающие кровью животные повернули назад и через проходы в боевых порядках римлян побежали прочь от легионеров. В этот раз слоны устремились на правый фланг армии Ганнибала и растоптали карфагенскую конницу. Тщетно полководец пытался перестроить своих всадников и вывести их из-под удара взбесившихся зверей, его команд уже никто не слушал. Увидев, что вражеская конница смята собственной элефантерией, Гай Лелий во главе союзной италийской кавалерии атаковал противника. Италики врубились в ряды карфагенян и наголову разгромили всадников Ганнибала. Пунийцы обратились в беспорядочное бегство, всадники Лелия устремились за ними в погоню. Сражение еще толком не началось, а Ганнибал уже лишился конницы на обоих флангах. Но и Сципион не мог воспользоваться своим преимуществом. Только густые клубы пыли отмечали путь италиков и нумидийцев Масиниссы, преследующих спасающегося бегством противника. Такого начала битвы не ожидали ни Ганнибал, ни Публий Корнелий. К тому моменту, когда кавалерия покинула поле сражения, в бой вступила тяжеловооруженная пехота.

Как только истекающие кровью слоны побежали на правый фланг пунийцев, вперед пошли две первые линии армии Ганнибала, лишь итальянские ветераны остались на месте, охраняя тыл карфагенян. Неизвестно, по какой причине вторая линия боевого построения остановилась, только солдаты армии Магона и мавры продолжили движение. Навстречу им с обнаженными мечами в руках пошли гастаты. Когда противники сблизились, легионеры громыхнули клинками о щиты и бросились вперед. Воины Магона бились храбро, множество римлян были ранены и убиты в рукопашной схватке. Галлы и лигурийцы искусно владели мечами, в схватках один на один они имели явное преимущество перед легионерами. Но гастаты наступали сплошной стеной, тесно прикрывшись большими щитами, задние ряды напирали на передние, и постепенно легионеры начали продавливать боевые порядки противника. Отбиваясь от наседавших врагов, не получая поддержки от второй линии, мавры, кельты, лигурийцы и балеарцы стали медленно отходить.

Военачальник Сопатр, стоявший со своими македонянами в одном строю с ливийцами и карфагенянами, внимательно наблюдал за сражением передовых частей и с минуты на минуту ждал сигнала выдвигаться на помощь наемникам. Однако команды идти вперед не было, и вскоре Сопатр перестал понимать, что происходит. Фалангиты, воткнув сариссы в землю, переминались с ноги на ногу, обсуждали ситуацию на поле боя и все чаще поглядывали на хилиарха. Сопатр, заложив руки за спину, медленно прохаживался вдоль строя, с тревогой всматриваясь в сторону битвы, которая неумолимо приближалась ко второй линии боевого порядка карфагенян. Уже были хорошо видны наступавшие римляне, грохот сражения накатывал гигантской волной и закладывал уши, а никакой команды от Ганнибала так и не поступало. Мимо Сопатра, пошатываясь, проходили израненные галлы и лигурийцы, мавры на скрещенных копьях тащили в тыл окровавленных товарищей. Балеарские пращники несколько раз метнули свинцовые шары в сторону атакующих легионеров, после чего поспешили покинуть место сражения, пройдя сквозь ряды карфагенян и ливийцев. Им никто не препятствовал, военачальникам второй линии до балеарцев дела не было. Затем Сопатр увидел бегущего командира ливийских копейщиков и поспешил к нему навстречу. Поскольку битва вот-вот грозила захлестнуть боевые порядки второй линии, было решено приготовиться к бою и отразить как солдат Магона, так и легионеров. Командиры разошлись по своим подразделениям, взревели боевые трубы африканцев и македонян, сариссофоры взяли пики наперевес, ливийцы и карфагеняне сдвинули щиты и ощетинились копьями. Вторая линия армии Ганнибала вступила в битву.

Наемники и солдаты из армии Магона оказались зажаты между боевыми порядками римлян и своих союзников. Пока одни из них били мечами по щитам легионеров и пытались хоть ненамного задержать продвижение противника, другие решили прорваться через позиции африканцев и уйти в тыл. Потому что пройти через плотный строй фалангархии возможным не представлялось. Однако ливийцы и карфагеняне отказались пропустить сквозь свои ряды товарищей по оружию, начали отталкивать их щитами, колоть копьями, после чего между союзниками вспыхнула рукопашная схватка. Карфагенские командиры боялись, что толпы отступающих наемников, галлов и лигурийцев нарушат их боевое построение и тем самым помогут римлянам прорвать ряды второй линии. Поэтому и приказали своим воинам не щадить союзников. Не желая бесславно погибать между римлянами и африканцами, наемники устремились на фланги, только там они надеялись найти спасение. Македоняне, ливийцы и карфагеняне столкнулись с гастатами.

«Ала-ла-ла-лай» – прокричали фалангиты и вонзили длинные пики в римские щиты. Легионеры пытались обрубить мечами наконечники сарисс, но македоняне кололи их в лица и плечи, заставив отступить перед плотными рядами фаланги. Ливийские копейщики и карфагеняне уверенно держали строй, успешно отражали римские атаки и нанесли противнику большие потери. Гастаты не выдержали накала битвы, дрогнули, их ряды пришли в полное расстройство, манипулы смешались и попятились назад. Отступая, гастаты привели в замешательство напирающих сзади принципов, чем еще больше усилили сумятицу. Увидев, что атака захлебнулось, Сципион звуками труб приказал легионам отступить.

Поле битвы было завалено тысячами мертвых тел, повсюду громоздились горы разбитого снаряжения и изломанного оружия, слышались крики раненых и умирающих. Под ногами воинов хлюпала кровь, своя и вражеская. Македоняне, ливийцы и карфагеняне переводили дух, оглядывая картину чудовищного побоища, когда неожиданно появился Ганнибал. Резко осадив коня перед строем, полководец поблагодарил солдат за храбрость и сказал, что победа близка, еще один натиск, и враг будет разбит. После чего умчался в тыл. Сопатр и командиры африканской пехоты вновь собрались вместе и договорились о дальнейших действиях. Они уже обратили внимание на римские позиции, где началось какое-то движение. Все понимали: новое сражение будет еще более жарким, недаром Ганнибал дал понять своим людям, что самый страшный бой впереди.

Осознав, что центр карфагенских позиций так просто прорвать не удастся, Сципион решил изменить тактику. Одни боги ведали, где в это время находились Гай Лелий и Масинисса со своей кавалерией, поэтому главную ставку полководцу пришлось делать на тяжеловооруженную пехоту. Гастаты перестроились и выравняли ряды, позиции на флангах заняли принципы и триарии. Сципион решил повторить свой маневр, некогда принесший успех в битве при Илипе, и охватить фланги противника. За счет ослабления глубины боевого порядка увеличить протяженность фронта. Ганнибал внимательно наблюдал за действиями вражеского полководца. Подъехав к своим ветеранам, он объявил, что пришло их время вступить в бой и добыть победу Карфагену. Подозвав к себе командира этих отборных пехотинцев, Ганнибал приказал разделить отряд на две части, развести по флангам и разгромить противника. В том, что его ветеранам такая задача по плечу, он не сомневался ни мгновения.

Карфагенский военачальник Ганнибал Мономах[28] прославился тем, что не обсуждал приказы своего командира, а беспрекословно их выполнял. О чудовищной жесткости и нечеловеческой храбрости командира пехоты ходили легенды, его искусство владения оружием вызывало зависть как у друзей, так и у врагов. Мономах сражался под командованием Ганнибала в Иберии и Италии, именно он предложил, чтобы при переходе через Альпы солдаты в целях экономии съестных припасов питались человечиной (Polyb. IX. 24). Вот и теперь, услышав приказ своего полководца, Мономах не рассуждал. Спрыгнув с коня, он громовым голосом прокричал команду, строй ветеранов как на параде четко разделился на два отряда, один из которых возглавил Мономах, во главе другого встал его заместитель. Элита карфагенской армии быстро заняла позиции на флангах боевого порядка, Ганнибал зеркально повторил маневр Сципиона. Наступил решающий момент битвы.

Противоборствующие армии вновь начали сближаться. Резкие порывы ветра гнали по небу обрывки туч и развевали высокие султаны на шлемах бойцов, от мерного топота десятков тысяч ног содрогалась земля. Гастаты в очередной раз атаковали македонян и африканцев, принципы и триарии щит в щит сошлись с ветеранами Ганнибала. Битва сразу перешла в рукопашную, легионеры давили по всему фронту, надеясь прорвать вражеский строй, однако у них ничего не получилось. Македоняне сражались выше всяких похвал, поражая римлян сариссами, ливийцы и карфагеняне раз за разом отбрасывали гастатов назад и снова смыкали ряды.

Особенно ожесточенным сражение было на флангах, поскольку доспехи и оружие у противников были одинаковые, а выучкой они не уступали друг другу. Принципы, триарии и ветераны кололи друг друга копьями, рубили мечами, сбивали с ног ударами тяжелых щитов. Ганнибал Мономах лично вел своих людей в атаку, его пехотинцы уверенно наступали, прорубаясь сквозь плотные вражеские шеренги. Римляне отчаянно отбивались, уступать не хотел никто, судьба битвы повисла на волоске. Но в этот день удача благоволила Сципиону.

Всадники Гая Лелия и Масиниссы налетели как ураган и с тыла врубились в ряды противника. Паника словно пожар быстро распространилась по всей боевой линии армии Ганнибала. Македоняне, ливийцы и карфагеняне падали, пораженные в спину, воины стали бросать оружие и разбегаться в разные стороны. Мономах попытался развернуть задние шеренги ветеранов и отразить вражескую атаку, однако времени уже не было, и попытка не увенчалась успехом. Нумидийцы забрасывали пехоту противника дротиками, италийские всадники натиском коней сбивали неприятельских солдат на землю и разбивали единый строй на отдельные группы сражающихся спина к спине людей. Увидев, что вражеский строй дрогнул, легионеры усилили натиск, после чего фронт пунийской армии начал стремительно истончаться и разваливаться буквально на глазах. Наконец боевые порядки карфагенян рухнули, армия Ганнибала обратилась в повальное бегство. Однако битва происходила на ровной и плоской местности, поэтому лишь немногие сумели покинуть место сражения. Нумидийцы как волки мчались по равнине, избивая беглецов и захватывая в плен изнемогающих от ран и усталости воинов Карфагена.

Ганнибал молча наблюдал за разворачивающейся катастрофой. Не имея резервов, чтобы изменить ситуацию, полководец только скрипел зубами от ярости, видя, как исчезают последние шансы на победу. Наконец, осознав, что все кончено, Ганнибал, сын Гамилькара, хлестнул коня и покинул поле в сопровождении нескольких всадников. За его спиной осталась гибнущая армия, но гул сражения постепенно затихал, и вскоре лишь топот копыт нарушал воцарившуюся зловещую тишину.

* * *

Битва при Заме поставила жирную точку не только во Второй Пунической войне и борьбе за господство в Западном Средиземноморье, она решила судьбу всей Ойкумены. Правда, в тот момент об этом никто не знал. Это уже потом Полибий философски заметит: «Победителю предстояло получить власть не над Ливией только и Европой, но и над всеми прочими досель известными нам странами мира. Так вскоре и случилось» (Polyb. XV. 5). Об этом писал и Тит Ливий: «Не Африка или Италия будет наградою победы, но целый мир. Столь же велика и опасность для тех, кому в битве не повезет. И римлянам нет прибежища в этой чужой, незнакомой стране, и Карфаген, исчерпав последние силы, сразу окажется на краю гибели» (Liv. XXX. 32). Битва при Заме четко разделила эпоху на два отрезка – до и после нее.

Точная дата битвы неизвестна. В тексте Тита Ливия содержится полезная информация, которая может помочь хотя бы приблизительно определить время сражения. Когда римская армия после победы при Заме шла к Тунету, было получено известие о появлении нумидийской армии во главе с Верминой, сыном Сифакса. Сципион отправил против нового врага всю кавалерию и большой отряд тяжеловооруженной пехоты, которые нанесли нумидийцам сокрушительное поражение. Случилось это «в первый день Сатурналий» (Liv. XXX. 36), т. е. 17 декабря. Поэтому можно говорить о том, что битва при Заме произошла в начале декабря.

Разберем некоторые аспекты судьбоносного сражения. Как это не покажется странным, но указать точное место битвы возможным не представляется. Полибий пишет, что «Ганнибал с войском покинул окрестности Гадрумета и расположился лагерем близ Замы, – город, лежащий дней на пять пути к западу от Карфагена» (Polyb. XV. 5). Об этом свидетельствует и Тит Ливий (XXX. 32). В дальнейшем город назывался Зама Регия (Царская), поскольку нумидийский царь Юба, прямой потомок Масиниссы, сделал его своей столицей. О Заме Саллюстий писал, что «город этот, расположенный на равнине, был защищен не столько природой, сколько человеческим искусством, ни в чем не испытывал нужды и был богат оружием и людьми» (Jug. 57). Возможно, Ганнибал рассчитывал, что в окрестностях города сумеет обеспечить свою армию всем необходимым.

Сципион объединил легионы с отрядами Масиниссы, «снялся со стоянки и, дошедши до города Нарагары, расположился лагерем» (Polyb. XV. 5). По мнению П. Коннолли ситуация выглядела следующим образом: «Сципион двинулся к городу под названием Маргарон, идентифицировать который не представляется возможным. Ливии называет это место “Нарагара” (совр. Сиди-Юсуф на границе с Алжиром). Возможно, у Полибия название приводится в искаженном виде, однако куда более вероятно, что Ливии подменил неизвестный ему топоним на другой, знакомый… Точное место сражения неизвестно. Кромайер и Скаллард высказываются в пользу участка в 12 километрах на юго-запад от Эль-Кефа, что вполне соотносится с топографией сражения»[29].

Узнав о передвижениях армии Сципиона, Ганнибал оставил лагерь у Замы и прибыл в окрестности Нарагарры: «Ганнибал снялся с места, подошел к неприятелю стадиев на тридцать и разбил лагерь на возвышенности, которая, казалось, была удобна для этого во всех отношениях, только отстояла немного далеко от воды, так что солдаты Ганнибала сильно терпели от жажды» (Polyb. XV. 6). Позиция Сципиона была лучше, чем у его карфагенского оппонента: «Занятая под лагерь местность, удобная во всех отношениях, дозволяла иметь воду на расстоянии выстрела из лука» (Polyb. XV. 5). Данную информацию продублировал и Тит Ливий (XXX. 29). На первый взгляд, наличие воды в окрестностях лагеря было сущей мелочью, но из таких мелочей и состоит победа. А Ганнибал, судя по его дальнейшим действиям, об этом забыл. Исходя из того, что в рассказе о решающем сражении Второй Пунической войны, Полибий и Тит Ливий упоминают два города, этот бой иногда называют битвой при Заме-Нарагарре.

Рассмотрим вопрос о численности противоборствующих армий. Полибий и Ливий об этом ничего не пишут, лишь Аппиан называет конкретные данные. Согласно его подсчетам, карфагенская армия насчитывала «до пятидесяти тысяч человек и восемьдесят слонов» (Lib. 40). В дальнейшем он уточнит, что у Ганнибала было 4000 всадников (App. Lib. 41). Относительно численности пунийской кавалерии вопросов не возникает. Полибий отмечал, что Тихей привел 2000 конных нумидийцев (XV. 3), соответственно карфагенских всадников также могло быть 2000 человек. Не исключено, что это были воины из армии Гасдрубала, сына Гискона, в свое время под его командованием было до 3000 кавалеристов. А Гасдрубал, как известно, передал свою армию Ганнибалу. Поэтому цифра Аппиана в 4000 всадников представляется вполне реальной, не доверять ей нет никаких оснований.

Тогда получается, что у Ганнибала было 46 000 пехотинцев. Посмотрим, насколько это соответствовало действительности. Полибий конкретно указывает, что в первой линии боевого порядка карфагенян стояли 12 000 бойцов – галлы, лигурийцы, балеарцы, мавры (Polyb. XV. 11). За исключением мавров, это были воины из армии Магона, которая некогда насчитывала те же 12 000 воинов. Во второй линии боевого построения находились 4000 македонян (Liv. XXX. 35), отряды карфагенян и ливийцев. Судя по всему, африканцы тоже были из армии Гасдрубала, сына Гискона, численность которой Аппиан определял в 10 000 человек – «около трех тысяч всадников и восьми тысяч пехотинцев» (Lib. 24). Таким образом, можно предположить, что вторая линия карфагенской армии в битве при Заме состояла из 12 000 человек. Итого имеем 24 000 бойцов. Ответить на вопрос, сколько солдат привел Ганнибал в Африку, возможным не представляется. С учетом того, что часть своей армии полководец оставил в Италии, под его командованием могли быть 15 000—20 000 ветеранов, не больше. Вероятнее всего, в битве при Заме общая численность карфагенской армии была от 39 000 до 44 000 человек. Но это лишь мое предположение.

Аппиан приводит данные и по римской армии: «У Сципиона же было около двадцати трех тысяч пехотинцев, а всадников из италийцев и римлян – тысяча пятьсот. Вместе с ним сражался и Масинисса со многими всадниками-номадами, и другой царек Дакама с шестьюстами всадников» (Lib. 41). Казалось, все ясно и понятно, но не тут-то было! То ли Аппиан забыл о том, что писал несколькими строчками раньше, то ли ему в руки попался другой источник, но александрийский историк сообщает читателям, что под командованием Сципиона было «две тысячи и триста италийцев, которых он сам вооружил в Сицилии» (App. Lib. 41). Возникает закономерный вопрос: какой информации относительно италийских кавалеристов верить? На мой субъективный взгляд, ближе к истине все-таки вторая цифра. Согласно тексту Полибия, Масинисса привел на помощь своему римскому союзнику 4000 всадников и 6000 пеших воинов (XV.5). Поэтому можно допустить, что армия Сципиона насчитывала 29 000 пехоты и 6900 конницы. Соответственно, у Ганнибала было значительное превосходство в пехоте, у Публия Корнелия – небольшое преимущество в кавалерии. Но в сложившейся ситуации это могло не иметь решающего значения, поскольку карфагеняне располагали большим количеством боевых слонов, которых у римлян не было. Поэтому можно говорить о том, что в предстоящей битве шансы противников были равны. Все зависело от того, насколько грамотно полководцы используют те силы, которые были в их распоряжении. И здесь мы вплотную подходим к вопросу о том, все ли сделал Ганнибал для достижения победы.

На первый взгляд, здесь все ясно, поскольку Полибий дает четкий и недвусмысленный ответ о действиях карфагенского полководца: «Во время битвы он сделал все так, как только может и обязан делать доблестный вождь, искушенный во многих битвах» (XV. 15). Греческому историку вторит историк римский: «И сам Сципион, и все знатоки военного дела воздали ему должное за исключительное умение, с каким он в тот день построил свое войско» (Liv. XXX. 35). Или: «Он покинул поле сражения лишь после того, как все возможное было испытано и до боя, и после боя» (Liv. XXX. 35). По мнению Павла Орозия, Ганнибал, «испробовал все и до сражения, и в ходе него» (IV. 19. 3). Луций Анней Флор ссылается на оценку действий противника самими полководцами: «Из признания обоих известно, что нельзя было лучше построить войско и невозможно было более жестоко сражаться. Это сказано Сципионом о Ганнибаловом войске, Ганнибалом – о Сципионовом» (I. XXII. 60). Впоследствии некоторые исследователи отказались от устоявшихся стереотипов. Внимательно изучив текст Полибия, П. Коннолли сделал весьма интересное наблюдение: «Стратегию Ганнибала автор никак не объясняет. Гениальный ум, обеспечивший победу при Каннах, в рассказе Полибия ничем себя не проявляет. Неужто битва протекала настолько просто и Ганнибал себя исчерпал?»[30] Еще более жестко высказался Ш. Ж. Пикар: «Из всех великих битв Ганнибала эта была самая бездарная»[31]. Я полностью согласен с мнением французского исследователя.

Обратим внимание, что ставшее притчей в языцех утверждение о том, что Ганнибал потерпел поражение из-за превосходства противника в коннице, не совсем соответствует действительности. Дело в том, что Вермина, сын Сифакса, вел на помощь карфагенянам сильное войско, как свидетельствует Тит Ливий, «конницы у него больше, чем пехоты» (XXX. 26). Что мешало Ганнибалу дождаться этой помощи? Ответов может быть только два: либо карфагенский полководец об этом не знал, но тогда грош ему цена как стратегу, либо знал, но не предпринял никаких усилий, чтобы объединить свою армию с войском Вермины. Ганнибал всегда славился искусством совершать неожиданные для врага маневры и обходы, но в этот раз он палец о палец не ударил, чтобы обойти армию Сципиона и уйти на соединение с отрядами союзника. Неужели был настолько уверен в своих силах, что решил обойтись без дополнительной поддержки нумидийской конницы? Или пошел на поводу у правительства и поспешил с генеральным сражением? Ответа нет, но все случившееся характеризует Ганнибала как полководца не с самой лучшей стороны.

Расположение войск. Разберем построение армии Ганнибала: «Впереди всего войска Ганнибал поставил слонов, числом больше восьмидесяти, за ними отвел место наемникам, коих насчитывалось до двенадцати тысяч: это были лигистины, кельты, балеаряне, мавры. За наемниками выстроены были туземцы ливияне и карфагеняне, а последними стояли войска, прибывшие вместе с Ганнибалом из Италии, на расстоянии стадия с лишним от передних рядов. Фланги Ганнибал обезопасил с помощью конницы, на левом крыле поставив союзных нумидян, а на правом – карфагенскую конницу» (Polyb. XV. 11).

Аналогичную информацию приводит Тит Ливий: «Ганнибал, рассчитывая внушить страх, впереди поставил слонов: было их восемьдесят – раньше он столько никогда не выводил в бой; за ними поставлены были вспомогательные отряды лигурийцев и галлов вместе с балеарцами и маврами; во втором ряду стояли карфагеняне, африканцы и легион македонян. Через небольшой промежуток выстроился резерв: солдаты-италийцы, преимущественно бруттии, которых Ганнибал, уходя из Италии, силой заставил следовать за ним. Фланги он усилил конницей: правый – карфагенской, левый – нумидийской» (XXX. 33).

Данный пассаж перекликается с рассказом Фронтина: «Против Сципиона в Африке Ганнибал имел войско из пунийцев и союзников, часть которых состояла не только из разнородных элементов, но и из италиков. И вот, позади 80 слонов, которые были поставлены в центре, чтобы расстроить ряды неприятелей, он поместил вспомогательные войска галлов, лигуров, балеарцев и мавров, чтобы они не могли убежать, поскольку за ними стояли пунийцы, но противостояли неприятелю, и если не нанесут ущерба, то во всяком случае изматывали бы его. Далее, на второй линии он поставил пунийцев и македонян, чтобы они со свежими силами схватились с уже уставшими римлянами; в арьергарде он поставил италиков, так как не полагался на их верность и опасался, что они будут действовать вяло: ведь он большинство из них вывел из Италии против их воли» (Strat. II. III. 16). Даже свидетельство Аппиана не противоречит приведенной выше информации: «Стараясь внушить наибольший страх, он поставил первыми слонов с промежутками по всему фронту. За ними находилась третья часть войска, кельты и лигуры; с ними всюду были перемешаны стрелки и пращники, маврусии и гимнесии. Позади них находилась вторая линия, карфагеняне и ливийцы. Третьими же были все, которые последовали за ним из Италии. На них он особенно полагался, так как им приходилось особенно бояться победы римлян. Конница стояла на флангах» (Lib. 40). Поэтому констатируем: пехота Ганнибала была выстроена в три линии, фланги были прикрыты конницей. Ничего новаторского здесь не было, карфагенский полководец просто скопировал римскую тактику. Единственным отличием служило наличие боевых слонов. Непонятным остается только одно: чего хотел добиться Ганнибал, выстроив тяжеловооруженную пехоту именно таким образом? На данный вопрос попытались ответить Полибий и Тит Ливий. Причем каждый по-своему.

По мнению греческого историка, в сражении против римлян «Ганнибал умел принять своевременно против всех их приспособлений рассчитанные меры с несравненною проницательностью. Так, с самого начала он запасся большим числом слонов и потом ставил их перед боевой линией с целью расстраивать и разрывать ряды неприятелей. За слонами он помещал прежде всего наемников, а дальше карфагенян, дабы истощить силы врага в предварительной борьбе и продолжительной сечей иступить его оружие, а также для того, чтобы принудить карфагенян нахождением в середине оставаться на местах во время сражения, как говорит Гомер:

…чтоб каждый, если не по воле, то по нужде сражался.

Воинов отборнейших по мужеству и отваге он ставил в некотором расстоянии от прочего войска, дабы они издали наблюдали за ходом сражения и, в целости сохраняя свои силы и бодрость духа, могли в решительную минуту послужить своею доблестью. И если Ганнибал, до сего времени непобедимый, сражен был теперь, невзирая на то что сделал все возможное для достижения победы, то нельзя осуждать его строго. Иной раз судьба противодействует замыслам доблестных мужей, а иногда, как гласит пословица, “достойный встречает в другом достойнейшего”. Это, можно сказать, и случилось тогда с Ганнибалом» (Polyb. XV. 16).

Сравним информацию Полибия с рассуждениями Тита Ливия о тактических ухищрениях карфагенского полководца: «Впереди он поставил слонов, чтобы внезапное нападение этих неодолимо сильных животных расстроило боевой порядок римской армии, на который больше всего и рассчитывали римляне; вспомогательные отряды он поставил впереди карфагенян, чтобы этот разноплеменный сброд, эти наемники, не знающие верности, удерживаемые только корыстью, лишены были возможности бежать; они должны были принять на себя первый неистовый натиск римлян, утомить их и хотя бы притупить их оружие о свои тела; дальше поставлены были карфагеняне и африканцы – на них Ганнибал возлагал всю надежду: вступив со свежими силами в бой, они могли одержать верх над противником, равным по силе, но уже усталым и израненным; за ними на некотором расстоянии стояли италийцы, отодвинутые Ганнибалом как можно дальше – неизвестно было, друзья они или враги. Таков был последний образец воинского искусства Ганнибала» (Liv. XXX. 35).

Теперь подробно рассмотрим свидетельства греческого и римского историков. Прежде всего обратим внимание на элефантерию, главную ударную силу армии Ганнибала. На первый взгляд кажется, что 80 боевых слонов могли изменить ход сражения в пользу пунийской армии, однако был один тонкий момент, на который обратил внимание А. Банников: «Слоны, на которых возлагали надежды карфагеняне, не имели никакого боевого опыта»[32]. Получается, что отловленные людьми Гасдрубала накануне похода Сципиона в Африку молодые животные были плохо обучены. Ганнибал не мог об этом не знать, если он остался тем самым полководцем, который вникал в каждую мелочь накануне решающей битвы. Если же он просто не обратил на данный факт внимания, то перед нами очередное свидетельство того, что военный гений Ганнибала к концу войны заметно потускнел. В такой ситуации логичнее было оставить элефантерию в резерве и ввести в бой в решающий момент сражения, как это сделал царь Пирр в битвах при Гераклее и Аускуле. Или сосредоточить на флангах. Лобовая атака элефантерии на строй тяжеловооруженной римской пехоты являлась очень рискованным предприятием, которое могло закончиться чудовищной катастрофой. Наглядным примером является битва при Панорме в 251 г. до н. э. Ганнибал не мог об этом не знать, однако поступил вопреки здравому смыслу и выдвинул боевых слонов перед фронтом.

Тяжеловооруженную пехоту Ганнибал выстроил в три линии, скопировав тем самым римскую тактику ведения боя. Какие цели он преследовал? Об этом мы никогда не узнаем, поскольку с первых минут битва пошла не так, как планировал легендарный полководец, ему по ходу сражения пришлось приспосабливаться к тактике противника. Ливий объясняет, почему Ганнибал выстроил пехотинцев именно так, а не иначе, но рассуждения историка не кажутся убедительными. «Разноплеменный сброд», который упоминает Тит Ливий, – это воины армии Магона, хорошо зарекомендовавшие себя в боях с римлянами на севере Италии. Если бы не ранение командующего, вряд ли легионеры праздновали над ними победу. Именно этим людям Ганнибал доверил встретить первую атаку римлян, измотать и утомить воинов противника. Желая усилить отряды галлов и лигурийцев, он выделил им в помощь мавров и легковооруженных воинов: «с ними всюду были перемешаны стрелки и пращники, маврусии и гимнесии» (App. Lib. 40).

Во вторую линию боевого построения входили македоняне, ливийцы и карфагеняне, «на них Ганнибал возлагал всю надежду». Это были хорошо обученные и вооруженные воины, способные успешно противостоять натиску легионов. Скорее всего, во время битвы африканцы и македоняне должны были поддержать первую линию боевого построения. Косвенно на это указывает свидетельство Тита Ливия: «Вступив со свежими силами в бой, они могли одержать верх над противником, равным по силе, но уже усталым и израненным». Относительно участия в сражении македонян высказываются прямо противоположные мнения, я лично не вижу ничего удивительного в том, что они могли принять участие в битве при Заме. Филипп V очень хорошо понимал, к каким последствиям может привести победа римлян, и поэтому решил поддержать Карфаген. Но сделал так, что официально Македонское царство в этом предприятии не участвовало, поскольку отправившиеся в Африку воины были объявлены простыми наемниками. Об этом говорили македонские послы в Риме: «Требовали они вернуть им тех македонян (и предводителя их, Сопатра), которые служили у Ганнибала в наемниках, были взяты в плен и сидели в тюрьме…» (Liv. XXX. 35). О дальнейшей дискуссии между сенаторами и послами Филиппа Тит Ливий приводит следующую информацию: «Сопатр, человек высокопоставленный и родственник царя, совсем недавно был послан в Африку в помощь Ганнибалу и карфагенянам с четырехтысячным отрядом македонян и с деньгами. Македонян стали расспрашивать об этих делах, они запутались в объяснениях и получили ответ вполне недвусмысленный. Царь, сказали им, хочет войны и скоро ее получит, если будет вести себя по-прежнему. Двояко нарушил он договор: обижал союзников римского народа, беспокоя их своими набегами; помогал врагам Рима деньгами и солдатами. И Публий Сципион поступает правильно, сочтя врагами римского народа бившихся против него и заковав их и по взятии в плен» (Liv. XXX. 35). Вряд ли Ливий все это придумал. То, что Полибий не упомянул македонян среди участников битвы, еще ни о чем не говорит: причин, почему он так поступил, можно придумать массу. Поэтому я исходил из того, что македонская фалангархия под командованием Сопатра сражалась в битве при Заме.

У Полибия совершенно иной взгляд на ситуацию. По его мнению, именно вторая линия построения была самой ненадежной, и поэтому ее поставили между наемниками и ветеранами: «Чтобы принудить карфагенян нахождением в середине оставаться на местах во время сражения». Если следовать Ливию, именно на этих воинов Ганнибал возлагал основные надежды. Трактовки одних и тех же фактов у историков совершенно разные.

Любопытна версия Тита Ливия о том, почему Ганнибал поставил своих итальянских ветеранов в третьей линии боевого построения: «Неизвестно было, друзья они или враги». На данный факт обратил внимание и Фронтин: «в арьергарде он поставил италиков, так как не полагался на их верность и опасался, что они будут действовать вяло». Аппиан высказал прямо противоположное мнение: «Третьими же были все, которые последовали за ним из Италии. На них он особенно полагался, так как им приходилось особенно бояться победы римлян» (Lib. 40). В данном случае, предпочтение следует отдать рассказу Аппиана. В пользу его версии говорит тот факт, где именно Ганнибал поставил своих ветеранов. Если бы он действительно им не доверял или опасался, то разумнее всего было бы поставить их во вторую линию. В этом случае ветераны не могли уйти к римлянам по причине того, что впереди стояли солдаты Магона. Если бы италики рискнули напасть на первую линию, их бы уничтожили македоняне и африканцы, стоявшие в третьей линии. Будь ветераны «ненадежны», они могли беспрепятственно ударить в тыл македонянам, ливийцам и карфагенянам, тем самым быстро решив исход противостояния в пользу Сципиона. Но они этого не сделали. Да и Ганнибал никогда бы не совершил такую страшную глупость, как расположение в тылу ненадежных воинских контингентов. Ветераны были его последней надеждой, силой, которая должна была вступить в битву в решительный момент и переломить ее ход в пользу карфагенян. Им отводилась роль римских триариев. Именно это и подразумевал Полибий, рассказывая о замысле Ганнибала: «Воинов отборнейших по мужеству и отваге он ставил в некотором расстоянии от прочего войска, дабы они издали наблюдали за ходом сражения и, в целости сохраняя свои силы и бодрость духа, могли в решительную минуту послужить своею доблестью». В данной ситуации нет никакого смысла отдавать предпочтение Полибию или Ливию, надо просто совместить их свидетельства. И тогда действия Ганнибала станут понятны и объяснимы. В отношении конницы ничего гениального карфагенский полководец не продемонстрировал, он действовал строго по шаблону и просто расположил всадников на флангах строя тяжеловооруженной пехоты.

Пришло время обратить внимание на действия Сципиона как командующего армией: «Когорты он выстроил не в одну сплошную линию, но так, чтобы между манипулами оставались широкие промежутки, по которым неприятельские слоны могли бы пройти, не расстраивая боевого порядка: Лелия, своего бывшего легата, а в этом году квестора (по сенатскому постановлению даже без жеребьевки), он поместил с италийской конницей на левом фланге; на правом врагу противостояли Масинисса и нумидийцы. В проходах между манипулами он поставил копейщиков (тогдашних легковооруженных), приказав им при нападении слонов либо укрыться за выстроенными рядами солдат, либо разбежаться направо-налево, оставив слонам открытой дорогу, где они попадут под дротики с двух сторон» (Liv. XXX. 33). Аналогичную информацию приводит Фронтин: «Этому построению Сципион противопоставил в центре цвет легиона, построенный в три линии, – гастатов, принципов и триариев; при этом он поставил когорты не сплошь, а оставил интервалы между манипулами, с тем чтобы пущенных неприятелем слонов можно было легко пропустить, не расстраивая рядов. А интервалы он также занял легковооруженными, чтобы не было зияющих перерывов в строе, и приказал им при нападении слонов податься назад или в стороны. Наконец, конницу он распределил по флангам и поручил командование правым крылом римских всадников Лелию, левым крылом нумидийцев – Масиниссе. Такое продуманное построение войска, несомненно, было причиной победы» (Strat. II. III. 16). Разница в свидетельствах Тита Ливия и Секста Юлия Фронтина заключается в том, что Ливий помещает конницу Масиниссы на правый фланг, италийских всадников – на левое крыло, Фронтин же приводит прямо противоположные данные. Существенное уточнение делает Полибий, пояснив, что римские легковооруженные воины изначально расположились «на промежуточном пространстве между боевыми линиями» (XV.12). Таким образом, велиты первыми должны были встретить атаку элефантерии и только в случае опасности отступить под прикрытие пехоты легионов. Вне всякого сомнения, идея поставить манипулы не в шахматном порядке, а одну за другой была хороша и оказала большое влияние на ход сражения. Этим маневром Сципион усугубил ошибку Ганнибала, решившего прорвать римские боевые порядки таранным ударом элефантерии.

Кавалерия. На правом фланге Сципион поставил нумидийских всадников Масиниссы, на левом – конницу италийских союзников под командованием Гая Лелия. Свидетельство Аппиана, согласно которому на флангах встали нумидийцы, а союзная конница – в тылу легионов, чтобы атаковать через проходы между манипулами, выглядит, мягко говоря, странным. Такого просто не могло быть по определению. Интерес вызывает лишь замечание Аппиана о нумидийских всадниках, «привычных переносить вид и запах слонов» (App. Lib. 41). Также историк привел любопытную информацию о том, как италийская конница готовилась отразить атаку элефантерии: «У каждого из этих всадников был помощник, несший большое количество дротиков, которыми он собирался отражать зверей» (App. Lib. 41). Здесь Сципион применяет тактику Александра Великого в сражении на реке Яксарт. В битве со скифами македонский царь поставил кавалеристов вперемешку с легковооруженными воинами, благодаря чему сумел успешно отразить атаку вражеской конницы. И теперь Публий Корнелий решил воспользоваться его тактическими наработками. Выстраивая войска перед битвой, Сципион проявил гораздо больше изобретательности и смекалки, чем его карфагенский оппонент. Заканчивая разговор о построении армий, следует отметить, что Аппиан в очередной раз противоречит Полибию и Ливию, когда пишет о том, что на правом фланге у римлян командовал Гай Лелий, а на левом Гней Октавий (Lib. 41).

Ход сражения. Согласно Полибию, битва началась стычками нумидийских всадников Тихея и Масиниссы (XV.12). Казалось, здесь все ясно, поскольку численный перевес масилиев гарантировал им победу. Но не случайно греческий историк обмолвился, что конница Тихея «почиталась наилучшею в Ливии» (Polyb. XV. 3). Это был как раз тот случай, когда «лучше меньше, да лучше». Можно только гадать, как закончилось бы это противостояние, если бы не взбесились боевые слоны и не привели в расстройство кавалерию Тихея. И не помогло нумидийцам, что они могли «переносить вид и запах слонов». Масинисса воспользовался неразберихой в рядах противника, опрокинул вражескую конницу и погнал ее с поля боя.

Затем последовала атака элефантерии на центр римских позиций, завершившаяся полным провалом: «Слоны столкнулись с римскими легковооруженными на промежуточном пространстве между боевыми линиями, причем и сами сильно пострадали, и врагам причинили большой урон, наконец в страхе одни из них кинулись на римское войско, которое благодаря предусмотрительности вождя могло пропустить их через свободные промежутки без всякого урона для себя, другие перебежали на правое крыло и, обстреливаемые конницей, попали наконец за боевую линию» (Polyb. XV. 12). Сражение и так складывалась для карфагенян неудачно, теперь же ситуация усугубилась еще больше, поскольку часть разгромленной элефантерии была отброшена на правый фланг армии Ганнибала и смяла ряды карфагенской конницы. Гай Лелий не растерялся и повторил маневр, принесший успех Масиниссе. Италийская конница рассеяла расстроенные боевые порядки карфагенской кавалерии и бросилась в погоню за убегавшим противником.

Одновременно с этими событиями началось сближение тяжеловооруженной пехоты враждующих армий. Сражение между гастатами и первой линией карфагенской армии было жестоким и упорным: «Сначала, пока битва была только рукопашная и противники дрались один на один, пока сражающиеся действовали не копьями, а мечами, перевес был на стороне наемников, благодаря их ловкости и отваге, и многие римляне были ранены. Однако, полагаясь на превосходство своего военного строя и вооружения, римляне подвигались все дальше вперед» (Polyb. XV. 13). Тит Ливий обратил внимание на особенности римской тактики, благодаря которой легионеры сумели потеснить наемников: «К этому добавим еще некоторые, казалось бы, мелочи, незначительные для повествования, но очень важные на поле боя: у римлян крик единогласный и потому более громкий и страшный – у врагов разноголосые восклицания множества разноязычных племен; римляне в битве малоподвижны, они обрушиваются на врага всей тяжестью своего тела и своего оружия – их противник больше полагался на быстрые перебежки. С первого же натиска римляне сдвинули вражеский строй, затем, проталкиваясь плечом и щитом, наступая на теснимого ими противника, продвинулись далеко вперед, словно никто им и не сопротивлялся» (XXX. 34). Здесь решающую роль сыграли римская манера ведения боя и снаряжение легионеров: «Римляне в битве малоподвижны, они обрушиваются на врага всей тяжестью своего тела и своего оружия» (Liv. XXX. 34). Во время Третьей Пунической войны Полибий своими глазами видел действия легионеров в бою, хорошо знал их манеру ведения боя. По его авторитетному мнению, выдержать лобовую атаку легиона очень трудно: «Римский военный строй и римское войско трудно разорвать, солдаты, оставаясь в том же строю, имеют возможность вести сражение отдельными частями или всею массой по всем направлениям, ибо ближайшие к месту опасности манипулы каждый раз обращаются лицом, куда нужно. К этому следует добавить, что вооружение римлянина и обороняет его, и поднимает его дух, потому что щит его велик, а меч не портится в действии. Трудно поэтому бороться с римским солдатом и трудно одолеть его» (Polyb. XV. 15). Что и произошло во время битвы при Заме, когда после упорного боя первая линия карфагенской армии стала отступать. Наступил самый интересный момент в противостоянии Ганнибала и Сципиона.

Дадим слово Титу Ливию: «Африканцы и карфагеняне, занимавшие вторую линию, не помогали своим отступавшим союзникам, более того, и сами начали отходить, испугавшись, как бы римляне, перебив на передовой упорно сопротивлявшихся, не добрались до них. Тогда сражавшиеся на первой линии вдруг повернулись лицом к своим: одни пытались найти прибежище во второй линии, а другие, поняв, что их сначала оставили без помощи, а теперь отгоняют, стали избивать своих, не принимавших их к себе. Шли как бы два перемешанных между собой сражения: карфагенянам приходилось биться одновременно с неприятелем и со своими. Тем не менее они не пустили в свой строй людей перепуганных и разгневанных, но, сомкнув ряды, отбросили их на фланги и вообще подальше от битвы, чтобы солдаты растерявшиеся, раненые и бежавшие не привели в замешательство еще невредимый строй» (XXX. 34). Данный эпизод вызывает массу вопросов, главный из которых можно сформулировать так: где в это время был Ганнибал и как он мог допустить такое развитие событий?

Я никогда не поверю, что полководец с таким колоссальным военным опытом мог безучастно смотреть, как его первая линия боевого построения истекает кровью в борьбе с превосходящими силами противника, а затем начинает отступление. Самым логичным в этой ситуации было ввести в битву войска второго эшелона, поддержать солдат Магона и отбросить римлян на исходные позиции. Но Ганнибал этого не делает, он спокойно наблюдает за поражением первой линии, а затем отдает приказ о ее фактическом уничтожении: «Тех из наемников, которые искали спасения в бегстве, Ганнибал не допустил до соединения с его войсками, приказав задним воинам протянуть вперед свои копья и не допускать к себе бегущих» (Polyb. XV.13). Может ли командующий армией, находясь в здравом уме, так себя вести? Однозначно: нет, к тому же обстановка на поле битвы не требовала принятия таких, мягко говоря, странных решений. Поэтому ответов может быть только два: либо у Ганнибала, как у македонского царя Персея, во время битвы произошло помутнение рассудка и он не соображал, что делает, либо он не отдавал таких глупых приказов. Во второе верится больше.

Выскажу свое предположение, почему так произошло, не претендуя при этом на истину в последней инстанции. Обычно командующий армией находился на правом фланге, во главе кавалерии; не исключено, что в битве при Заме подобным образом поступил и Ганнибал. Из этого следует, что когда израненные боевые слоны врезалась в ряды карфагенской конницы, там мог находиться Ганнибал. Полководец мог попытаться перестроить всадников и отразить атаку конницы Лелия, однако ничего из этого не вышло. В итоге он был вынужден спасать свою жизнь и выбираться из образовавшейся свалки. На все это требовалось значительное время, и пока Ганнибал находился на правом фланге, в центре боевых порядков развернулись события, приведшие к поражению первой линии карфагенской армии. Командиры македонян, ливийцев и карфагенян не получили никаких указаний от вышестоящего начальства и поэтому действовали по собственному усмотрению. Именно отсутствие твердого руководства привело к той неразберихе, которая царила в боевых порядках карфагенской тяжеловооруженной пехоты. Но вновь оговорюсь: это лишь мое предположение, и не более того.

Я не сторонник различных фантасмагорических версий, в которых многие исследователи пытаются доказать, что Ганнибал сознательно приказал своей кавалерии покинуть поле битвы, чтобы увести за собой вражескую конницу. На мой взгляд, это не более чем гимнастика пытливого ума, занимающегося различными теоретическими изысканиями, не имеющими никакого отношения к реальности. В письменных источниках об этом нет ни слова, на самом деле все было гораздо проще. К концу войны Ганнибал уже не был тем полководцем, который совершал неожиданные для врага марш-броски, осуществлял обходные маневры и блестяще действовал при Каннах. В битве при Заме мы ничего подобного не видим. Перед нами лишь бледная тень военного гения, некогда поставившего Рим на грань катастрофы.

Завершающим аккордом битвы стало противостояние ветеранов Ганнибала с принципами и триариями: «Тут-то и началось совсем новое сражение: теперь бились между собой противники настоящие, равные друг другу и родом оружия, и военным опытом, и славой своих подвигов; их воодушевляли одинаковые надежды, им грозила одинаковая опасность» (Liv. XXX. 34). Об этом рассказывает и Полибий: «Воюющие были почти равносильны по численности и воодушевлению, равно по вооружению и храбрости, посему исход битвы долгое время оставался неизвестным, ибо сражавшиеся считали своим долгом держаться на своих местах до последнего издыхания» (XV. 14). Исход боя был неясен, когда на поле боя вернулись всадники Масиниссы и Лелия, нанесли удар по тылам вражеской армии и принесли Сципиону победу.

Каковы были потери сторон? Согласно Полибию, «потери римлян убитыми превышали тысячу пятьсот человек, карфагенян было убито больше десяти тысяч и немного меньше взято в плен» (XV.14). Иные данные приводит Тит Ливий: «В этот день были убиты больше двадцати тысяч карфагенян и их союзников, почти столько же взяты в плен; с ними захвачены сто тридцать два знамени и одиннадцать слонов. Победителей погибло около полутора тысяч» (XXX. 35). Как пишет Павел Орозий, «там были либо захвачены, либо убиты восемьдесят слонов, уничтожены двадцать тысяч пятьсот карфагенян» (IV. 19. 3). Согласно Аппиану, «погибли у римлян две тысячи пятьсот человек, у Масиниссы – еще больше, у неприятелей – двадцать пять тысяч. В плен были взяты восемь тысяч пятьсот. К Сципиону перебежали триста иберов, а к Масиниссе – восемьсот номадов» (Lib. 48). Попробуем разобраться, кто же из историков прав.

В том, что касается потерь карфагенян, ближе всего к истине цифры Полибия, Ливий, Аппиан и Орозий их явно завысили. Вопрос заключается в том, сколько воинов потерял в битве Сципион. В данном случае Полибий действует по излюбленной схеме: обозначив количество павших римлян, он совершенно не упоминает об их погибших союзниках – ни италийских, ни нумидийских. Но это не значит, что никто из них не был убит на поле боя. Подобным приемом греческий историк будет пользоваться и дальше, например, при подсчете потерь сторон в битве при Киноскефалах (Polyb. XVIII. 27). По такому же пути пошел и Аппиан: назвав количество убитых римлян, он умолчал об их италийских союзниках. Несмотря на это, александрийскому историку следует отдать должное, поскольку, в отличие от Полибия, он хотя бы между делом упомянул о погибших воинах Масиниссы. Соответственно, я отдам предпочтение информации Аппиана. В том, что касается потерь в армии Сципиона, его информация представляется наиболее достоверной. Другое дело, что потери пунийцев должны были быть больше, поскольку армия Ганнибала попала в окружение. Недаром после битвы карфагенское воинство растаяло, как дым. Согласно сведениям Евтропия, Ганнибал «бежал, сопровождаемый сначала множеством всадников, потом двадцатью и, наконец, четырьмя» (III. 23).

Таков был финал грандиозного противостояния при Заме. Как это не покажется странным и кощунственным, но причиной сокрушительного поражения карфагенян стало бездарное командование Ганнибала, совершившего ряд непростительных тактических промахов, недостойных полководца такого уровня. Впрочем, Сципион тоже не продемонстрировал ничего гениального. Его подчиненные проявили инициативу и воспользовались ошибками противника, сам же полководец лишь попытался повторить свой маневр в битве при Илипе и охватить фланги вражеской армии. Однако Ганнибал успешно парировал вражеский выпад, и сражение свелось к банальному лобовому столкновению тяжеловооруженной пехоты. Возвращение на поле боя конницы Сципиона очень быстро завершило это противостояние.

Рассказ Аппиана о битве при Заме настолько сумбурен, что оставляет больше вопросов, чем дает ответов. Он идет вразрез со всеми свидетельствами Полибия и Тита Ливия. Например, Аппиан с увлечением рассказывает о том, как Сципион первым из римлян ранил копьем вражеского слона (Lib. 43), сразился в поединке с Ганнибалом, а затем уже как Ганнибал бился один на один с Масиниссой. О схватке между второй и первой линиями боевых порядков карфагенской армии в тексте Аппиана информации нет. В его изложении карфагенский полководец лично выправляет сложившееся в центре критическое положение: «Ганнибал же, когда восстановил порядок на левом крыле, поскакал к лигурам и кельтам, ведя с собой вторую линию карфагенян и ливийцев» (Lib. 44). И только после поражения второго эшелона полководец вводит в бой ветеранов: «Ганнибал повел в бой тех, которые с ним прибыли из Италии и находились еще в резерве и не двигались с места» (Lib. 45). Особенно странным выглядит рассказ о том, как италийские всадники спрыгнули с коней и в пешем строю отразили атаку боевых слонов (Lib. 43). Поэтому при реконструкции битвы я пользовался в основном информацией Полибия и Тита Ливия, используя свидетельства Аппиана там, где они вписывались в общий контекст событий.

Почему античные авторы всячески превозносили Ганнибала за его действия в битве при Заме? Полибию это надо было, для того чтобы показать величие победы Сципиона над гениальным противником. Тит Ливий не испытывал подобного пиетета перед Публием Корнелием, ему важнее было подчеркнуть величие римского сената и народа. Ведь только сокрушив такого могучего противника, как Ганнибал, Рим стал ведущей мировой державой. Поэтому как мог победитель сражений при Тразименском озере и Каннах плохо сражаться при Заме? Он потерпел поражение только потому, что встретил равного противника в лице Сципиона, из-за слабости своей кавалерии и храбрости Масиниссы. Как справедливо заметил А. Банников, «Ганнибал не мог просто проиграть битву, он должен был проиграть ее “красиво”»[33]. Здесь добавить нечего.

18. «Горе побежденным!»

Сципион в окружении легатов объезжал поле сражения. На обширной равнине вперемешку лежали тысячи мертвых тел римлян, италиков, нумидийцев, карфагенян, ливийцев и македонян, высились груды разбитых щитов и изломанного оружия. Под копытами коней хрустели древки стрел, слышались стоны раненых и умирающих, со всех сторон на разных языках доносились крики о помощи. Бродившие по полю в поисках трофеев легионеры подбирали своих раненых и уносили к палаткам медиков, чужаков добивали ударами мечей. Вражеский лагерь был захвачен и совершенно разграблен, победа была полной и безоговорочной. По приказу командующего Гай Лелий спешно отправился в Рим, чтобы поведать соотечественникам о полном разгроме непобедимого Ганнибала.

Карфагенский полководец бежал с поля боя в город Тон, где скопилось немало беглецов из его армии. Опасаясь предательства, Ганнибал ночью покинул город и через двое суток прибыл в Гадрумет. Об организации дальнейшего сопротивления римлянам даже речи не было, поскольку карфагенская армия перестала существовать. В сложившейся ситуации военачальник просто не знал, что делать дальше, но вскоре в Гадрумет прибыл гонец и передал Ганнибалу приказ правительства срочно прибыть в Картхадашт. Так полководец вернулся в родной город, который покинул еще ребенком. По свидетельству Тита Ливия, на заседании совета Ганнибал прямо заявил членам правительства, «что проиграл не сражение, а всю войну. Остается одно – добиваться мира, другой надежды на спасение нет» (XXX. 42). Присутствующие согласились с военачальником и стали готовить посольство к Сципиону. В его состав вошли тридцать человек (Liv. XXX. 36), возглавили представительную делегацию Ганнон Великий и Гасдрубал, по прозвищу Козел (App. Lib. 49). Злейшие враги Баркидов.

К этому времени Сципион покинул место битвы и повел армию обратно к Тунету. Ситуация складывалась так, что Карфаген в буквальном смысле слова оказался на краю гибели. Наместник Сардинии пропретор Публий Корнелий Лентул Кавдин прибыл к Утике с флотом из 50 боевых кораблей и сотней транспортных судов. Узнав об этом, Сципион оставил легионы под командованием Гнея Октавия, поспешил к своему флоту и привел его на соединение с кораблями Лентула, после чего стал угрожать Карфагену со стороны моря. Картхадашт обкладывали со всех сторон, как охотники обкладывают затравленного зверя. В это же время стало известно о разгроме войск Вермины. Нумидиец спешил на помощь Ганнибалу, но не успел. Согласно Титу Ливию, «часть римского войска со всею конницей в первый день Сатурналий без труда рассеяла нумидийцев» (XXX. 36). Как следует из текста, нумидийские войска попали в окружение, потеряли убитыми до 15 000 человек, 1500 воинов сдались в плен. Также римляне захватили 72 знамени и 1500 лошадей (Liv. XXX. 36). Армия Вермины была многочисленной, и не исключено, что если бы Ганнибал дождался союзника, то исход битвы при Заме был бы иным.

Сципион привел флот к Карфагену, но когда его корабли появились в прибрежных водах, из городской гавани вышло пунийское судно, украшенное оливковыми ветвями, и направилось к римскому флагману. Десять посланцев карфагенского совета обратились к Публию Корнелию с просьбой о мирных переговорах. По приказу полководца один из легатов ответил, что пусть послы приезжают в римский лагерь под Тунетом, где их примет командующий. После того как посольский корабль вернулся в Карфаген, римский флот некоторое время маневрировал перед городом, а затем уплыл в сторону Утики. Оттуда Сципион отправился в Тунет.

Публий Корнелий был занят осмотром лагеря, когда ему доложили о прибытии многочисленного посольства из Карфагена. Полководец сразу понял, зачем в римском расположении объявилась столь представительная делегация, поэтому сразу же отправился на встречу с пунийцами. Принял он их сидя на возвышении в окружении трибунов и легатов. Сципион улыбнулся, когда карфагеняне упали в пыль и распростерлись у его ног. Высокомерно поглядывая на лежачих людей сверху вниз, командующий долго пенял и выговаривал членам делегации за неверность их соотечественников, нарушивших перемирие. Грозил карфагенянам суровыми карами за обман. Но затем сменил гнев на милость и заявил, что хотя справедливость требует разрушения Картхадашта, он этого делать не будет. Условия мира послы узнают завтра. После чего Публий Корнелий дал понять карфагенянам, что встреча закончена, и взмахом руки приказал им удалиться.

Почему Сципион не разрушил Карфаген, как это сделал его дальний и недостойный родственник в 146 г. до н. э.? Вне всякого сомнения, в Риме многие одобрили бы такое завершение войны. Рассмотрим вопрос подробно. Версию о некоем «благородстве» римского полководца сразу же отбросим за ненадобностью, потому что не тот человек был Публий Корнелий, чтобы играть в такие глупые игры. Римский военачальник просчитывал каждый свой шаг и смотрел на окружающий мир с точки зрения практической пользы для себя лично, отодвигая на второй план интересы государства. Ситуация же складывалась так, что если Сципион в настоящий момент не завершит войну с пунийцами, точку в ней поставит другой человек. Несмотря на то что вооруженные силы Карфагена были разгромлены, осада огромного города представлялась делом очень трудным и длительным. И насколько она затянется, ведали одни лишь боги. Публий Корнелий не сомневался, что в этом случае его отзовут от армии и вся слава победителя Картхадашта достанется тому из римских полководцев, кто первым въедет в поверженный город. Тит Ливий прямо указывает, что именно личные амбиции заставили Сципиона быстрее закончить войну и не доводить дело до логического конца – разрушения ненавистного города. А римский полководец очень хотел это сделать (Liv. XXX. 44)!

Публий Корнелий срочно собрал армейских командиров, чтобы убедить их согласиться с его мнением: «на совете, хотя справедливый гнев побуждал всех требовать разрушения Карфагена, стали размышлять о том, как это будет трудно и насколько затянется осада такого укрепленного и сильного города. Да и сам Сципион с тревогой ожидал своего преемника: как бы не достались тому плоды чужого труда и слава завершения тяжелой войны. Так общее мнение склонилось к миру» (Liv. XXX. 36). О том, что Сципион собирал военный совет, свидетельствует и Аппиан (Lib. 53). Публий Корнелий все тщательно обдумал и сумел убедить военачальников в правильности выбранного решения.

Когда на следующий день карфагенские посланцы прибыли в римский лагерь, им озвучили условия заключения мирного договора. В изложении Полибия они выглядели следующим образом: «Из предложенных условий важнейшие были следующие: карфагенянам предоставляется владеть городами в Ливии, какие были во власти их и раньше, до объявления войны римлянам, владеть землею, искони им принадлежавшею, вместе со стадами, рабами и прочим достоянием. С того же дня карфагеняне освобождаются от неприязненных действий, будут жить по собственным законам и обычаям, не содержа у себя римского гарнизона. Таковы были выгоды; тягости же следующие: карфагеняне обязаны возместить римлянам все потери, причиненные во время перемирия, возвратить пленных и перебежчиков за все время войны, выдать римлянам все военные суда, за исключением десяти трехпалубников, равно как и всех слонов; не объявлять войны без соизволения римлян ни одному из народов ни за пределами Ливии, ни в самой Ливии, возвратить Масиниссе дома, землю, города и прочее имущество как самого царя, так и его предков в тех пределах, какие будут им указаны, в течение трех месяцев кормить римское войско и выдавать ему жалование, доколе из Рима не прибудет решение касательно этих условий. Карфагеняне обязуются уплатить десять тысяч талантов деньгами в продолжение пятидесяти лет, внося ежегодно по двести эвбейских талантов. В обеспечение договора карфагеняне обязаны дать сто заложников, каких укажет римский военачальник, возрастом не моложе четырнадцати лет и не старше тридцати» (XV. 18). Сципион подчеркнул, что до тех пор, пока пунийцы не вернут захваченные во время перемирия суда со всем грузом, договор заключен не будет (Liv. XXX. 37). После того как Сенат ратифицирует договор, римляне покинут Африку в течение ста пятидесяти дней (App. Lib. 54). Выслушав требования римского полководца, члены делегации поспешили в Карфаген.

В целом договор был не так уж и плох, за исключением двух пунктов. Причем оба они касались Масиниссы, зловещая тень нумидийского царя пала на Картхадашт. Во-первых, трудно было предсказать, до каких пределов дойдет наглость нумидийского царя, когда он будет требовать от карфагенян возвращения земель предков. Согласно договору, здесь все зависело от его слова, сказать же царь мог все, что взбредет ему в голову. Карфагеняне хорошо понимали, что при сложившихся обстоятельствах многие принадлежавшие им испокон веков земли достанутся Масиниссе. Тем более что, по свидетельству Тита Ливия, он был «правителем взбалмошным и необузданным» (XXX. 33). Во-вторых, запрещение вести войну без разрешения римлян в буквальном смысле слова ставило Картхадашт на край пропасти, поскольку город просто не мог себя защитить в случае опасности. Если бы во время нападения тех же нумидийцев карфагеняне взялись за оружие, римляне могли истолковать данный факт как нарушение договора со всеми вытекающими из этого последствиями. Сципион просто заложил под Карфаген мину замедленного действия, которая рано или поздно должна была уничтожить город.

При обсуждении мирного договора в карфагенском правительстве разгорелись нешуточные страсти, мнения членов совета разделились, и, как следствие, они крепко переругались друг с другом. Забыв о приличиях, почтенные мужи бранились, как бывалые наемники при дележе добычи. Ганнибал, прислонившись к колонне, внимательно наблюдал за этой вакханалией, но когда некто Гискон поднялся на трибуну и стал активно агитировать за продолжение войны, полководец не выдержал. Он знал, что Карфаген защищать нечем и некому, и в то же время видел, как большинство присутствующих начинает прислушиваться к оратору. Широкими шагами Ганнибал быстро пересек зал, рукой ухватил Гискона за полу плаща и резким рывком сдернул с трибуны. От неожиданности краснобай потерял равновесие, потешно замахал руками и под смех присутствующих чуть было не растянулся на мраморных плитах пола. Толпившейся перед зданием совета народ, узнав о поступке военачальника, стал громкими криками выражать свое неудовольствие, требуя от Ганнибала объяснить свое поведение. Полководец не смутился и вышел к согражданам. Остановившись на ступенях здания, он высоко вскинул руку, призывая к тишине, после чего произнес достопамятные слова: «Я ушел от вас девятилетним мальчиком и вернулся через тридцать шесть лет; военному делу сызмальства учила меня судьба – и моя собственная, и наша общая, и, кажется, выучила хорошо; гражданским порядкам, законам и обычаям должны научить меня вы» (Liv. XXX. 37). Громким голосом, способным перекрывать грохот сражений, Ганнибал разъяснил карфагенянам свою позицию относительно мирного договора. Сын Гамилькара был очень убедителен, поэтому народ согласился с его мнением.

Проблема заключалось в том, что захваченные во время перемирия римские корабли были разграблены, груз расхищен, поэтому возвратить его не представлялось возможным. Тогда в карфагенском правительстве решили вернуть всех захваченных в плен римских моряков, а Сципиона попросить оценить размеры нанесенного ущерба, чтобы впоследствии возместить эту сумму. Публий Корнелий согласился и выставил карфагенянам счет на 25 000 фунтов серебра (Liv. XXX. 38). После этого полководец утвердил трехмесячное перемирие с Карфагеном, но при этом сделал оговорку, что пунийцы имеют право отправлять послов только в Рим, и никуда больше. Если же в Картхадашт прибудут посланцы от некой третьей державы, то пунийцы были обязаны уведомить об этом Сципиона. По вполне понятным причинам возражений не последовало. После этого карфагеняне отправили на берега Тибра представительную делегацию, чтобы ратифицировать мирный договор.

* * *

Рим полнился самыми разными слухами. Когда пошли толки о том, что пунийцы в очередной раз нарушили перемирие и возобновили боевые действия, сенаторы приказали Тиберию Клавдию Нерону отправиться на Сицилию. Консулу предписывалось переправить в Африку еще одну армию и продолжить войну с Карфагеном. Но дело до этого не дошло, боги не хотели еще большего унижения некогда великой державы. Нерон прекрасно понимал, что лавры победителя Карфагена ему не достанутся по одной простой причине: сенаторы уполномочили подписать мирный договор Сципиона, а не одного из консулов. Полководец свой шанс не упустит и заключит мир до прибытия преемника. Поэтому Тиберий Клавдий не спеша готовил флот к отплытию, ожидая дальнейшего развития событий. Когда же корабли были готовы и консул повел флот к берегам Сицилии, его планы были нарушены буйством стихий. Сначала буря настигла римские корабли у побережья Этрурии, затем берегов Сардинии. Флот был разбросан на огромном пространстве, многие суда пострадали, поэтому Нерону пришлось сделать на острове вынужденную остановку. На Сардинии он оставался до следующих консульских выборов, после чего как частное лицо привел корабли обратно в Остию. Преемник Сципиона так и не появился в Африке.

В это же время в Риме появилась карфагенская делегация в сопровождении посланцев Сципиона, которые доложили сенаторам о разгроме Вермины и об окончании войны с Карфагеном. Казалось, что вот-вот мир будет заключен, однако возникли новые обстоятельства, в очередной раз связанные с командованием в Африке. Если у Тиберия Клавдия Нерона хватило ума не бороться со Сципионом за должность командующего африканскими легионами, то у нового консула Гнея Корнелия Лентула был иной взгляд на ситуацию.

По свидетельству Тита Ливия, Лентул буквально сгорал от желания сменить Сципиона на его должности. Мотивы Гнея Корнелия были самые что ни на есть корыстные: «Если продлится война, то победа будет легкой; если войне конец, то славен будет консул, при котором великая война завершилась» (Liv. XXX. 40). Впрочем, Лентул своих желаний не скрывал. Он в буквальном смысле слова требовал от сенаторов передать ему командование в Африке, надоедая «отцам отечества» пустыми и глупыми рассуждениями. Дошло до того, что коллега Гнея Корнелия по должности, Публий Элий Пет, «человек разумный и рассудительный» (Liv. XXX), обратился за помощью к народным трибунам. Вопрос о командовании был поднят на народном собрании, где граждане дружно проголосовали за Сципиона, указав зарвавшемуся консулу Лентулу его настоящее место. Желая хоть как-то сгладить ситуацию, сенаторы после долгих прений постановили, чтобы консулы бросили жребий о том, кто из них будет командовать флотом из 50 кораблей, который отплывает в Сицилию. Если война к этому времени закончится, то необходимо поставить в народном собрании вопрос, кто все-таки должен заключать мир – Публий Корнелий Сципион или консул. В том случае, если договор будет доверено подписать Сципиону, консул останется на Сицилии, а Публий Корнелий переправит легионы из Африки в Италию. Если же война продолжиться, то консул поведет флот к берегам Африки и продолжит войну на море, в то время как Сципион будет вести боевые действия на суше (Liv. XXX. 40). Публий Элий Пет благоразумно уклонился от сомнительной чести командования флотом, зато Лентул немедленно ухватился за эту возможность. Несмотря на то что Сципиону продлили командование африканскими легионами.

Понимая, что мирные инициативы карфагенян могут поставить крест на его возможной славе победителя Карфагена, Лентул стал вновь мутить воду в Сенате и агитировать за войну. Но консул уже настолько надоел сенаторам своими неумеренными амбициями, что «отцы отечества» вновь обратились к народным трибунам. Трибуны быстро поставили в народном собрании вопрос о том, угодно ли квиритам заключить мир с Карфагеном и кто должен этот мир заключить. И вновь Лентул был публично унижен, поскольку народ единогласно повелел, чтобы мир был заключен и сделал это Сципион. В результате Сенат принял постановление, что Публий Корнелий должен узнать мнение своих легатов и только после этого заключать мир с пунийцами, «на условиях, какие найдет нужными» (Liv. XXX. 43).

Узнав об этом, находившиеся в Риме карфагенские послы обратились в Сенат с просьбой выкупить находившихся в плену своих друзей и родственников. Всего около 200 человек. Сенаторы благосклонно отнеслись к мольбам недавних противников и приказали отправить пленников к Сципиону, чтобы в случае, если мир будет утвержден, их отпустили без выкупа. После этого карфагенское посольство покинуло Рим и вновь прибыло в лагерь Публия Корнелия. Сципион в очередной раз переговорил с легатами об условиях мирного договора, вызвал к себе карфагенских послов и приказал вновь отправляться в Рим, чтобы сенат и народ утвердили его предложения. К этому времени карфагеняне выдали всех захваченных в плен римлян, боевых слонов, перебежчиков, беглых рабов и военный флот. По приказу Сципиона пять сотен пунийских боевых кораблей вывели в открытое море и сожгли, латинским перебежчикам отрубили головы, а воевавших на стороне карфагенян квиритов приколотили к деревянным крестам (Liv. XXX. 43).

Так закончилась Вторая Пуническая война. Война, изменившая весь Средиземноморский регион. Как записал Тит Ливий, «предыдущий мир с карфагенянами был заключен за сорок лет до того при консулах Квинте Лутации и Авле Минуции. А война началась двадцать три года спустя при консулах Публии Корнелии и Тиберии Семпронии и окончилась на семнадцатом году при консулах Гнее Корнелии и Публии Элии Пете» (XXX. 44).

* * *