Два раза в одну реку

— Так и я знаю Скоропадского, — произнес Голенищев. — Даже очень хорошо с ним знаком. Подтверждаю: если генерал укрепит свою гетманскую власть на Украине, то очень скоро все южные земли вернутся в состав империи. С этого возвращения, как мне кажется, начнется возрождение России.

— Боюсь, что вы заблуждаетесь, господин полковник, — возразил его бывший адъютант. — Влиянию Скоропадского приходит конец. И дело даже не в том, что украинский народ имеет сейчас других вождей — Винниченко и Петлюру, а в том, что немцев не устраивает верный присяге бывший российский генерал-лейтенант, который не идет на сотрудничество с ними и к тому же борется с большевиками. Скоропадский имеет верной лишь одну Сердюцкую дивизию, а этого мало, чтобы удержать власть. Гетман издал указ о возрождении казачества, но не наградил их особым статусом и полномочиями. Так что при нынешнем противостоянии казаки в лучшем случае будут соблюдать нейтралитет, что, честно говоря, вряд ли. Так что Украина уже навечно останется независимой Украинской державой, каковой ее и провозгласил, кстати, ваш преданный присяге Скоропадский.

Голенищев промолчал, и все промолчали. Только капитан второго ранга Самохин обратился к Вербицкому:

— Поручик, насколько я понимаю, вы патриот Украины?

— Так и есть.

— Не ваш ли родственник Вербицкий как-то на студенческий вечеринке вместе с Чубинским, после некоторого количества выпитой горилки, написал ту самую патриотическую песню, которая нынче считается чуть ли не гимном Украины?

— Да, это так, — кивнул поручик. — И я горжусь этим родством.

— А сохранились ли там строки про Богдана — пьяного гетмана, который отдал Украину ворогам поганым?

Вербицкий напрягся и побагровел.

— Господа, — вмешалась Ягужинская, — давайте хоть сегодня забудем о политике. Мы собрались по другому поводу — счастливому и радостному. Я готова произнести тост, если все успокоятся и внимательно меня выслушают.

Графиня начала говорить о бедных родителях Верочки, которые не дожили до этого дня, но с небес видят все и радуются счастью дочери. Да и княгиня Долгорукова в Париже хоть и не знает пока, но наверняка одобрит этот союз любящих сердец с радостью…

Она говорила, а Вербицкий смотрел в сторону и злился. А после того, как тост был произнесен и шампанское выпито, поручик снова обернулся к Самохину.

— Вы против права каждой нации на самоопределение?

— Отнюдь. У меня в экипаже было немало уроженцев Малороссии, Новороссии и Слобожанщины — рядовых матросов и унтер-офицеров, но никто из них не говорил о самоопределении. За исключением мичмана Грищенко, который, правда, тоже не разглагольствовал на эту тему. Но когда мы стояли в Гельсингфорсе, он бегал на берег, где вел переговоры с новыми финскими властями и германским военным атташе о сдаче эскадры немцам. И все же мы ушли через минные поля, установленные германцами… Вот только мичмана Грищенко прихватить не удалось. К сожаленью. Ждал бы его здесь военно-полевой суд.

— Сомневаюсь, — покачал головой Голенищев. — Он был бы назначен комиссаром Центробалта, и вас бы, Петр Георгиевич, тогда бы точно расстреляли, несмотря на заступничество судового комитета.

— Я обижусь скоро! — воскликнула Ягужинская и хлопнула в ладоши. — Господа, приказываю прекратить все эти разговоры о политике и войне.

Тут же прозвучал еще один тост и опять кричали «горько». Через какое-то время, когда часть мужчин удалились в курительную комнату, сама графиня вздохнула.

— За что же нам это наказание Божие? Чем мы прогневили Господа, что он послал это испытание?

— Сами виноваты, — ответил камергер Росляков. — Вспомните, как совсем недавно многие из нас… — Он оглядел оставшихся за столом и уточнил: — Я не имею в виду присутствующих, а говорю о значительной части просвещенного общества. Так вот, многие ждали революции как манны небесной. Модно было причислять себя к социалистам и кичиться близостью к народу. А в чем была эта близость? В том, что можно было угостить папироской дворника и поинтересоваться у него настроением народных масс в деревне? Когда-то в моде был либерализм. Государыня Екатерина переписывалась с Дидро, а когда тринадцать писем были опубликованы, все читали их как откровение. Потом из Парижа вернулись офицеры, зараженные либерализмом в еще большей степени. Зачем-то вывели на Сенатскую войска, объяснив солдатикам, что якобы для защиты законного государя Александра, которого прячут от народа. А кто вывел солдат? Пестель или Каховский, одержимый идеей убийства все равно кого — нового государя или славного и любимого армией генерала Милорадовича. Ведь Пестель — вообще особая статья. Отец его был сибирским генерал-губернатором — садистом и казнокрадом, за что осужден. А сынок командовал полком, забивал солдат и хлестал по щекам офицеров — более благородных, чем он сам. Его вызывали на дуэль, а он в ответ сажал оскорбленного им на гауптвахту и слал донос на смельчака… Вернулись эти герои из Парижа, наделав там долгов и не собираясь рассчитываться. К командующему корпусом благороднейшему Воронцову явилась депутация парижских рестораторов с офицерскими кредитными расписками и потребовали немедленной оплаты. Михаил Семенович, не поднимая шуму, рассчитался по всем обязательствам подчиненных. Имение продал, но сохранил честь армии, а потом эти… И на площадь. Зато как потом на следственной комиссии каялись и друг на друга показывали! Герои!

Росляков усмехнулся.

— Но эти-то хоть воевали, защищали Отчизну. А потом кто пришел им на смену в оголтелом либерализме? Герцен? Незаконнорожденный бастард, который домогался и преследовал свою двоюродную сестру — тоже незаконнорожденную. Выкрал свою Катю, женился на ней тайно — и в Париж. Мало ему богопротивного брака, так он принудил жену вступить в еще более мерзкую связь со своим другом немцем Гербегом и его женой Эммой. Вчетвером вот им счастье было!

— Александр Васильевич! — возмутилась Ягужинская. — Здесь же совсем молоденькие барышни! А вы такие сплетни доносите!

— Прошу меня извинить, — развел в стороны руки камергер. — Так я и есть сплетник: как-никак при императорском дворе рос. Про Герцена не буду больше, разве напоследок скажу, что когда к нему прибыл лучший его друг, разорившийся и спившийся Огарев, то он и у него жену увел, потому что своя собственная надоела, как позавчерашняя каша…

— Но супруга Герцена Наталья Александровна перед этим умерла, — напомнила Ягужинская.

— Но это же не повод уводить у лучшего друга жену! — рассмеялся камергер. — Они ведь друг другу клятву вечной дружбы и верности давали.

— Просто Герцен никого не любил — ни жену, ни друга, ни Огареву-Тучкову, — вступила в разговор Вера и обернулась на смутившуюся подругу.

Лиза Апраксина поднялась, имея намерение выйти из зала, и Росляков, который хотел что-то добавить, промолчал. Лиза остановилась, посмотрела на него и сказала:

— Я слышала про капитана второго ранга Самохина весной, когда он с адмиралом Щастным привели корабли в Кронштадт. Тогда говорили, что это был подвиг.

— Подвиг. Потому что шли без ледоколов через лед, под обстрелом береговых батарей, под носом немецкой эскадры. Почти без офицеров, потому что накануне часть матросов продалась агентам, которые наводнили тогда Гельсингфорс. Эти матросы расстреливали офицеров, кололи штыками и даже забивали кувалдами. Большевики уже решили продать флот немцам, но англичане потребовали не делать этого, а корабли взорвать, исключив всякую возможность перехода эскадры в Кронштадт. Вся страна славила Щастного как героя, а Троцкий вызвал его в Москву и приговорил к расстрелу, написав в приговоре: «За геройство, которое принизило влияние большевиков». А Самохина, который был ближайшим другом адмирала, не выдали матросы, перебив посланных за ним злодеев.

Росляков замолчал, а потом погладил Лизу по голове:

— Вы что, милая, опять плакать собрались? Петр Георгиевич жив и здоров. Вы же сами видите.

— Он женат? — тихо поинтересовалась Лиза.

— Ни жены, ни детей у Самохина нет и не было никогда. Флот его семья.

Когда стемнело, гости начали расходиться. Воронцов ушел вместе с поручиком Вербицким, который сказал, что живет неподалеку. Поднялся и Самохин, но уже стоя в дверях залы, поманил к себе князя Долгорукова.

— Я пока никуда не ухожу, — шепнул он. — Дело в том, что мне не внушает доверия поручик Вербицкий. Не смею утверждать наверняка, но мне кажется, он сотрудничает с ЧК. Осторожность не помешает. Так что будьте готовы уйти прямо сейчас. У меня у Калинкина моста есть квартира. Она сейчас пустует, так как я почти все время на корабле. Корабль там же неподалеку — возле адмиралтейских верфей. Я подготовлю ваш переход в Финляндию. Пойдем на двух ялах в Неву. На весла посажу матросов, а в Неве уже развернем паруса. Через Финский залив не пройти. Пойдем по Ладоге. В Шлиссельбурге для проверки задерживают суда и катера, но вооруженных матросов под красным флагом они не остановят. Дойдем вместе до Осиновца, а там вы с Верой Николаевной останетесь на одном ялике, а на втором я с матросами вернусь на корабль. Ждем только погоды, потому что на Ладоге приличные штормы порой бывают. Я уже сообщил о своем плане Рослякову и Голенищеву. Они одобрили. Вы говорили, что у вас есть опыт управления парусной шлюпкой?

— У нас была дача в Ливадии и яхта небольшая тоже имелась. Так что справлюсь, надеюсь.

Глава пятая

После ухода одноклассников Лена еще раз подошла к фотографии своего прадеда и стала рассматривать ее. Со снимка глядел молодой офицер, который еще не знал, что у него впереди будут революциии, две войны, Цусима, гибель крейсера, на котором он служил, спасение его собственное и спасение единственной дорогой для него вещи — пасхального яйца, подаренного матерью. А еще будет любовь, пришедшая внезапно, как шторм, будет долгое ожидание свадьбы, пока известие о гибели в Крыму жениха не освободит девушку от данного когда-то слова. Лиза Апраксина. Елизавета Андреевна Самохина — прабабка Лены, а значит, и в Лене тоже течет кровь адмирала Федора Матвеевича Апраксина — создателя российского военного флота.

Замечательное имя Федор. Замечательно и то, что новый друг тоже моряк, морской офицер! Папа был бы рад, да и бабушка тоже. Бабушка вообще считала, что лучшие мужчины все связаны с морем. Федор говорил, что тоже продолжает династию. Его прадед по матери был адмирал Щастный, который в апреле 1918 года возглавил Ледовый поход кораблей.

Лена подошла к окну и посмотрела на вечерний город. Фонари отражались в Фонтанке, через Калинкин мост полз неспешный поток автомобилей, за рекой в высоких окнах военно-морского госпиталя горел яркий свет, в здании кораблестроительного института света не было, а за темными силуэтами корпусов адмиралтейских верфей мерцала серебром парчовая гладь Финского залива.

Родной институт, в котором Лена Самохина отучилась пять лет. Половина их класса поступили туда: выбрали кораблестроительный, потому что он ближайший к их домам вуз: никуда ехать не надо, не надо толкаться в метро или маршрутках. Лене вообще ближе всех — только площадь перейти. Но она единственная, кто шел туда, потому что хотел строить корабли. Хотела… Может быть, даже сейчас хочет, вот только кайтинг увлек ее настолько, что она решила добиться успеха в этом спорте.

Лена отошла от окна, опустилась в кресло и тут же поднялась — на месте оставаться не хотелось. Оглядела комнату, вышла в коридор, осматривая стены, шкафы с книгами — смотрела на все, словно видела впервые. Но все знакомо и любимо до покалывания в груди. Все родное, привычное, но такое теперь пустое. Вообще, одной жить тяжело: может, поэтому она так быстро и сошлась с Сашей Трухановым. Хотя почему быстро? Не так уж и быстро… И потом, он смог понравиться ей. Вот если бы Федор встретился ей раньше!

Вдруг нестерпимо захотелось поговорить с ним прямо сейчас. Лена посмотрела на корабельные часы, висящие на стене в коридоре: начало двенадцатого — пожалуй, что поздно.

И в этот самый момент раздался звонок мобильного телефона.

— Не разбудил? — поинтересовался Федор. — А я с Шариком гуляю. Домой не хочется, а он и рад.

Лена промолчала, преодолевая желание предложить, чтобы они приехали к ней оба прямо сейчас. Уже готова была сказать это, но почему-то заговорила о другом.

— А я смотрю из окна на свой институт и вдруг вспомнила, что твой отец — кораблестроитель. Вероятно, он тоже здесь учился?

— Нет, он по образованию военно-морской офицер. Только потом начал лодки проектировать. А в кораблестроительном институте он докторскую защищал и к вам непременно заходил, раз они с твоим отцом дружили. Росляков его фамилия.

— Не помню, — сказала Лена. — К нам многие приходили и по службе отца, и просто друзья его, кого-то я знаю, кому-то он меня представлял, но большинство я при встрече не узнаю. Про кого-то отец рассказывал, и некоторые рассказы я запомнила, но о ком эти истории — все перепуталось в голове… Я же была маленькой. Мне очень нравилась одна, похожая на сказку — про графиню, у которой во время Гражданской войны погибли муж и три сына. И она взяла на воспитание девочку-сироту, а еще долго искала мальчика — внука царского придворного, нашла и тоже приняла его в свою семью, а потом…

— Потом мальчик и девочка выросли и полюбили друга, — продолжил молодой человек. — Это не сказка, это история моей бабушки, отец которой был контр-адмирал Щастный, история моего деда Рослякова, соответственно, дед которого был камергером. И контр-адмирал, и камергер согласно табели о рангах — чины четвертого класса, обращаться к которым полагалось не иначе как «ваше превосходительство». А за подобные обращения большевики расстреливали на месте. Так что графиня Ягужинская, взявшая на воспитание обоих детей, рисковала многим.

— Значит, я помню твоего отца, — обрадовалась Лена, — только весьма смутно.

— Зато он тебя помнит очень хорошо. Сказал, что ты была очень славной и доброй девочкой, Только всех мальчиков колотила весьма профессионально.

— Ну не всех, — попыталась оправдаться Лена и вздохнула: — Хотя может быть…

Они разговаривали долго. Часы в столовой пробили полночь, потом начался дождь, и Лена стала прощаться.

— Вам, наверное, пора домой, а то дождь начинается, вы с Шариком промокнете.

— Да мы уже давно дома. Лежим оба на диване и с тобой разговариваем. Правда, Шарик?

— Гав, — отозвалась собака.

— Тогда продолжим, — обрадовалась Самохина. — Что еще говорил твой отец?

— Сказал, что у тебя была очень красивая мама.

— Это правда, но только я ее не могу помнить, к сожаленью.

— А я ему ответил, что ты — тоже красавица. И к тому же необыкновенной смелости девушка. Кто еще может вот так летать высоко!

Приятный разговор продолжался очень долго.

1918 год, 9 сентября

Часы в столовой пробили полночь. Вера подошла к окну и посмотрела вниз. Вдоль всего берега Фонтанки на воде стояли барки, груженные березовыми дровами. В окнах морского госпиталя не было света, да и на всем Петергофском проспекте — темно. Лишь на Калинкином мосту едва тлел одинокий фонарь. В кругу бледного света стоял патруль — двое матросов и солдат в обрезанной по колени шинели. Все трое курили. Потом к Фонтанке из темноты выехала дребезжащая колесными ободами телега. Кто-то приехал воровать дрова. Патрульные наблюдали за процессом, облокотившись на парапет моста и поплевывая в темные воды реки.

К Вере подошел Алексей и обнял ее.

— Скоро, очень скоро мы уедем отсюда, — шепнул он. — Вся петроградская жизнь будет вспоминаться как фантастический сон. И весь нынешний день, и эта ночь, и Фонтанка, и твой силуэт на фоне окна.

— Но ведь мы вернемся? — спросила Вера.

— Вне всякого сомнения, — ответил Алексей. — Вернемся вместе, чтобы жить в своем доме и никогда не расставаться.

— Зачем тогда вспоминать мой силуэт, если я целую вечность буду рядом?

Долгоруков ничего не ответил, лишь прижал к себе жену и поцеловал.

Утром проснулись поздно — в девятом часу. Самохин не держал прислуги, а потому Алексей поднялся, чтобы растопить печь, намереваясь разогреть на плите завтрак. Вера, дождавшись, когда муж выйдет из комнаты, быстро оделась и поспешила на кухню.

Вместе развели огонь, поставили на плиту отполированный до блеска чайник, Вера нарезала принесенный из дома Рослякова яблочный пирог, оставшийся со вчерашнего пиршества.

Она накрывала на стол, когда открылась дверь, и с черной лестницы на кухне появился хозяин квартиры.

Самохин сразу предупредил, что он ненадолго, и зашел только для того, чтобы переговорить с князем.

— Я не думаю, что у мужа есть тайны от меня, — сказала Вера, обернулась и посмотрела на Алексея.

Тот кивнул.

— Если речь пойдет о нашем переходе границы, то какие могут быть тайны?

— Хорошо, — согласился Самохин. — Наш человек в ЧК сегодня еще до рассвета примчался ко мне на корабль и сообщил, что чекисты уведомлены о той миссии, которую вы должны выполнить. То, что генерал Щербачев собирает деньги по всей России для белого движения, не секрет ни для кого. И то, что вы прибыли сюда, чтобы переправить ему собранное в Петербурге, им тоже известно. Удивительно, что никто не связывал прежде убийство Урицкого с вашим именем, но поскольку саквояж с ценностями видели несколько человек, то теперь задача номер один для чекистов — поймать вас. Хотя настоящая цель большевиков — завладение саквояжем. Неприятность еще и в том, что мои опасения подтвердились: поручик Вербицкий оказался сотрудником ЧК…

Кавторанг замолчал.

— Как я понимаю, это не все неприятные вести? — произнес Алексей.

— Увы, это так, — согласился Самохин. — Самое печальное, что этой ночью, через час после нашего ухода из дома Рослякова, туда ворвались чекисты. Александр Васильевич арестован, а вместе с ним и находящийся в доме полковник Голенищев. Люди говорят, что слышали несколько выстрелов. Ходят слухи, будто бы кто-то из задержанных ранен, но кто именно и насколько серьезно, выяснить не удалось. Но в любом случае их не пощадят. Голенищев в Генеральном штабе занимался вопросами контрразведки и приятельствовал с генералом Михаилом Дмитриевичем Бонч-Бруевичем, который одно время командовал Северным фронтом. Голенищеву было известно, что накануне октябрьского переворота вождь большевиков Ульянов скрывался на квартире брата Бонч-Бруевича… Впрочем, это уже не имеет к делу никакого отношения. Теперь бывший генерал вряд ли поможет ему. Тем более что после убийства Урицкого и покушения на Ульянова начались массовые аресты. Тот человек, который приходил сегодня на корабль, сообщил, что готовится постановление совета народных комиссаров о красном терроре, который будет оправдывать убийство любого представителя вражеских классов. А в их представлении враждебный класс — это те, кто богаче, неважно, банкир, фабрикант, врач или адвокат… Вот такие дела. Не надо было приглашать на свадьбу Вербицкого.

— Поручик Вербицкий выдал своего командира? — удивилась Вера. — Но ведь это подло! Низко!

— Увы, Вера Николаевна, — вздохнул Самохин, — у людей, которые противостоят нам, нет понятия о чести. Но меня немного успокаивает другое. Вербицкий, насколько я мог понять его, не идейный большевик, если он вообще исповедует социалистические идеи. Когда речь идет об очень больших деньгах, тут уж не до идей. Сколько прошло по Петрограду обысков и конфискаций ценностей? Бесчисленное множество. И что — все золото и драгоценности поступают в казну? Разумеется, нет. Все распихивается по карманам. Вербицкий прекрасно осведомлен об этом. И, как я надеюсь, попытается сам разыскать вас. Что он узнал вчера, мы не знаем. Подслушивал ли он, когда мы беседовали в кабинете Рослякова, — неизвестно. Но предполагать можно худшее. Ему известно, куда вы отправитесь. А потому надо спешить. Погода благоприятствует: барометр показывает «ясно». В городе почти безветрие, впрочем, на Ладоге ветер всегда хоть небольшой, но будет.

— То есть мы должны уйти сегодня? — спросила Вера.

— Прямо сейчас. Однако на борт корабля я вас вряд ли смогу провести: ведь Вербицкий знает, что меня можно найти на корабле и что я могу спрятать вас там. Остается надеяться, что про эту квартиру ему ничего не известно. В справочнике «Весь Петроград» мой адрес не указан, так как справочник выпущен в четырнадцатом году, а я владею квартирой на Калинкинской площади с шестнадцатого. Хотя при желании узнать этот адрес труда особого не составит.

Долгоруков покачал головой.

— Я никуда не уеду, пока не буду знать, что Рослякову и Голенищеву ничего не угрожает. Пока не увижу их на свободе.

Самохин посмотрел на Веру, как будто ища поддержки у нее, но девушка взяла мужа за руку и твердо произнесла:

— Бросить друзей, когда им угрожает смертельная опасность, было бы трусливым и низким поступком.

— И что вы планируете делать?

Капитан второго ранга смотрел на них, словно предполагая, что они сами предложат единственный вариант спасения.

— Для начала надо выяснить, где содержатся наши друзья, — произнес Долгоруков. — Если в «Крестах», то штурмом тюрьму мы в любом случае не возьмем. Но если их возят на допросы, то можно отбить по дороге. Если допрашивают в тюрьме, можно захватить кого-то, кто отдает приказы, и заставить его выпустить Рослякова и Голенищева. Если все упирается в бывшего поручика Вербицкого, то дело будет проще. Только надо знать, какими силами и средствами мы располагаем. Вербицкий не случайно оказался в воскресенье в храме — я в этом уверен. Он ничего не мог знать о нашем с Верой венчании, а пришел туда, потому что предполагал, что в День Георгия Победоносца я, как офицер Преображенского полка, непременно приду туда. И он оказался прав.

Глава шестая

Утро вторника было солнечным. Проснувшись, Лена долго лежала в постели, вспоминая вчерашний день. На душе было светло и радостно. И в окна врывался яркий солнечный свет, так что весь мир казался переполненным радостью от того, что случилось накануне. А ведь вроде бы ничего особенного не произошло: вчерашний день был самым обыкновенным, самым будничным, но для Лены Самохиной он едва ли не лучший в жизни. Именно вчера она поняла, что полюбила. Конечно, поняла это не сразу, а когда оказалась дома одна: вернулась после встречи с Федором, после их прогулок по городу и ощутила пустоту квартиры и пустоту во всем мире от того, что его нет сейчас рядом. Перед тем как заснуть, она вспоминала разговоры с Федором, пыталась вспомнить, все ли она говорила правильно, не сморозила ли чушь… Но все вроде было так, как и должно было быть. Радовало и то, что и Федор пытался произвести на нее впечатление: он шутил и даже придумал сказку про найденное под водой старинное судно, наполненное сокровищами. И она почти поверила. Хотя какая разница? Главное, что она влюблена! И впервые в жизни по-настоя- щему!

Она нежилась в постели, чего не делала очень давно, и наслаждалась своим счастьем. Такой счастливой она последний раз была в далеком детстве, когда солнце светило всегда и о проблемах думать не приходилось.

Так бы и лежала, но позвонил Федор… Как ни в чем не бывало поинтересовался, собирается ли она к острову еще раз, восхитился ее мастерством, сказал, что тоже хотел бы немного полетать на досочке и под парашютом.

— Под парафойлом, — поправила Лена и добавила: — Это не такое уж простое и очень травмоопасное приключение.

Сказала и испугалась: вдруг он откажется? Однако молодой человек признался, что на его совести полторы сотни прыжков с парашютом и ему нравится парить в воздухе. После чего она обещала помочь Федору приобрести кайтборд, парафойл, гидрокостюм и прочую амуницию. Разговаривали недолго, Федя пообещал скоро позвонить еще раз, чтобы уже окончательно договориться о походе к острову.

Он попрощался так внезапно, словно спешил куда-то. И вообще было немного обидно, что он говорил об острове, кайтинге, как будто не было вещей более важных. А может быть, он не верит в то, что нравится ей? Ну что ж, если они вдвоем пойдут к этому островку, там найдется возможность поговорить обо всем.