Два раза в одну реку

— Скоро холода, а у меня теплых вещей нет.

Ягужинская задумалась, а потом достала из своего мешочка пуловер.

— Возьмите. Вещь хоть и мужская, но вы в нем точно не замерзнете.

Вера достала полуимпериал и протянула Екатерине Степановне. Та уже почти взяла золотой, но отдернула руку и затрясла головой.

— Нет, нет! Вам и самой жить как-то надо. А я уж перебьюсь. Мы еще картины припрятали. В гостиной прежде висели у мужа и в кабинете. Шишкин, Левитан, Серов, Айвазовский… Но кому они теперь нужны?.. У меня, кстати, еще сапожки хромовые для вас…

К ним подошел молодой рабочий из патруля, что свистел Вере вслед, и дыхнул луком:

— Давай, старая, проваливай! Девку мы забираем.

— Куды ж?! — заголосила Ягужинская. — Она ж дочка моя! Я к ней из деревни зазря, что ли, триста верст перлась из самой, почитай, Опочки?.. Насилу ее здеся в вашем чертовом городе отыскала, а тута сразу забирать! Она, может, от хозяев своих настрадалася, места себе найти не может, мать встретила, поплакаться ей решила…

— Ну так мы утешим, — не унимался парень. — Я с отрядом послезавтра на фронт иду с белой гвардией биться не на жизнь, а на смерть. У нас как раз сегодня проводы намечаются…

Он посмотрел на Веру.

— Все чин чинарем будет. В том числе граммофон с пластинками. Шаляпин имеется, между прочим. У меня даже комната почти что своя. А утром я сам, куда надо, тебя провожу или извозчика найду.

— Да пошел ты со своим извозчиком и Шалякиным-Малякиным туда же! У нас у самих в деревне революцию защищать надо! — крикнула Екатерина Степановна.

— Во боевая мамаша! — обрадовался подошедший солдат с винтовкой. — Имеет понятие. Если революция, то делиться надо. Если пожрать нету у тебя, к примеру, то сама знаешь, что военному человеку нужно, кроме жратвы.

— Ты это мужу моему расскажи: он десять лет на царской каторге гнил ни за что! Помещика за ноги в лесу повесил, и что с того — сразу на каторгу, что ли?.. Не пущу с вами дочку!

Люди, проходившие мимо, стали останавливаться, торговки из рядов вытягивали шеи. Толпа зевак росла на глазах, и все смеялись. Солдат гневно посмотрел на молодого рабочего.

— Ты чего это к девке пристал? — возмутился он. — Тебе другой пост доверили! Чего ты сюды поперся?

— Так я ничего, — начал оправдываться парень. — Думал, моя бывшая краля шландыбачет, а теперь вижу, обознался. Моя посисястей будет, и лицо у этой не рябое.

— Сам ты рябой! — уже спокойно произнес солдат. — Ладно, иди уж. Прям не человек, а шкворень какой-то.

И подмигнул Ягужинской.

— Не беспокойся, мамаша! Мужу привет передавай.

Они ушли, а Екатерина Степановна перекрестилась.

— Спасибо тебе, Господи! Не оставил нас — чад твоих.

И тут же шепнула перепуганной Вере:

— Ненавижу их всех! Ненавижу, потому что боюсь!

И снова перекрестилась.

Вера вошла в кабинет камергера Рослякова. Мужчины при ее появлении поднялись. Кроме Алексея и Александра Васильевича в комнате находился еще один человек в пиджаке и в косоворотке.

— Капитан второго ранга Самохин, — представил его камергер Росляков.

Самохин подошел и поцеловал руку Веры.

— Мы волновались за вас, — сказал камергер. — Князь хотел даже бежать навстречу, но мы удержали…

— Со мной все в порядке. Встретила случайно графиню Ягужинскую, и она дала мне все, что мне нужно, даже сапоги нашлись моего размера — у нее сын кадет, ему сапоги на заказ шили. Но ему малы теперь, а мне в самый раз…

Вера заметила, что мужчины выглядят очень встревоженными.

— Что-то случилось?

Росляков кивнул:

— На улицах хватают всех подряд. Уже объявили о покушении на Урицкого. Сообщили, что был это заговор эсеров. И по случайному совпадению в Москве стреляли в их вождя — Ульянова. Какая-то эсерка.

— Ленина убили? — не поверила Вера.

— Пока жив. Было три выстрела. Одна пуля попала в шею, другая в руку. Пострадала еще какая-то посторонняя женщина. Женщину наповал, а этот их Ленин пока еще дышит. Извините, но я даже не знаю, радоваться или нет, потому что уже объявили красный террор и на улицах хватают всех, кого эти люди считают представителями других классов. Если Ульянов умрет, то властвовать будет, скорее всего, Свердлов, а это еще похуже зверь. Нынешней зимой, если помните, перед самым Рождеством, когда эсеры устроили демонстрацию в поддержку Учредительного собрания, то именно он приказал стрелять в безоружных и колоть их штыками. Как раз в Таврическом саду у меня под окнами трупы складывали. Тысячи убитых, гораздо больше, чем в пятом году на Дворцовой. А они еще государя императора кровавым убийцей называли… Упокой, Господи, его душу и души всех невинно убиенных.

Камергер перекрестился, остальные тоже.

— Про Леню Каннегисера что-нибудь известно? — тихо спросила Вера.

— На первом же допросе он во всем признался, сказал, что давно планировал это убийство, совершил покушение один… Швейцар-свидетель, правда, показал, что наверняка не видел, кто именно стрелял, потому что спиной ко входу стоял, но Каннегисера опознал как человека, который около двадцати минут топтался у входа в наркомат и спросил у него, когда появится Урицкий.

— Но у юнкера был револьвер, из которого он не сделал ни одного выстрела, — удивился Долгоруков.

— В барабане его «нагана» обнаружили четыре патрона. А выстрел, как вы сами говорили, был произведен всего один, — напомнил Росляков.

— Юнкер, очевидно, расстрелял три патрона на пустыре, где он, как уверял, проверял свою меткость. А стрелял он чрезвычайно плохо, это я еще по училищу помню. К тому же Каннегисер был близорук, но почему-то стеснялся носить очки. Очень жаль молодого человека. Мне казалось, что я смог уговорить его вернуться домой к родителям. Очень жаль…

Вера поднялась из кресла.

— Пойду к себе. Разберу вещи, которые принесла.

Накануне ночью они с Алексеем решили, что границу будут пересекать вместе. Только Долгоруков попросил ее подыскать соответствующую обувь — не туфельки или ботильоны, а именно сапоги. И посоветовал подготовить мужские брюки, потому что в юбке по лесу передвигаться неудобно. Любое платье очень скоро превратится в лохмотья.

— Прямо сейчас вам уходить нельзя, — произнес камергер Росляков, глядя на молодого князя, — вокзалы уже наверняка перекрыты, на всех заставах будут проверять не только автомобили, но и крестьянские телеги. Вдруг ваши приметы уже известны.

— Можно изобразить свадьбу, будто бы молодые едут гулять к родственникам в деревню, где еды побольше. С гармошкой едут, с песнями. Дадим солдатам на заставе бутылку водки, чтобы они выпили за молодых.

— Так вы и в самом деле вдвоем границу переходить собираетесь? — удивился Росляков.

— Да, — сказала Вера.

— Непременно вдвоем, — добавил Алексей Николаевич. — А перед тем обвенчаемся. По семейной традиции хотелось бы провести обряд в Спасо-Преображенском соборе. У меня ж все предки — преображенцы, еще при Елизавете деньги всем полком на собор собирали. Дед там венчался, отец…

— Так и я тоже, — шепнул камергер Росляков, — хоть и не преображенец. Так ведь этот храм еще со времен Павла так и называется — «Всей гвардии собор».

Кавторанг Самохин молчал, но после слов Алексея Николаевича подошел и обнял молодого князя.

— Поздравляю. Ваша невеста — удивительная девушка. Но переходить вдвоем границу — очень рискованно. У вас одного при вашей военной подготовке шансы есть, бесспорно. Но вдвоем с этим ангелом…

— Бог не выдаст, свинья не съест, — улыбнулся Алексей.

— На поезде в Финляндию не проскочить, — продолжил Самохин. — То есть проскочить можно, но без багажа, который вытряхнут весь. Но это было еще вчера, а теперь боюсь, что расстреливать будут прямо на границе… Как бы ни загримироваться, как бы ни одеваться рабочим или книжным червем, княжескую стать или гвардейскую выправку не спрячешь. Рисковать своей жизнью можно, но жизнью любимого человека вряд ли стоит. И не забывайте, что рисковать придется и тем, ради чего вы вернулись в Петроград. Генерал Щербачев делает благое дело, собирая средства на белое движение. Мы тоже тут в столице немножко постарались — наскребли что могли. Но чекисты знают о нашем деле. Один раз уже драгоценности попали в руки Урицкого. Спасибо Щербачеву, что он прислал именно вас. Прислал вместе с вашей удачей. Но впредь надо быть осторожнее. А потом я советую рассмотреть иной маршрут — по воде. По Финскому заливу гораздо ближе путь, но только пройти его будет сложно. А вот по Ладоге вполне. У красных там нет пограничных катеров, и ведут они наблюдение с берега. Что тоже вряд ли. Для этого у них нет сил и средств. Я могу предоставить ялик с парусом. Пойдете от Осиновецкого маяка… Вы же умеете управлять парусом?

— Приходилось.

— Я не настаиваю на своем маршруте, но настоятельно советую. Подумайте о безопасности. Ведь вы везете с собой не только тысячи винтовок, пулеметы и орудия — вы везете с собой надежду на спасение России.

Пока они разговаривали, Росляков подошел к большому письменному столу, выдвинул нижний ящик и достал сверток, обернутый пергаментной бумагой и перетянутый шпагатом. Распаковал и показал Алексею сафьяновую коробочку.

— Это взнос в общее дело уважаемого Петра Георгиевича Самохина. Особая для него реликвия, которую он пронес с собой через Цусиму.

— Подарок покойной матери, — негромко произнес кавторанг. — Самое ценное, что есть у меня. Но только поймите меня правильно, я вношу в общее дело все, что могу, но воевать я против русских не буду. Сейчас уже многие от меня отвернулись, руки не подают, считают, что я продался Советам. А я никому не продавался. Я служу России, служу русскому народу и российскому флоту.

1918 год, 8 сентября, воскресенье

К Спасо-Преображенскому собору Вера подъехала на извозчике вместе со своей подругой по Смольному институту Лизой Апраксиной. У решетки ограды уже стояла Ягужинская, которая сегодня уже никак не походила на псковскую бабу. Нам ней было серое пальто с баргузинским соболем на воротнике и шляпка с соболиной опушкой и небольшой черной вуалью. Рядом стояли двое мужчин в офицерских шинелях без погон и кавторанг Самохин в морском кителе.

Вера обернулась и увидела спешащего к ней через площадь князя Долгорукова, рядом с которым шел молодой человек в обычном сером костюме и немного помятом котелке. Когда они подошли, Алексей представил своего спутника:

— Капитан Преображенского полка Воронцов. Мой друг и однокашник по пажескому корпусу.

Он обернулся, посмотрел по сторонам, словно отыскивая еще кого-то. Но Самохин сказал, что Росляков с Голенищевым уже в храме. Когда подошли к ступеням, одноногий солдат, сидящий в толпе нищих, крикнул Долгорукову:

— Господин капитан, помните меня? Это я — Петров, вашей батареи второго орудия заряжающий! Мы с вами вместе в сентябре четырнадцатого с армией Самсонова на Кенигсберг шли.

Офицеры подхватили и его.

В храме было тихо, утренняя служба уже завершилась. И теперь здесь было почти пусто — два десятка притихших людей, в основном жительниц окрестных домов, пришедших что-то попросить у Бога.

Воронцов наклонился к жениху, шепнув:

— Сегодня День святого Георгия. В былые годы тут не пробиться было. Все гвардейцы столицы с утра собирались…

К ним подошел полковник Голенищев и предупредил.

— Здесь мой бывший адъютант — поручик Вербицкий. Нас вместе с ним под Могилевом едва не расстреляли: солдатики уже к стенке поставили, но Бог миловал.

Полковник обернулся и перекрестился на образ Спасителя.

— Пригласите и Вербицкого, — сказал Долгоруков.

Тускло было в храме, серый день висел над притихшей столицей разрушенной империи. Призрак великого города в смятении замер на развалинах славы, не решаясь заглянуть в окна величественного Всей гвардии собора перед тем, как исчезнуть навсегда.

Священник проводил обряд тихим голосом, словно опасался навлечь еще большую беду на всех собравшихся, на город и на страну. Но в какой-то миг луч солнца ударил в окно, пронзая свечной дым и полумрак, рассыпаясь золотой пылью, повис столпом божественного света над ослепительно белым платьем невесты.

Платье одолжила графиня Ягужинская, которую Вера накануне посетила, чтобы пригласить на свадьбу. Предложила сразу, как узнала, какое событие предстоит девушке, сказала, что в этом платье венчалась ее бабка, урожденная Лопухина, перед началом Крымской кампании. Потом уж и мать Ягужинской, и она сама на венчание заказывали платья в Париже специально, потому что это, сшитое крепостными мастерицами, было на хрупкую фигуру юной Лопухиной и ее наследницам не подходило.

А Вере Паниной оказалось впору.

В этом подвенечном платье Вера была и в соборе, а потом уж и в доме камергера Рослякова, куда отправились все, включая поручика Вербицкого. Звали с собой и солдата-инвалида, но Петров отказался, пообещав, правда, вечером поднять чарку за здоровье своего бывшего командира и его красавицы жены.

Оказавшись в особняке Рослякова на Фурштадской, Ягужинская удивилась.

— Как вам удалось сохранить дом? — поинтересовалась она.

— Повезло, — ответил хозяин, — еще в начале декабря ко мне явился некий Раков — из крестьян нашей бывшей смоленской деревни. Он раньше работал официантом при театре «Палас», но теперь щеголяет в кожаной тужурке, так как записался в комиссары. Раков теперь хозяин этого дома и предложил мне некоторое время охранять мой же особняк, пока он сам не вернется. Дом, по его словам, все равно реквизируют, а так я успею вывести из него все ценное. Картины, мебель и посуду он попросил меня не трогать. Так что я здесь пока на птичьих правах…

— Раков вернулся, — произнес поручик Вербицкий, слышавший этот разговор. — Он делал революцию в Финляндии, командовал отрядом финских большевиков. Но отряд его был полностью уничтожен. Ракову чудом удалось бежать. Теперь решается вопрос о назначении его военным комендантом Спасского района.

— Кончилось мое везенье, — вздохнул камергер, — если сведения точные, конечно.

— К сожалению, информация верная, — покачал головой поручик.

Столы были накрыты в столовой, и, к удивлению собравшихся, на них стояли и бутылки шампанского, и вазы с фруктами, икра, ветчина, осетрина, на блюде лежал запеченный молочный поросенок с моченым яблочком во рту.

Хозяин тут же объяснил:

— Все это богатство обменял на ненужного нынче Караваджо — небольшое полотно «Бичевание Христа». Так что за страдания Спасителя и достались нам эти яства, — сказал он и перекрестился. — Господи, прости меня, грешного.

Гости расселись за столами, и почти сразу поднялся полковник Голенищев, начал говорить о трудных временах, которые, вероятно, очень скоро закончатся, так как Красная армия отступает по всем фронтам. И выразил надежды, что они вскоре встретятся этой же компанией или даже еще большей в прекрасном доме князей Долгоруковых, чтобы к радости за счастье молодых присоединялась еще большая радость — счастье за спокойствие и процветание Отечества.

— За молодых! — провозгласил тост камергер, поднимаясь.

Поднялись и другие офицеры, которые тут же прокричали хором громкое троекратное ура.

Все выпили, и Ягужинская крикнула:

— Горько!

Алексей поцеловал молодую жену. Помог ей опуститься на стул, и тут Вера заметила, что глаза ее подруги полны слез.

— Что с тобой, Лизонька? — спросила она.

— Я очень рада за тебя, — ответила Апраксина, — и за Алексея рада. Я и сама собиралась замуж. Даже слово дала Косте Голицыну. Но потом все это началось: война, потом мятежи. И где он теперь? Жив ли вообще? Я не знаю…

— Поручик Голицын жив и здоров, я уверен, — улыбнулся князь Долгоруков. — Полгода назад он с генералом Гончаренко уходил на Украину к гетману Скоропадскому. А Скоропадский — честный офицер, верный присяге. Я знаком с ним немного по Прусской кампании. Павел Петрович командовал тогда кавалерийским полком, а я батареей. Мы в один день своих «Георгиев» получали. Так что Константин скоро вернется, и мы погуляем на вашей свадьбе.

— Дай Бог, — обрадовалась Ягужинская и платочком промокнула слезы Лизы.