Гроза над крышами

— Да уж накидала бы, — со скромной горделивостью сказала Данка. — Я Гурику-Гусю с Аксамитной однажды накидала, а он не то что эти деревенские курицы, которые только и умеют, что царапаться... Только ничего такого не случилось, одними взглядами царапали. Ух, наплясалась... Там два пожилых играли на гитаринах и один на скрипице, а в тех танцах, где требуется, присоединялся дедушка с гафуроном, старенький, дряхленький, но играл усладительно. Уж я наплясалась... И примерно на половине танцулек стала замечать: как только объявляют танец с объятиями, меня один и тот же парень приглашает — и никак не скажешь, что он спешит, остальных опережает: просто как-то само собой получалось, что другие ему поперек не вставали. Ну, это дело и у нас прекрасно знакомо: он там в деревне наверняка заглавник115^{. А когда танцульки кончились, он меня позвал погулять, сказал, что покажет очень красивое место у озера... (Ну, это нам знакомо, подумал Тарик, сами порой девчонок уманиваем посмотреть мнимые — хоть иногда и настоящие — красоты, только Пантерка этих ухваток наверняка не знала, никто при ней о таком не говорил.) Ничего особенно красивого там не оказалось: озеро как озеро, лес как лес, он про это место даже никаких сказок не рассказывал. Постояли мы, поболтали, а потом он меня обнял — политесно, но крепко так. И стал говорить на ухо, какая я красивущая, сроду такой не видел, и он меня сейчас зацелует...}

— А ты ему дала в глаз и ушла, — уверенно сказал Байли.

— А вот и не угадал, — рассмеялась Данка. — Мы там долго стояли, и он меня целовал, и не только в губы, и руки немножко распускал, но под подол не лез... И мне, вот чудо, совершенно не хотелось дать ему в глаз, мне было приятно, я совсем не ожидала... Занятно, но мне стало чуточку неловко оттого, что я совершенно целоваться не умею, но он, если и заметил, ни словечка не сказал. А назавтра вечером мы с ним пошли гулять за деревню, опять к озеру, а когда стал накрапывать противный такой дождик, укрылись в стареньком домишке, где в ловлю рыбаки, Партан сказал, сети держат. Сетей там не было, там полдомика завалено было травой, совсем свежей (ага, со знанием дела подумал Тарик, это деревенские парни постарались). Трава пахла так... волнительно. Мы там долго сидели... ладно: на траве лежали. Я была в том же платьице, подол совсем сбился, и лямочки я позволила с плеч спустить...

— Никак он тебя там жулькнул, — сказал Тарик, постаравшись избежать насмешки в голосе, хотя ему было смешно — ну, вот и каменная вроде бы Пантерка поддалась зову природы человеческой...

— И вовсе нет, — серьезно сказала Данка. — Партан, правда, попытался к этому склонить, ничего не скажешь, политесненько так, ничуть не нахально, но я категорически не согласилась. Оказалось, это очень приятно, когда парень тебя целует и всякие шалости руками делает, особенно там... На траве я много чего позволила, сама себе удивилась. Но как представила, что он в меня торчок заправит, — страшноватенько стало. Девчонки говорили, жутко больно, вот только ни одна из них сама не пробовала, пересуды все. Вы ведь тоже ясности не внесете, никто из вас еще не жулькался, иначе непременно похвастались бы — я вас хорошо узнала... (Под ее веселым взглядом все чуточку смутились, но постарались этого не показать.) Мы там еще долго пробыли, до звезды Тачиталь, он говорил на ушко, что давно все умеет, сделает осторожненько и бережно, так что и больно не будет нисколечко, но я и тогда не согласилась, хоть и, что греха таить, разнежилась изрядно после всего, что он вытворял, и даже вот за собой не подумала бы... — она, чуть покраснев, опустила глаза (Тарик всерьез решил, что она, пожалуй, брала в ротик, не зря так запунцовела). — А когда мы уезжали, пришел проводить, только, понятное дело, стоял в

отдалении. Короче говоря, я после этого вроде бы как проснулась. Поняла до глубины души, что я еще и девчонка, что мне очень приятно, когда парни... — она вскинула голову и обвела всех грозным взглядом прежней Пантерки. — Только если кто насмешничать вздумает — в глаз получит как следует!

— Ну что ты, Данка, — сказал примирительно Тарик. — Никому и в голову не придет над тобой насмешничать, ты же старый друг. Проснулась в тебе девчонка? Так это ж распрекрасно, приятней и интересней тебе будет жить. Никто ведь над Клавиллой и Гизелкой не насмешничает, сама вспомни. И теперь-то, когда раскрылась, наверняка будешь на танцы в платьице ходить и все такое?

— А вот буду. Как Гизелка с Клавиллой.

— Молодец, — сказал Тарик, поднимая полегчавшую баклагу.

— А посему вторую и последнюю будем пить за Данкино пробуждение. Подставляйте чарки, на сей раз Данка первая, ей положено очередь не соблюдать, коли уж сегодня ее день.

Данка подставила чарку под густо-коричневую вкусно пахнущую струю, за ней придвинулись остальные. Тарик последним — это первую чарку ватажнику приглядно пить первым, а с последней обстоит как раз наоборот...

Пили, разумеется, степенно, глотками, пусть и не воробейчико-выми — как взрослые Мастера в «Уютном вечере». Только всеми презираемые Градские Бродяги торопятся влить в себя все, что налито. Ну, предположим, подвыпившие самые степенные люди тоже пьют отнюдь не чинно, но они-то потребляли по чуточке, от которой ни за что не захмелеешь...

Данка больше не волновалась после того, как ее известие (пусть ошеломительное, положа руку на сердце) приняли как должное. Никто и не подумал упрекнуть, что скрывала столь важное от старых друзей. Тарик в первую очередь: у него самого лежал увесистый камень на душе, он скрывал нечто гораздо более важное — но утешал себя тем, что это ненадолго и, когда удастся узнать побольше, обязательно расскажет... Когда допили, завязали чарки обратно в узел, а узел спрятали в сундук. Окончательно приободрившаяся Данка рассказала, что опять отколола Кутерита-Болвашка, еще в Недорослях прозванная так за несказанную глупость (из-за которой в Школариуме постоянно, а не день-два, как наказанные, сидела за партой с ослиной головой). Что занятно, она сама бесхитростно рассказывала, какую глупость сваляла на сей раз. Вот и теперь. Маманя ей сказала мимоходом: мол, и тебе, доченька, придется замуж выходить, и не так уж много годочков ждать осталось. Кутерита не имела ничего против такой участи, однако жалобно промолвила:

— Хорошо тебе говорить, маманя: ты-то за папаню выходила, а мне за чужого человека придется...

Хохот грянул такой, что несколько голубей сорвались с насиженных мест и пометались под крышей, прежде чем успокоиться. Пожалуй, из этого выйдет настоящая байса и, как часто бывает, начнет вольно разгуливать в народе уже без упоминания имен и названия улицы...

Вроде бы все обговорили, но Чампи вдруг спросил:

— Пантерка, ты что, с этим Бадишем ходить собираешься? Упрямый, ничего не скажешь: три раза от тебя в глаз получал, но не отступался. Точно, всерьез запал. И на мост Птицы Инотали звал...

— Ну и собираюсь, если предложит, — сказала Данка чуть настороженно. — А что такого? Про него ничего худого не

скажешь.

— Да нет, худого я не говорю. Твое право. Я просто подумал... Тут получается головоломный вопрос. Если Бадиш будет с тобой ходить, обязан выкупное платить согласно старой негласке...

— И заплатит, — уверенно сказала Данка. — Он парень поли-тесный, негласки уважает, и прирабатывает неплохо, да еще в потрясучку ему везет, как у нас Тарику.

— Ох, я не о том... Будь ты обычной девчонкой, сложностей не было б никаких: заплатил — и порядок. Но ты ж Пантерка. В жизни не слышал, чтобы Пантерка ходила с парнем с другой улицы. Клавилла и Гизелка ходят с парнями со своих улиц: тут все ясно. А тут... Согласитесь, головоломка. Брать выкупное за Пантерку или нет? Негласок на этот счет я не припомню...

Головоломка и в самом деле объявилась серьезная. Все старательно задумались, но Тарик решительно сказал:

— Я так полагаю, ребята, торопиться тут не нужно. Коли уж нет на сей счет никаких негласок, придется новую придумывать. Все негласки, надо полагать, кто-то когда-то придумал, но больно уж серьезное дело, впопыхах и второпях не решить. Пусть каждый как следует дома поразмыслит, а завтра соберемся, послушаем каждого... Пантерка, ты тоже думай, тебе полагается. И ведь придется сход всех ватажек созывать, шутка ли: новую негласку учреждать. Я о таком и не слышал даже...

Возражений не последовало, все дружно поддакнули, что ватажник, как всегда, придумал толково: торопиться тут ни в коем случае не следовало, дело важное, и обдумать все нужно на шесть кругов.

Разговор перешел на дела повседневные. О задуманном походе на Сарланское кладбище нс заикнулись ни словечком — особенно и нечего обсуждать, к тому же срок не подошел. А вот о луках и стрелах следовало поговорить как нельзя более обстоятельно. Этим и занялись.

Две предстоящие каникулярные недели сулили не только приятнейшее освобождение от повинности ходить в Школариум, но и некоторые заботы — правда, вовсе не неприятные и давно привычные...

Через неделю начнутся состязания по стрельбе из лука — не королевские, градские или цеховые мирные битвы116^{, а устроенные самими Школярами, их трудами, за их счет. Благо опять-таки для этого не нужно никаких ристалищ117, сгодятся излюбленные пустоши в чистом поле за городом. У каменяров ничего подобного нет, у них свои, другие состязания, а вот Зеленая Околица трудиться будет старательно. Сначала сойдутся ватажки одной улицы, и определится победившая — а потом состязаться будут победители шести улиц. Призом будут бронзоватые стрелы на шапку — взрослые этого не оценят, а вот любой Школяр при одном взгляде преисполнится зависти. Стрелы заказывают у давно привычных к этому Мастеров на собранные со всех участников денежки — и гордо носят во все времена года до следующего состязания, потом проигравшие их, понятно, снимают и берегут как память. Редко-редко случается, что старые победители стрелы носят два срока подряд, то есть круглый год, а вот о троекратных победителях только легенды ходят, которым никто не верит, потому как вранье: всякий раз рассказчики завлекательных баек называют разные улицы, вовсе не из их квартала...}

Вот тут уж ватажка постарается из кожи вон вылезти — один только раз уличные состязания из трех выигрывали, но провалились на шести межуличных, что не позор, но изрядная плюха по самолюбию...

Старые луки и стрелы вполне годились в дело, но для состязаний все обзаводятся новыми, так уж исстари повелось. И потому привычно распределили обязанности, зная, кто в чем силен: Тарику предстояло раздобыть бычьи жилы для тетивы,

Чампи — срезать ветви тополя для луков и настругать стрел, Шотану — смастерить каменные наконечники, Байли... — гм, обеспечить гусиные перья (самая рискованная часть работы — птицеводы очень неодобрительно относились, когда у их гусей выдирали перья, им только попадись!), Данка приделает наконечники и оперение. Ну, а тетиву каждый будет прилаживать сам...

После вдумчивого разговора о состязаниях возникла некоторая заминка, и Тарик, видя, что разговор застрял, как тяжело груженная габара в глубокой грязи, сказал, как заранее собирался:

— Ну что, теперь поговорим о Серой Крепости?

Глава 10 СЕРАЯ КРЕПОСТЬ КАК ОНА ЕСТЬ Никак нельзя сказать, что его слова оказались

ошеломительной неожиданностью, разговор о Серой Крепости заходил и прежде — последний раз совсем недавно, три дня тому, — но все разговоры были этакими отвлеченными рассуждениями: мол, хорошо бы, да как-нибудь надо обсудить серьезно, да решаться пора... А теперь Тарик решил, что настала пора от слов перейти к делу.

Хорошо еще, что не увидел ни на одном лице испуга — но вот удивление читалось на всех... Тарик усмехнулся:

— Ага, вот именно. Болтали-болтали, переливали из пустого в порожнее, ловили радугу шапкой, как тот деревенский дурачок из притчи, мечтательно глазки закатывали: как бы утворить что- то лихое и отчаянное, чего ни одна ватажка не делала... Что, так и останется пустыми мечтаниями? Что бы мы ни утворили, другие ватажки давным-давно проделывали, разве что не на нашей улице. А вот если мы сходим в Серую Крепость, будем первыми.

— И никто об этом знать не будет, — сказал Чампи не перечаще, а по своей всегдашней привычке уточнять и добавлять. — Никому ж об этом не сможем и словечком пискнуть. Если родители узнают, что мы в Серую Крепость ходили, три шкуры спустят. Даже те, кто в наказаниях умеренны. Скажешь, нет?

— Ну отчего же, — сказал Тарик. — Все верно говоришь. Уж на что мой папаня в наказаниях умерен, а узнай он, что мы ходили в Серую Крепость... Я точно месяц сидеть не смогу, и в Школариуме стоять придется, все хихикать будут...

— И со двора запретят выходить, если не в лавку и не в Школа- риум, — уныло промолвил Шотан. — Со многими случалось, и со мной самим тоже. Спрячут штаны в ларь под замок, а без штанов ты и сам носу на улицу не высунешь, даже в палисадник не выйдешь — запозорят... Да мало ли какое наказание родители придумать могут к тем, что уже в ходу...

— Боишься? — прищурился Тарик. — А раньше озоровать не боялся, хоть пару раз и огребал по самое не могу...

— Раньше точно знали, что за что получишь. А теперь придется гадать, что измыслят родители, если узнают. Ясно только: что-то прежде небывалое по свирепости. Я даже не наказания боюсь, тут другое... Придется, даже если все благополучно кончится, язык держать за зубами, пока в Мастера не выйдем, когда драть нас смогут только по приговору Цеха, да и то за такие вины, каких никто из нас заведомо не учинит...

— Ах, вон оно что... — прищурилась Данка. — Слава мимо проплывет, вот что тебя колышет... Шотан, а как быть с прошлогодней проказой, когда мы с Певучего фонтана грозовой ноченькой шер-шавкой118 ^{шесть бронзовых воробейчиков отчекрыжили? Год без малого прошел, а мы и словечком никому не намекнули, что это мы. Лежат у нас до сих пор воробейчики, в дальние уголки попрятанные, и никто ничего не знает. И промежду прочим, если бы узнали, кто воробейчиков попятил, всех в строгую Воспиталку определили бы — о чем мы все знали заранее... И единственной наградой для нас было то, что об этом не то что весь квартал — весь город неделю говорил, пока следующая звонкая новость не объявилась. И мы, слушая пересуды, невинные рожицы делали, зато про себя хохотали: это ж мы, мы самые! Давным-давно новых воробейчиков отлили и на фонтан пришпандорили, история эта забываться стала — а мне вот до сих пор как маслом по сердцу подумать: мы это утворили! И пусть никто не знает...}

— И про тот герб с дверцы графской кареты тоже никто не знает, кроме нас, вот уже полгода, — добавил Байли. — До сих пор у меня в амбарушке прикопан так, что никто искать не возьмется. Тоже хохочем про себя да вспоминаем на сходах, и всего-то.

— Именно, — поддержал Чампи. — Это про воробейчиков весь город говорил, а про герб и по кварталу не разлетелось. И кучер, и ливрейные лакеи, без присмотра карету у таверны оставившие, о своем позоре не распространялись. Быстренько укатили во дворец, никто и не понял толком ничего, кроме тех, кто рядом оказался и видел, что с дверцы герб выдран. Так сколько их было? Темный вечер стоял, а фонари еще не зажигали — небо было хмурое, темнота упала до «фонарного часа», а раньше времени фонари зажигать не положено. И ни одна живая душа нас не видела.

— Тоже приятно вспомнить, — хихикнула Данка. — Уж точно, и кучер, и лакеи от графа получили выше крыши. Кучер ни при чем, а лакеев не жалко: оба мне грязные слова говорили, когда я из Школариума шла...

— И про то, что это мы на копье монументу конного рыцаря на мосту Доспешников тыкву насадили ранним утречком, тоже никто не знает, — сказал Чампи. — И всего удовольствия было, что мы потом с невинным видом на мост зашли и вместе с ранними зеваками поглазели, как смотрители, на чем свет стоит ругаясь, на монумент лезли тыкву снимать — и плохо получалось у этих старых недотеп...

Тарик приободрился: ясно уже, что все трое, хоть и не поддержали прямо, на его стороне. Он сказал ничуть не задиристо: — И уж конечно, никто из нас не станет болтать по улице, кто на воротах у Хорька поносные слова написал. Достаточно и того, что твердо знаем промеж себя: собирались многие, а решились мы первые, и все последующие будут вторыми... Что с тобой такое, Шотан? Как будто впервые узнал, что добрая половина наших проказ так всем неизвестной и останется. Нам самим по сердцу, и достаточно. А уж пойти в Серую Крепость первыми — это, дружище Ягненок, даже не воробейчиков с фонтана отколупнуть. Это, говоря учеными словами из книжки, свершение...

— А если мы не первые? Если кто-то уже сходил, и не вчера, а давно тому, да помалкивает? Тридцать два года тянется, мог и раньше смелости набраться кто-то лихой да отчаянный...

Положительно, Тарик его сегодня не узнавал... Он сказал, не раздумывая особенно:

— Ну и что? Нет, какая разница? Если об этом все равно никому не рассказывают? Раз про тех, кто раньше нас там побывал, никто ничего не знает, их все равно что и не было. Главное, чтобы мы знали: и это мы сделали... Шотан, что сегодня с тобой такое? Не узнаю я тебя. Сколько раз творили такое, о чем никто не знал, кроме нас, всего-то навсего еще раз утворим...

Он давно, едва начал разговор о Серой Крепости, подметил, что Шотан избегает встречаться с ним взглядом — никогда такого не было со старым другом и содельцем во всех проказах. И настойчиво повторил, чуя что-то вроде недоуменной обиды:

— Шотан, да что с тобой такое?

Шотан впервые взглянул на него, но тут же отвел глаза. В голосе послышались незнакомые нотки — растерянность и боязнь:

— Тарик, но ведь в Серой Крепости может оказаться такое... Нелюдское вовсе, и уж никак не белое...

Тьфу ты! Следовало подумать об этом раньше... Шотан у них единственный, кто покупает и взахлеб читает голые книжки весьма своеобразного содержания: не приключения, не любовные, не разбойничьи, а только те, где рассказывается о том, что Церковь называет «туманным занавесьем»119^{, — конечно, в тех рамках, что позволяют этим писаниям не подпасть под регламенты о ереси...}

Как противостоять этому, Тарик давно знал — не впервые случалось, но не принимало столь серьезного оборота. Он посмотрел на Чампи, и тот сразу все понял. Солидно поправив стекляшки средним пальцем, сказал уверенно:

- ............. - О

— Шотан, мы об этом уже говорили... Голые книжки для того и печатаются, чтобы срубить денежку, а не распространять настоящие знания. Ну да, они иногда пишут и о том, что есть на свете, но не в пример там больше самых беззастенчивых выдумок. Чтобы покупали и покупали, такие небылицы распишут... Вот и о Серой Крепости куча баснословия вроде «Привиды120 ^{крепостных стен» — пять книжек уже вышло, торговцы говорят, не сегодня завтра шестая появится...}

— Вот именно, — подтвердил Тарик. — Студиозус Балле даже говорил, что знает, кто «Привидов» пишет: бывший Титор, разве что не из нашего квартала, которого несколько лет назад прогнали с позорным публичным снятием мантии и цепи Совы — за то, что склонял Школярниц за похвальные записи разные похабки проделывать. Родители даже хотели его к судье отправить, да он дворянин, хоть и из захудалых, — ну, родня отстояла. И ведь не бедствует теперь... И ты этому мозгоблуду веришь? И прохвостам вроде него?

— Мало ли что... — проворчал Шотан. — Ив книжках пишут, и люди говорят... не бывает дыма без огня...

— Всем ты хорош, Шотан, не нахвалишься на тебя, — с досадой сказал Тарик. — Ладно, поговорим... Я не хочу на тебя давить званием ватажника — сроду так не делал. Я тебя убедить хочу. Про Серую Крепость я, чтоб ты знал, заговорил не сгоряча — пару дней думал, обмозговывал, прикидывал. И что получается... Серая Крепость еще задолго до короля Магомбера перестала служить прикрывавшей столицу твердыней — больше не ходит с той стороны супостат, далеко рубежи отодвинулись, да и ослабело королевство Шателон, это наши его воюют частенько, взять хотя бы последнюю войну, где мой старший брат блескучку на грудь заработал... После того как король Магомбер вернулся в столицу, лет двадцать в Серой Крепости были мастерские по выделке арбалетов, а потом они захирели, когда великий Убару придумал пуляющие свинцом мушкеты. Убрали их, вывезли все мало-мальски ценное, все, что денег стоит, а Серую Крепость объявили бесхозным королевским имуществом — и портить нельзя ничего, и постоянной охраны там нет. Так и стоит почти триста лет. Вроде бы собирались продать ее Цеху каменного строения — там же тесаного камня немерено, целую улицу можно застроить. Да почему-то так до сих пор и не сложилось... И никто туда не ходил — а зачем? Чтобы водить девок и распивать втихомолку винцо, у Подмастерьев хватает местечек поближе и поудобнее, нашу мельницу хотя бы взять или бесхозные конюшни. Никто туда не ходит, вот разве что... Чампи, ты ведь лучше меня про остальное расскажешь?

— Вот именно, — поправив стекляшки, отозвался Чампи, всегда готовый поделиться и знаниями из переплетных книг, и тем, что узнал, прирабатывая в лавке дядюшки Лакона. — Если кто туда и ходит, так это «ночные копальщики»121^{, да и они давненько уже перестали наведываться по скудости добычи. Ну что можно выкопать в бывшей твердыне и бывшей арбалетной мастерской? Старые монеты небольшой ценности и прочую мелочовку. Бывают места, где можно взять старожитную посуду, и необязательно целую: за иные черепки, обливные, с узорами и росписью, тоже можно взять неплохую денежку, у нас в лавке таких целая полка, и ведь не залеживаются. Только это черепки от дорогой посуды, что есть у одних богачей и дворян. И откуда в твердыне и мастерской дорогая посуда? Одна дешевая, какая и целая гроши стоит. Иногда появляются там болваны, что за хорошую денежку купили у пройдох «радужные карты»122 — такие до сих пор попадаются. Иных даже уверяли, будто там так и остались сокровища короля Магомбера, — а чтобы в это всерьез поверить, надо быть законченным идиотом. С чего бы это король Магомбер, вернув власть над столицей и вновь воссев О}

на троне, сокровища оставил в Серой Крепости, а не привез назад? Он же не ведал, что через три года его вепрь запорет, долго жить собирался. Иные проходимцы даже уверяли, что там и Серебряный Волк закопан, а это уж вовсе чушь несусветная.

Он замолчал и видно было, что сказал все.

— Теперь о привидах, — добавил Тарик. — Ну да, и нас всех, когда были Малышами, родители пугали жуткими рассказами про привидов Серой Крепости, и родителей наших... Вообще, идет это незнамо с каких времен: не удивлюсь, если с тех пор, как Серую Крепость забросили. Только теперь-то всерьез думаешь: эти жутики придуманы исключительно затем, чтобы и Малыши, и Недоросли, да и мы тоже не шатались по местам, где бес знает что случиться может. Подвалы там большущие, в них, говорят, заблудиться можно и назад на белый свет не выбраться или в какую-нибудь ямину ухнуть вроде старого высохшего колодца — в любой твердыне много таких колодцев на случай осады.

Одним словом, такое местечко, где по неосторожности сгинуть можно, и не от привидов, а от самых что ни на есть натуральных причин. А привиды... Я так полагаю, заведись там привиды, да не просто безобидные вроде тумана, а злые человеку, кровопивные, — давно бы нагрянули Гончие Создателя и вывели начисто: о том, что они такое умеют, не только в голых, но и в ученых книжках написано. Чампи не даст соврать...

— Запрет... — процедил Шотан уже не с таким боязливым видом. Кажется, он в глубине души хотел, чтобы Тарик его убедил... Уже лучше!

— Ну да, запрет, — сказал Тарик. — Тридцать два года назад магистрат объявил запрет нахождение в Серую Крепость, «черную руку» вокруг понатыкал — что опять-таки Чампи лучше всех знает, с тех пор как его папане попал казенный подряд на подновление... Однако, ребята! — он значительно поднял палец, подражая Титору Келлану. — Запрет-то есть, а судного пункта за нарушение запрета нету! Ну, нету! А если подойти с другой стороны... Сколько раз мы чихали на судные статьи регламентов — и с бронзовыми воробейчиками, и с каретным гербом, и с садами... да столько можно вспомнить! А уж там, где запрет есть, а кары за нарушение не объявлено, для таких зухвалов123^{, как мы, — растереть и плюнуть! Одним словом, думал я, думал и придумал вот что: все, что сложилось вокруг Серой Крепости, — ну совершеннейшая негласка! А негласки попадаются и глупые, которые соблюдать не стоит. Люди их выдумывают, люди и отменяют. Как уже на нашей собственной памяти было с неглаской на голые руки у летних женских платьев. Столько лет говорили, что голые руки — это жутко неполитесно, что непременно должны быть рукава, хотя бы до локтя, а потом — хлоп! — и как-то само по себе отменилось. Смотришь, и с Серой Крепостью так же будет. Хлоп — и начнут туда ходить. Только мыто будем знать про себя, что мы были самыми первыми. И ведь когда болтают о привидах Серой Крепости, с потолка все берут. Я ведь и со студиозусами советовался насчет Серой Крепости, а на них полагаться можно, они переплетных ученых книг прочитали больше, чем наш Чампи. Студиозус Балле говорил: так и обстоит, как мне представляется. Рассказывают всякие жутики о пропавших в Крепости мальчишках, а начнешь концы искать — никаких точных следов. «Один Школяр», «один Недоросль» — а в именах, улицах и кварталах жуткий разнобой, двух одинаковых никогда нету, а значит, выдумки вроде городских легенд. Балле сказал, что они сами туда хоть завтра сходили бы, только им это ни к чему: у студиозусов свои зухвальства, а вот для Школяров — в самый раз.}

— И когда пойдем? — спросил Байли насквозь деловито.

— А вот сейчас! — азартно воскликнул Тарик. — Чего котофея за хвост тянуть? Дело у нас осталось одно, мелкое, враз решим. Дома разрешили гулять до темноты, а времени навалом — сами слышали, на часомерной башне только что шесть пробило, так что часа четыре у нас есть, а до Серой Крепости не далее майлы. В подземелья не полезем: у нас факелов нет, а без факелов или фонарей с «огневиком» там и делать нечего. Походим да и вернемся еще

засветло. А что до привидов... — он не глянул на Шотана, хотя все понимали, что это относится только к нему. — Какие привиды в светлое время? В светлое время разгуливают только ведьмы с колдунами, да и то в своем истинном облике, раньше темноты никакой животиной не обернутся. Да еще, говорят, Озерный Конь и Лесная Заманушка... но Коня уж точно там нету, потому что нету и озера, а Заманушка, деревенские полагают, только на глухоманных лесных стежках показывается. А если кто хлюздит идти, — он снова не смотрел на Шотана, — насильно не тяну, и ущерба ему в моих глазах не будет...

— Нет уж, я не хлюзда! — воскликнул Шотан, став совершенно прежним, и Тарик за него порадовался.

Ну, по обычаю зухвальства... Одни только Градские Бродяги разгуливают с непокрытой головой, давая лишний повод для презрения, да еще Малыши, а вот начиная с Недорослей выйти с «пустой головой» на люди — все равно что без штанов. Так что все были в летних беретах. Проворно сняв свой, Тарик шваркнул им об пол, взлетели еще три руки, и почти одновременно три берета упали рядом, только Шотан припоздал совсем ненадолго, без видимых колебаний, сразу видно — убедили его Тарик с Чампи...

Обычай был соблюден, и они разобрали береты.

— А какое еще мелкое дело? — спросила Данка.

Тарик рассказал о Дальперике, попросившемся в Приписные. Иногда возможных Приписных обсуждали долго, порой, хоть редко, отклоняли большинством голосов, но сейчас приняли быстро и не обсуждая: годный Недоросль, все согласны, не подведет ватажку и не опозорит, к школярским годочкам достойного сменщика воспитают...

А потом Тарик встал и, старательно скрывая вполне понятное волнение, сказал:

— Ну что, пошли?

И все поднялись на ноги без единого слова — хотя то же волнение отражалось на всех лицах, у кого слабее, у кого ярче. Ватажка оставалась прежней ватажкой, имевшей за спиной не одно зух- вальство...

Вышли, Тарик навесил замок, запер, повесил шнурок ключа на шею, и они двинулись, делая крюк, чтобы не показываться на открытом месте, в чистом поле, — что ненамного удлиняло путь. Шли топольником, пересекли широкую прогалину с высокой травой и редкими кустами огнецвета, потом опять топольником. И, когда сквозь негустые деревья показалась Серая Крепость, повернули туда. Прошли так, чтобы Крепость заслоняла их от возможных очевидцев. Ничуть не задержавшись, подошли к воротам, не особенно и широким, как всегда в твердынях и бывает — чем шире ворота, тем легче их выбивать.

Вокруг Крепости протянулись отстоявшие друг от друга на пару размашистых шагов запретительные знаки: ярко-красные круги с тележное колесо шириной и нарисованной в центре каждого черной пятерней с растопыренными пальцами. Краски совсем свежие — постарался папаня Чампи, этой весной получивший долгий подряд на подновление знаков. «Очень даже денежный отломился подряд, — сказал Чампи, — знаков около двухсот, жаль только, что подновление бывает раз в три года...»

Окованные проржавевшими железными полосами створки ворот, распахнутые настежь вот уже чуть не триста лет, ушли в землю, проем густо зарос травой, на широком каменном мостике над воротами три полукруглых котла на треногах, в которых когда-то горячили смолу, чтобы лить на головы осаждавшим. Котлы тоже проржавели дальше некуда. В проеме виднелась цитадель посреди так же заросшего дикой травой обширного двора — трава росла правильными квадратами, давным-давно пробившись меж мостившими двор плитами. Могучие стены в три человеческих роста, с высокими зубцами, за которыми когда-то укрывались лучники и арбалетчики; прилепившиеся к стенам на равном расстоянии полукруглые башни, такие же зубчатые... Крепость казалась возведенной вчера: ни один камень — серый, огромный, тесаный — не выпал и не зашатался. Старинные мастера постарались на совесть. Кружили байки, что всех камнекладов, всех Архитектов и Анжинеров казнили потом, чтобы не выдали тайн твердыни, — но это байки и есть. Студиозус Балле, писавший к испытаниям как раз рефератий о старых фортециях, говорил, что переворошил в архивах Цеха каменного строения немало исписанных старинным букворядом документов и скажет точно: ничего подобного, все получили щедрую награду от тогдашнего короля, и их имена на протяжении еще многих лет встречались в бумагах...

Все молчали, стоя тесно друг к другу. Как, несомненно, и все остальные, Тарик старательно набирался храбрости: не так просто было решиться на этакое зухвальство, все они с раннего детства наслушались от родителей жутких рассказов и получили строжайшие запреты не то что заходить в ворота, а даже подходить к Серой Крепости на бросок камня, чтобы не стать жертвой кровососных и людожорных привидов, особенное влечение питавших к маленьким детям. А потом, Малышами, Недорослями и даже Школярами взахлеб рассказывали друг другу страшилки вроде той, как один зухвалый Подмастерье все же подошел к воротам ближе броска камня и видел, как между строениями перебегали скрюченные мохнатые фигуры — ясное дело, привиды (вот только никто этого Подмастерья сам не видел, и он всегда был не с ихней улицы, а с которой-то дальней). Так же обстояло и с теми, кто будто бы видел ночью на стенах белые фигуры и полет загадочных огней. (Будучи невелик годочками, Тарик долго простаивал ночь у забора палисадника, пялясь на далекую Серую Крепость, но никогда не видел ничего необычного, так что забросил это занятие.)

Ладно! Ватажник он или нет? Решившись, Тарик пошел в ворота и слышал, как за ним двинулись остальные. Зачем-то старательно считал шаги: восемь, одиннадцать, двадцать...

И ничего не происходило. Солнце светило с безоблачного неба, уже чуточку кренясь к закату; стояла тишина — обычная, покойная, ничуть не «зловещая», не «давящая», как обожают писать сочинители голых книжек. Только дикие пчелы с едва слышным жужжаньем кружили над медоносными цветами росшей там и сям калифены — в точности так, как в диком поле за стенами крепости.

Посреди двора стояла цитадель — последний очаг обороны в случае преодоления врагом стен: высокая круглая башня с узенькими бойницами, усыпавшими ее начиная с высоты двух человеческих ростов. Окружавший ее ров давным-давно высох, края оплыли, узенький перекидной мостик так и опущен какую сотню лет, цепи проржавели, дверь распахнута. Несколько разбросанных по двору строений все до одного с черепичными крышами — в крепостях никогда не бывает деревянных крыш, чтобы не загорелись, когда враг будет швырять внутрь горшки с поджигательной смесью. Кое-где черепица провалилась внутрь. На их глазах в одну дыру влетел голубь, так уверенно, по-хозяйски, что сразу видно: гнездится он тут.

— И что теперь? — спросил Шотан, ничуть не понижая голоса: видимо, не чувствовал такого побуждения.

И в самом деле, что теперь? Тарик ощутил нешуточное разочарование. Нет, он не ожидал здесь увидеть ни чудес, ни диковин (откуда им взяться?), но окружающее было настолько покойным, что рождало нечто вроде внутреннего протеста, ощущение жгучей неправильности: солнце, тишина, старинные каменные дома, башня как башня, заросший травой мощеный двор.

— Входы в подвалы искать — полоумным надо быть, — сказал Байли. — Может, зайдем в тот вон дом, что ближе всех, или в цитадель?

— А зачем? — спросил Чампи.

— Ну, может, любопытное что найдем... — Но его голос звучал безо всякой уверенности.

— Нету там ничего любопытного. То ли жилье, то ли мастерская, самые обычные. Отсюда ж не бежали в панике, спокойно уходили, когда мастерские закрыли. Все свое с собой унесли, было время...

— Да я понимаю, — сказал Байли вроде бы грустновато. — Только ведь ничего любопытного, а столько лет жуткие рассказы бродят...

— Ну, хоть цитадель кругом обойдем, — сказал Тарик, сам не зная, зачем это предложил (но не стоять же как дураки?).

И первым пошел вдоль оплывшего рва, где на дне буйно росли кусты люпиниса.

И остановился с маху. В первый миг его прошила от затылка до пяток неприятная дрожь, но он тут же опомнился: впереди не было ничего удивительного или страшного, просто... Просто увиденное ничуть не походило на все окружающее, триста лет пребывавшее в заброшенности и сонном покое...

Словно грубо проделанная дыра на чистой ткани. Или свежий грубый пролом в безукоризненном заборе...