Гроза над крышами

Когда Шотан замолчал, все посмотрели на Данку, но она, вот чудо, торопливо сказала:

— Я свою очередь уступаю Чампи. Еще надо подумать...

Ничего необычного в этом не было, случалось такое — но вот с Даккой впервые. Тарик посмотрел на нее внимательнее. Ему с самого начала стало казаться, что Данка сегодня какая-то не такая, на себя обычную непохожая: беспокойная чуточку, словно волнуется. Однако он не стал лезть с расспросами, кивнул Чампи.

Тот, по своему всегдашнему обыкновению, обстоятельно откашлялся, будто иной Титор перед произнесением долгого урока, и начал:

— Пока шел из Школариума, случилась только одна интересная встреча, зато какая... Примерно как у Тарика, только еще интереснее и не в пример денежнее... Иду это я по Кленовой, и подзывает меня дворянин, вершник. Конь в богатой сбруе, сам разодет, будто герцог... не удивлюсь, если впрямь герцог, было в нем что-то такое... значительное. И ничуть не спесив оказался, разговаривает со мной чуть ли не как с равным. Я в какой-то книге читал, что так именно и держатся старые дворяне, у которых и титулы с незапамятных времен, и земель и золота выше крыши. Там еще писалось, что лет сто назад один старый дворянин с гербом чуть ли не со времен Арада Победоносного10 ‘ женился по страстной любви на простой вольной землеробке, а когда разные спесивые из Недавних101 102 взялись 104 102его попрекать, сказал как отрезал: «Ничего, у меня знатности на двоих хватит». И убил на поединках двух особо злоязыких насмешников, так что остальные унялись. И все стали юную очаровательную герцогиню у себя принимать, а потом ее и тогдашний король вписал в придворные дамы, тут уж все шептуны по углам языки прикусили...

Тарик и сам знал на примере худога Гаспера, именно что старого дворянина, что спесивы главным образом Недавние, но прерывать рассказчика не полагалось, и они терпеливо выслушали еще парочку схожих историй, почерпнутых Чампи из книг, которых они не читали и читать не будут. Таков уж Чампи, его не переделаешь, все давно привыкли к его склонности то и дело углубляться в старую историю — не выпендрежа ради, а по свойству натуры. Ну, квартальной знаменитости даже и положено быть непохожим на других...

— Посмотрел на меня пытливо так, — перешел наконец Чампи к делу, — и говорит: «Золотых совушек у тебя целых пять, значит, парнишка ты умный и сообразительный, я верно полагаю?» Дворянин, а в школярских делах разбирается... Ну, я этак скромненько говорю: «Есть немного, ваша милость, хвастаться не буду, однако ж мое все при мне». Вот он и дал мне поручение, показал дом, подсказал, что делать и кого спросить. Знаю я этот дом, сто раз мимо проходил в Школариум и обратно. Большущий, в три этажа с чердаком, деревья вокруг, кусты красиво подстрижены, клумбы с разными цветами. Герб над воротами, как полагается, — только раньше я его не особенно и рассматривал, к чему? Ну, и пошел я к задней калитке — дворянин мне растолковал, где такая для слуг и прочего простого народа, которая...

— Ага, — с большим пониманием сказал Тарик. — И записку передал... Знакомое дело.

— Нет, все на словах, — сказал Чампи. — Ну да, обычно такие записки передают, только он все обсказал словесно (и правильно: я так думаю, записка всегда может не в те руки попасть, а словеса — вещь сплошь и рядом недоказуемая). Пошел я. Теперь-то внимательнее к гербу над воротами присмотрелся. Не вчера воздвигнут и не пару О

лет назад — камень старый, мшистый, только герб, получается, все равно недавний, аж на шесть частей разделен. А ведь в любой книге по гербоведению пишется: чем старше герб, тем он проще. Самые старые не разделены вовсе, и красуется на них частенько один-единственный предмет. Чем младше, тем разделений больше: шесть разделений только лет восемьдесят назад введено, а до того самое большее было пять... Ладно, вам это неинтересно. Зашел я в «черную калитку», подхожу к последнему, третьему, заднему крыльцу — а там, как дворянин и обсказывал, с дюжину слуг прохлаждаются. Рожи наглые, сытые, в кости дуются. Меня сначала и заметить не изволили, хари лакейские, будто меня и нету. Потом только один говорит лениво так: «Тебе чего, сопля? Если пришел в кухонные мальчишки наниматься, так у нас своих девать некуда...» Прочие ржут, как жеребцы. Обидно, конечно, видеть обращение со Школяром, да еще с пятью золотыми совушками, ну да мне с ними не кумиться... Как наставлял дворянин, говорю: мне бы повидать камеристку Ертелину, потому как я ейный племянник, из дома просили то-се передать. Простачка такого изображаю, слова коверкаю, как деревенщина... Один лыбится: племянников, говорит, у Линки — что вшей на Градском Бродяге. Только остальные лыбиться не стали, даже притихли чуточку. Один пошел в дом — быстренько так пошел, мурыжить меня нс стал.

Выскакивает эта Ертелина... Эх, какова! Симпогная дальше некуда, ножки стройные, вырез до рубежей политеса, и такие яблочки аппетитные. Ох и жулькнул бы... То же самое, золотой против гроша ставлю, и лакеи подумали: таращатся ей вслед, аж слюни распустили. А она попкой вертит, носик задирает, ни на кого из них не смотрит. И сразу ясно: если она с кем в доме и жулькается, то не с этими ливрейщиками — тут бери выше, а то и совсем высоко... Отошли мы с ней подальше в аллейку, чтобы нас уж точно не услышали, я ей тихонько и говорю, в точности как дворянин наказывал: «Сокол в полете и тоске». Она заулыбалась блудливенько так. Говорит: передай тому, кто тебя послал, и ни в одном словечке не сбейся: «Вечером сусел пойдет в поля». Хлопнула меня по попе, заразка, и упорхнула. Ну, я кое-что сразу сообразил, но все равно любопытно стало. А я ж знаю, как эти ливрейники обожают про хозяев сплетничать с кем ни попадя. Смирненько так попросился с ними сыграть и, на свое везение, проиграл с маху четыре мерных шустака. Кости у них наверняка не мухлежные, — зачем среди своих мухлевать? — но так уж мне не свезло. Тут они, мои шустаки по карманам распихавши, чуток подобрели, и я с ними немножко поговорил. Все так же под простачка косил, вопросики задавал окольные, а они и разговорились. Хозяин у них пожилой, едва ли не старый, ноги едва таскает, костянка103 ^{давно прошибла. Но на службу ездит аккуратно, большое кресло в казначействе просиживает, часто с ревизскими осмотрами ездит по дальним губерниям, вот и нынче вечером недели на две на восток уезжает. Очень он такие поездки любит. Ливрейники ничего такого не сказали, но так переглядывались и загадочные рожи друг дружке корчили, что догадка появилась: губернские казначейские за то, что он благоприятный доклад о них напишет, золотишка немало поднесут. Слыхивал я про такие вещи... Про его супружницу я и словечком не заикался, мне и так было ясно, что она молодая и красотульная: тот дворянин был молодой, пригожий, бравый, ну сущая бабья погибель, как деревенские говорят. Ни за что не стал бы он потаенного гонца засылать к некрасивой и в годах, точно вам говорю. Ну вот... Вернулся я туда, где он на коне сидел, и пересказал в точности все, что мне жопкокрутка Ертелина сказала, — чего там было не запомнить. Да и сам понял уже, что эти словечки значат (еще когда услышал от ливрейных, что хозяин уезжает нынче вечером: сусел пошел в поля...). Дворянин аж расцвел. Спрашивает: «Язык на замке держать умеешь?» А то, говорю, я ж не Темный, читал книжки о благородной и чистой любви. Тут он еще больше расцвел, говорит: «Лови, раз ты такой смышленый!» И бросает мне... Я сразу углядел, да поначалу глазам не верилось. А потом, когда он уехал, смотрю — нет, не почудилось. Вот!}

Он вытянул руку со сжатым кулаком, подождал немного, потом с нарочитой медлительностью разжал пальцы, выпрямил их.

Последовало натуральное ошеломление.

— Вот это так да... — сказал Шотан.

— С ума сойти... — поддержал Байли.

Остальные промолчали, но и они были нешуточно поражены до глубины души. На ладони Стекляшки профилем короля вверх лежала монета, которую никто из них не держал в руках да и не видел в натуре, разве что на картинках в Школариуме, когда там зубрили лекцион «Деньги королевства Арелат». Золотой новой чеканки, новехонький, словно бы попавший в кошелек сразу от Денежных, — серебряный шустак Тарика моментально померк перед этим невиданным дивом. Конечно, ходили разговоры про похожую щедрость — про то, как пьяные дворяне порой расплачивались в таверне или лавке, швыряя золотые, сколько выгребли из кармана. Но никто не наблюдал такого самолично, всегда слышали от кого-то, кто это видел (а то и от того, кто всего-навсего об этом слышал)...

Молчание получилось долгое, стояла тишина, и только высоко наверху, на пучках стропильных балок, гулькотали голуби, давным-давно здесь обжившиеся в немалом количестве, потому что никто их тут не ловит — даже проворные Недоросли не подобрались бы: лестницы на верхотуру давно вынуты из стен и проданы.

Наконец Данка, не отрывавшая глаз от золотого, как и все остальные, протянула с незнакомой интонацией:

— А король Ромерик не просто симпотный, а сущий красавчик: как мужчина, я имею в виду...

Будь на ее месте обычная девчонка, кто-нибудь обязательно подколол бы чем-то вроде: «А хотела бы с таким красавчиком в укромном месте потискаться?» Шуточка вполне политесная, вызывавшая обычно лишь деланое возмущенное фырканье девчонок, а уж что там они сами на этот счет думают, покрыто неизвестностью. Однако Пантерка — это Пантерка, она на особом положении, и за такие шуточки (давно известно кое-кому на своем печальном опыте) можно запросто крепенько схлопотать в глаз, а кому

понравится такое счастье? Другое дело, что впервые в жизни они слышали от

Данки подобное (будто она на миг стала обыкновенной девчонкой), и вообще она сегодня какая-то не такая — может быть, это не один Тарик подметил...

— Двенадцать серебряных далеров... — сказал Стекляшка мечтательно. — Теперь куплю «Старожитности трех династий», кожаную, с гравюрами и рисунками через страницу, и еще пара серебрушек останется...

— Будет что на Талетту потратить, — сказал Байли безо всякой подначки.

— А как же, — сказал Чампи. — Я и на нее всегда приберегу, тем более что послезавтра на ярмарку пойдем, как все...

Он не только касаемо драк, но и касаемо девчонок не отставал от друзей, благо в этом стекляшки ничуть не мешали: собравшись целоваться, Чампи всегда прибирал их в карман.

Глядя на собственную ладонь с монетой так же завороженно, как остальные, Чампи сказал восхищенно:

— Вот это так свезло человеку...

Все поняли его прекрасно — всс-таки они столичные жители и кое-что видели своими глазами, а чего не видели, то слышали от людей надежных, которые врать нс будут...

До двадцати двух лет Ромерик три года был гаральянским князем после смерти отца — и оставался бы таковым до скончания времен, не произойди то, что произошло. Гаральян, примыкающий с севера к Арелату, — землица большая, но для привольной жизни не особенно удобная: изрядную его часть (как скажет всякий, кто хорошо изучал в Школариуме мироописание) занимают дремучие леса и неплодородные обширные равнины, по которым бродят стада бизонов. Да вдобавок часть княжества отделена от моря широким труднопроходимым горным хребтом Бутаниур, так что там всего-то пара дюжин рыбацких селений — и всего один торговый путь через перевал Маймош, по которому купцы возят всякие немудреные товары, а оттуда везут рыбу. «Хлипкая торговлишка, — говорил папаня Тарика. — Худо-бедно пропитаешься и скудную прибылишку получишь, но не разбогатеешь...»

По причине малого числа пахотных садоводческих земель дворянство там захудалое, не чета арелатскому (хоть и старое), а землеробы поголовно вольные. Богатые земляные залежи104 ^{там, может, и есть, но пока что рудознатцы их не отыскали, собственных рудников недостает на то, чтобы делать все необходимое, и приходится жить привозом. А петунзеры105 вообще нет, так что арелатские торговцы посудой имеют хорошие барыши...}

В Гаральяне главный источник доходов княжества — охота и добыча красного зверя106^{. Поохотиться на дичь, которой в Аре-лате гораздо меньше — лесная тигра, олени, вепри (а бизонов нет совсем), — в немалом количестве ездят арелатские дворяне. И как-то само собой сложилось, что самое привилегированное и богатое сословие в Гаральяне — Егеря. Это единственное место на материке, а то и во всем свете, где среди этого сословия немало дворян (и не только младшие сыновья, не имеющие права на наследство, в это ремесло уходят, но и иные владельцы старших земель107, чьи поместья очень уж бедны доходами).}

Так что давным-давно гаральянские дворяне получили в Арелате насмешливое прозвище «егерских дворян» (только не скажите им это в лицо, а то выхватят шпагу и постараются вас прикончить)...

Хотя земли Арелата охватывают Гаральян широкой полосой с трех сторон суши, Гаральян никогда не приносил Арелату вассальную присягу, остался единственным на материке свободным факелатом108^.

А потом разыгралось нечто, как две капли воды походившее на сюжет какой-нибудь голой книжки — но оказалось, и в жизни на грешной земле такое пусть ужасно редко, да случается...

Королевский пироскаф, самое большое и роскошное судно мирного флота, красавец с сиявшим золочеными буквицами названием «Великий адамант», золочеными якорями, год назад погиб в десяти майлах вниз по реке от столицы. Взлетел на воздух паровой котел, что, пусть не часто, случается с пироскафами. И горе-то в том, что погибла отправившаяся в увеселительную прогулку королевская семья — и король Дахор Четвертый, и королева, и наследный принц, годовичок Тарика, и оба королевских младших брата. Вообще из пятидесяти с лишним человек никто не спасся.

Династия вроде бы пресеклась... не спешите! Бабушкой гара-льянского князя Ромерика как раз и была арелатская принцесса, выданная за его деда по каким-то высшим соображениям, простому народу и даже многим дворянам неведомым, а обсуждать таковые соображения считалось «опасным злоязычием» — преступлением чуть полегче государственной измены, но все равно сулившим близкое знакомство с Тайной Стражей, а там и Судом Королевского Скипетра, что не влекло для болтуна ничего хорошего, вовсе даже наоборот...

И очень быстро после речной трагедии и символических похорон пустых гробов королевской фамилии (лишь немногие тела выловили из реки) собрался эльтинг109 ^{и провозгласил арелатским королем молодого князя Гаральяна, законного родича покойного короля, так что династия, собственно говоря, и не прервалась. И никто теперь из дворян не смел называть Ромерика «егерским князем», а гаральянских гербовых, в немалом количестве наехавших в Арелат, — «егерскими дворянами». Наоборот, многие, главным образом из Недавних, стали обнаруживать в своей родословной гаральянские зацепочки, о чем гордо оповещали всех и каждого. В большинстве случаев это был чистейший вымысел и пустое бахвальство...}

Об этом Тарик давно узнал от навещавшей худога Гаспера компании студиозусов из трех человек. И очень скоро услышал от них на посиделках в доме Гаспера и кое-что еще, гораздо более опасное...

«Высшие государственные соображения», по которым арелат-скую принцессу выдали замуж столь убогим (но законным!) браком, заключались в том, что красивая, но изрядно беспутная принцесса не просто пустилась в постельные отношения с красавцем камергером (такое во многих королевских домах случалось), а родила от него мальчика. Роды происходили в самом отдаленном королевском поместье, ребенок родился мертвым, а камергера как-то очень уж кстати убили на лесной дороге так и не отысканные разбойники. Одна из камеристок принцессы, поверенная ее любовных дел, ушла в монастырь, другая умерла скоропостижно от какой-то заразы, третья просто исчезла, словно в небе растаяла. Но все равно эту прискорбную историю не удалось удержать в совершеннейшей тайне, о ней прознали в других королевствах, даже на всех трех материках, и надежд на равнородный брак принцессы не осталось: все предложения ближним и дальним соседям вежливо отклонялись под благовидными предлогами, в том числе королями двух других материков...

Тут и подвернулся овдовевший князь гаральянский, дедушка нынешнего. Как ближайший сосед, он не мог не знать всего, но очень соблазнительным, должно быть, показалось стать зятем арелатского короля. Князь и в самом деле получил некоторые выгоды, каких при другом раскладе судьбы ни за что не обрел бы: после того, как шалопутная доченька оказалась и в законном браке, и подальше от столицы, грозный отец Дахор Второй смягчился и помогал ей и золотом, и выгодными для князя торговыми пошлинами, и многим другим. Как добавил первый острослов и насмешник из четверки, студиозус Ягвар, такое благодушие несомненно происходило оттого, что теперь нравственный облик молодой княгини стал заботой и головной болью не отца, а законного супруга. Ягвар заметил, что в конце концов супружество получилось весьма даже благополучным и счастливым: княгиня после полудюжины коротких и пылких любовных историй остановилась на главном ловчем князя и пятнадцать лет, до своей гибели на охоте, жила с ним душа в душу. Равно и князь долгие годы прожил со своей старой любовью, простой дворянкой.

Худог Гаспер в завершение сказал, что с учетом всего этого о подлинном отце двух княжон могут быть разные мнения, но вот касаемо княжича, отца Ромерика, он непреложно уверен: его отцом был князь, и никто другой. Его дедушка и отец — не князя, а худога Гаспера — охотились много и часто, исключительно в Гаральяне, дружили с отцом и дедушкой Ромерика и всегда говорили: Роме- рик — вылитый дед и отец, полное подобие — и лицо, и стать, и походка, и всякие мелкие привычки. Так что, безусловно, Ромерик на четвертушку Дахор, а кто в этом усомнится, тот болван, никогда не бывавший при княжеском дворе. Вот княжны, те точно крайне смахивали во многом на главного ловчего, а на князя были решительно не похожи ни в большом, ни в малом...

Впервые услыхав такие речи, Тарик был ошеломлен до полной невозможности. Он уже знал, что в дворянских семействах порой случаются нс просто скандальозные, а насквозь непотребные события, ничем не уступавшие тем, что сотрясают дома иных простолюдинов. Однако так уж его воспитали и в Школариуме, и дома, что королевскую фамилию он почитал олицетворением чистоты и благородства, стоявшей неизмеримо выше неприглядных сторон жизни на грешной земле. Но и не верить дворянам он не мог — они в самом начале посиделок поклялись святым словом, что говорят правду, к тому же успели выпить лишь по чарке, так что ссылаться на свойственные пьяным фантазии, преувеличения и вымыслы никак не стоило...

С превеликим трудом он поверил услышанному, но легче от этого не стало — наоборот, напугался до ужаса. Представилось, что сейчас в дом худога Гаспера ворвется Тайная Стража, а то и Гончие Создателя — и тех и других на улице Серебряного Волка отродясь не видели, но страшных россказней о них наслушались предостаточно. И если не сегодня, то завтра в дом родителей Тарика вломятся либо те либо эти, а то и все вместе, повлекут в кандалах в неведомые подземные темницы-пытошные (о которых тоже кружат жуткие слухи), где уже висят на дыбе худог Гаспер и трое студиозусов, успевшие показать на Тарика, что он весь вечер слушал речи, как нельзя более подходящие под обвинение в «опасном злоязычии», но не донес незамедлительно, как всякому верноподданному полагается. И тогда... Страшно подумать, что будет тогда. Бессрочные рудники — это уж определенно. На кол «опасных злоязычников» перестали сажать, еще когда дедушки были Малышами, но по-прежнему рубят головы на Судной площади (втихомолку именуемой в народе Кровавой) и запирают в Бродильню, что, пожалуй, будет хуже пыток и лишения головы на плахе...

Как он ни был перепуган, поделился своими страхами. Все четверо расхохотались и объяснили Тарику: среди дворян такие разговоры — самое обычное дело. Никто за них не карает так уж ретиво, в особенности если они не выходят за пределы комнаты и к тому же касаются историй давно минувших дней. Вот если они будут такие вещи злонамеренно распространять что ни день — будет плохо. А уж если начнут ночной порой разбрасывать

подметные листки — совсем уж скверно придется, все быстренько увидят Бродильню изнутри...

Однако — в чем четверо опять-таки поклялись святым словом — у них и в мыслях нет заниматься этими вещами. Ни словечка из дома не вылетит, все четверо знают друг друга с мальчишеских лет — та же самая ватажка, пусть и не называется так у дворян. К Тарику они присмотрелись, уверены, что парнишка он правильный и надежный и доносить никуда не побежит (что Тарику было приятственно слышать, хоть он еще и не отошел от душевного раздрая).

Налили полчарочки отличного боромельского вина (в доме худога Гаспера не пивали ни ондулята110^{, ни пивасера111), долго успокаивали — и успокоили. На следующих посиделках он уже без страхов и}

трепета душевного наслушался не менее интересного и, что скрывать, чуточку ошеломительного — но и этому теперь верил...

Выходило, что единогласное решение эльтинга стало единогласным оттого, что Главный министр герцог Таланко (главный кукловод всего предприятия, сказал студиозус Балле) призвал в столицу четыре гвардейских полка — два конных и два пеших, — провел какие-то переговоры и с Дворянским Собранием, и с Цеховым, а потом вокруг Дворца Саламандр, где по старинной традиции собирался эльтинг, разгуливали в превеликом множестве гвардейские офицеры и крепко вооруженные (кроме шпаг, охотничьи и внушительные кинжалы и пистолеты за поясом) дворяне с черно-желтыми бантами на шляпах — то есть геральдических цветов герцога. И Цеховое Ополчение по какому-то совпадению было собрано в неурочное время, расхаживало поодаль от Дворца Саламандр с пиками и галабардами, в шлемах и кирасах — словно ждали вражеского нашествия и осады столицы (чего не случалось лет двести). А на реке появились военные пироскафы с открытыми пушечными портами и толпившейся на палубах морской пехотой. В течение следующей недели по обвинению в самых страшных государственных преступлениях и заговорах лишились голов семнадцать сановников из старых родов — все до одного враги и просто недоброжелатели герцога при дворе, и шестеро из них заправляли важными министерствами и генеральскими постами; на этих постах их сменили люди, прекрасно известные как симпатизанты герцога.

Было что-то еще, некий рубеж, достигнув которого вольные разговоры обрывались — и сами студиозусы, равно как и худог Гаспер, умолкали, значительно переглядываясь, словно бы даже с некоторым страхом. Конечно,Тарик и не пытался их расспрашивать о том, что они недоговаривают и скрывают — был нешуточно горд и тем, что допущен к их разговорам почти как равный, — и дал святое слово ни одной живой душе за пределами домика не разглашать ни словечком ничего, что там услышал.

Мимо него события годичной давности тоже не прошли, как и мимо всей улицы. Папаня с молодых лет — ратник Цехового Ополчения. И аккурат перед заседанием эльтинга пришел на обед в неурочное время и хмуро сообщил мамане: по приказу Цехового Собрания все мастерские и лавки закрыты, Ополчению объявлен общий сбор в самое что ни на есть неурочное время, и пусть маманя ни о чем не спрашивает: он и сам ничегошеньки не знает, велено так — и весь сказ. Вынес из чулана доспех, кирасу и шлем почистил, галабарду навострил — и три дня уходил доспешным раненько утром, а возвращался затемно, отвечая мамане скупо: «Велели, вот и ходим...» И один из конных гвардейских полков, Хусары Красного Вепря, был согласно какому-то старинному, давным-давно не применявшемуся регламенту размещен по домам на их улице, на Аксамитной и трех других — как и со всей Зеленой Околицей обстояло: повсюду разместились солдаты, где по двое-трое, а где и полдюжины. Согласно тому же регламенту, кормить их (и кормить как следует!) надлежало хозяевам.

Им еще повезло: у них разместился один-единственный хусар, не рядовой, а целый фальфабель (к тому времени Тарик хорошо разбирался в военных чинах — брат подробно рассказывал). И от знающих людей Тарик слышал, и в голых книжках о военных приключениях читал, что от постоя солдат и в той стране, к войску которой они принадлежат, хозяевам причиняется нешуточное беспокойство. Солдат — человек балованный, озорной и перед «портошниками», как называют людей невоенных (речь, понятно, идет об одних простолюдинах), смущаться и вести себя чинноблагородно не привык. Отчего и происходят разные беспокойства...

Но им, как только что говорилось, везло. Фальфабель — самый высший солдатский чин, помощник даже не лейтенанта — ротного капитануша, а потому держится с изрядным достоинством. В погреб к хозяевам за всякими вкусностями не лазает (а рядовые, отплевывались потом одноулочники, напропалую лазали), жену и дочек хозяина при нем по попке не хлопает (а рядовые — запросто), ничего из домашних вещей не крадет украдкой (чем печально знамениты рядовые). Любит напомнить, что он «почти что офицер» (правда, брат в первую же побывку рассказал: если фальфабель не

из дворян, каких не так уж мало, — офицером в жизни не станет). И фальфабель Бардош, как вскоре выяснилось, был не из дворян, а из плотницких Подмастерьев. Да вдобавок сыграло и то, что маманя сразу сказала: ее старший служит как раз в хусарах, правда, не гвардейских. И выяснилось, что и его полк, и полк фальфабеля участвовали в Заречной войне с королевством Коламер. Тут уж фальфабель исполнился некоторого дружелюбия.

Но свое беспокойство от него было. Его конь, за неимением места в конюшне, жил во дворе — и ощипал там до голых веток все кусты, вытоптал клумбы, безуспешно лез в огород, а всякий вечер стучал задними копытами в дверь их конюшенки, норовя подраться с Серком. Что еще хуже, фальфабель, усатый верзила добрых трех локтей112 ^{росту, ровесник папани, начал с первого же дня к мамане самым нахальным образом приставать. Рук, правда, не распускал, но словесно вязался неустанно и вовсе не политесно. Печалька в том, что сам он возвращался довольно рано, а Ополчение распускали по домам только с темнотой. В первый же вечер, придя со схода ватажки, Тарик услышал, как в кухне фальфабель расписывал прелести готовившей ужин мамани словечками, которые уже не заставили Тарика краснеть, но в политесных никак не числились. Послышалась даже короткая возня, и маманя сердито воскликнула:}

— Будешь лапы распускать — поцарапаю так, как три котофея не покорябают!

— Суровая ты баба, Илеана, хоть и красивущая, — как ни в чем не бывало хохотнул фальфабель. — Неужели только под муженьком ножки аппетитные раздвигаешь?

— Под ним одним, — отрезала маманя.

— Ух ты, какая строгая! Не пробовала ты хусарского торчка, враз поняла бы, где приятность. Показать?

— Кобылам вашим хусарским показывай. Слышала байсы про вас и ваших кобыл...

— Да ну, зачем кобылы, если бабы есть? Эх, Аянка, будь это в завоеванном городе, я б тебе подол задрал, торчок загнал — да час не вынимал, чтоб вертелась да орала...

— Я только для мужа в постели Аянка, — не сердито, но непреклонно ответила маманя. — И вообще, деревенским дурехам вкручивай, что тебя на час хватает...

Что характерно, показалось, что она не сердилась, а в голосе слышалось молодое озорство. Когда он потом рассказывал эту историю в ватажке, Чампи-Стекляшка, подумав, рассудительно сказал: «В “Цветнике возвышенных историй” писано: “Даже самые благонравные и верные супружницы при случае не прочь безобидно язык почесать с посторонними сахарниками, радуясь вспомнить девичество с его острословием”». Похоже, в этом была своя правда...

— Негоже такие ножки с грудками только для муженька беречь, — не унимался фальфабель. — Давай завтра попробуем потереться пупочками? Когда твой муженек на патруль пойдет, а сынок на учение? Ротному скажу, что ногу подвернул и пару дней в седле сидеть не гожусь. Точно говорю, тебе глянется, еще попросишь. Знаешь, за что бабы хусар любят? За то, что превзошли всякие придумки, как с выдумкой баб в постельке прилаживать. Твой, поди, одно и знает: ложись да ножки раздвигай...

И вновь маманя ответила с молодым озорством:

— А это не твое дело, как муж меня в постельке прилаживает. Я довольна.

— Ив губки брать умеешь? И не сплевываешь?

— А это не твое дело, что я умею. Не нужны мне наставники, одного хватает.

Тут уж Тарик, громко топая, вошел в кухню и, вроде бы ничего не слышав, принялся долго и старательно точить ножи, в заточке не так уж и нуждавшиеся. О чем маманя прекрасно знала, но, такое впечатление, поглядывала одобрительно — и тогда, когда он взялся мыть кастрюли, что у них всегда было женской работой. Фальфабель сразу увял, убедившись, что Тарик обосновался в кухне надолго, ушел, буркнув, что ему-де надо у коня подковы посмотреть. А там и папаня из патруля вернулся, при нем-то уже фальфабель ничего такого не допускал...

Вот и все от него беспокойство. Ужин, правда, лопал за троих, так что приходилось каждый вечер забивать крола — из самых старых и худых. На винный погребок не покушался, как, вот чудо, и все рядовые. (Позже, выслушав от Тарика эту историю, студиозус Клемпер объяснил, что столь благонравное поведение гвардейцев

— не чудо, а последствия строжайшего приказа, отданного перед вступлением в столицу командирами полков: всякий замеченный в употреблении крепкого или хотя бы пива будет незамедлительно повешен. И командирам, скорее всего, дал такие наставления герцог Талакон...)

Хорошо еще, что через три дня войска ушли из столицы. Конские катыши Тарик собрал, унес в огород и пустил на удобрение грядок. Стояло позднее лето, так что кусты покрылись листвой, а клумбы заново зацвели только на будущий год. Изгаженный палисадник оказался не самой большой бедой: где-то солдаты, уходя, прихватили вино и разные недешевые вещички, где-то начисто разорили огороды, отполовинили птичники и сады, в полудюжине мест случились драки солдат с молодыми хозяевами, разозленными тем, что хусары свое восхищение их женушками выражали руками. Смертоубийств, слава Создателю, не было, но и с той и с другой стороны наличествовали и выбитые зубы, и поломанные ребра, а уж многочисленные синяки казались сущей мелочью. Казна и не подумала возместить убытки — хотя старики говорили, что согласно какому-то столь же старинному регламенту она обязана это делать, ежели убытки произошли от постоя войск в мирное время в городе, не охваченном постойной повинностью, — а столица как раз из таких. Студиозус Балле хмыкал: эти три дня были натуральным смутным времечком, когда под шумок происходит множество нарушений регламентов, уставов, кодексов и судных записей — и власти всегда как бы ни при чем, особенно не любят возмещать какие бы то ни было убытки...

Но смутное времечко продлилось совсем недолго, и с Коронацией Ромерика настала спокойная, как прежде, жизнь. Правда, Ромерик оставался королем без порядковой циферки, но тут уж, объяснили Тарику студиозусы, не было ничего необычного. И здесь действуют общие для всего мира старые установления: король получает порядковую циферку к имени, лишь когда у него родится законный ребенок (неважно, мужеска или женска пола). Потом, даже если волею Создателя ребенок этот умрет безвременно и король останется вовсе без наследников, циферка остается при его имени на вечные времена. А король Ромерик пока что не женат, хотя при дворе уже побывали послы трех держав, снабженные верительными грамотами сваты с портретами невест, согласно традиции, взявшей начало с тех времен, когда худоги научились рисовать похожие портреты. (Вот этим, сказал худог Гаспер, Тарик может поделиться со своими друзьями — это никакая не государственная тайна, просто о ней не кричат бирючи, хотя дворянству все прекрасно известно. Тарик и поделился, так что его ватажка имела полное право легонько задирать нос перед остальными, чьим уделом были городские пересуды, частью оказывавшиеся выдумками, а не точные знания из достоверных уст...)

Все это пронеслось в голове Тарика очень быстро — известно же, что думы человеческие быстрее молнии... Оставалась Данка, неведомо зачем уступившая Чампи очередь рассказывать о приключившемся днем. Положительно, странноватая она была какая-то сегодня, чуточку волновавшаяся, на себя обычную ни за что не похожая — а уж Тарик, как все остальные, знал ее столько лет...

Данка-Пантерка сидела на припасенной их ватажкой рогожке, как и остальные, в излюбленной позе: подтянув колени к подбородку и обхватив их ладонями, как всегда в мальчишеских штанах и белой блузе по-над ремешком113^{. Только сейчас Тарик обратил внимание, что штаны на ней не затрапезные, а выходные, и белая блуза из тонкого ригодена, а не обычного кадафаса, тесноватая, обтянувшая яблочки. Такие обычно носили игривые девчонки, ходившие с мальчишками или только надеявшиеся, что настала пора свиданок, — но на Данке он такую обновку видел впервые за все сходы ватажек. И волосы расчесаны тщательнее, чем обычно, и подстрижены ножницами не позднее сегодняшнего дня, так что не висят неровными лохмами. Право слово, другой человек...}

С тех самых пор, когда они пятеро, переставши быть

Малышами, как-то слаженно сбились в ораву Недорослей, а потом, достигнув должных годочков, стали ватажкой, восемь лет уже, они временами и забывали, что Данка не мальчишка (оттого и прозвище такое получила, каким награждали только девчонок, ничуть мальчишкам не уступавших). Одевалась по-мальчишечьи, стриглась точно так же (у мальчишки волосы не должны достигать плеч и спины, да и стричься следует пореже), в проказах и драках ничуть мальчишкам не уступала (и к ней драчуны относились как к мальчишке, это обычную девчонку ударить страшно неполитесно, а Пантерка снисхождения к себе не требует, сама может вмазать неслабо).

Так она с самого начала себя поставила, а потом, когда четверо вошли в возраст, когда начинаются целованья-обжиманья, никому из четверых и в голову не приходило не то что посмотреть, а даже подумать о Пантерке как о девчонке, хоть она и симпотная, и яблочки налитые (что особенно заметно сейчас, когда она в тонкой тесноватой блузке), и все остальное при ней. К тому же и сама она никогда не проявляла ни малейшего интереса к мальчишкам, так что пробовавшие к ней подкатиться Школяры давно эти попытки оставили, убедившись в полной их бесполезности. Когда они на сходе ватажки рассказывали, как у них обстоит с девчонками (скуповато, как и требовал политес, не расписывая подробностей), Данка отпускала замечания в точности как мальчишка, как остальные. И пожимала плечами, говоря: она, конечно, понимает, что так себя ведут с наступлением «гуляльных годочков», но вот сама она в толк не возьмет, что они такого находят в этих лизаньях-обниманьях, вот ей дико подумать, что кто-то будет гладить ей яблочки и под подол лезть, не говоря уж про жульканье. Это четверку немного удивляло: распрекрасно известно, что Клавилла с Аксамитной тоже

Пантерка, однако вовсю гуляет с их ватажником, а Гизелка-Пантерка с Раздольной со своим Подмастерьем вольничает еще пуще — но во всем остальном ничуть не отличаются от Данки.

Мысли и замечания по сему поводу всяк держал при себе, как и полагалось: как себя держит член ватажки — его дело и его право...

Казалось, Данка так и не заговорит, но все же решилась:

— У меня за весь день случилось только одно событие, сейчас расскажу какое. Но сначала... Давно ведь заведено, что у нас каждый порой делится заветными мыслями и переживаниями, и все к этому относятся серьезно, советы дают, если надо, так ведь?

— Ты ж сама прекрасно знаешь, что так все и обстоит, — сказал Тарик. — Сколько раз нас выслушивала, если надо, советы давала, и ведь толковые... Тебе что, совет нужен? Раньше я такого за тобой не припомню, но если совет нужен — можешь на нас полагаться, ты ведь старый друг, как все мы...

Показалось, что эти серьезные слова Данку успокоили, и она, явно приободрившись, продолжала:

— Совет, очень может оказаться, и не нужен, но рассказать нужно, думается мне... Когда я сегодня шла из Школариума, ко мне на площади Золотого Коня подошел Бадиш-Умелец с Аксамитной — тоже шел из Школариума и уж в четвертый раз оказался на площади, которая ему совершенно не по дороге, — нарочно меня караулил. И опять начал провожать и говорить, что я ему ужасно нравлюсь, — она на миг потупилась, — что я самая красивая девчонка на всей южной Зеленой Околице, что он только обо мне и думает, — Данка фыркнула. — Вот точно, он только меня и представляет, когда теребенькает, хоть о таком и говорить не политесно... И опять стал предлагать с ним ходить...

— Ага, — сказал Байли со знанием дела. — А ты ему в четвертый раз в глаз дала, когда надоел и отлипнуть не хотел...

— На этот раз ничего подобного, — сказала Данка словно бы чуточку виновато. — Яс ним согласилась пойти послезавтра на ярмарку — в платьице, конечно. Даже придумала, в каком: из бахадарского шелка, желтеньком, с красными и фиолетовыми узорами — к моим волосам, девчонки говорят, очень личит. А потом пойду с ним на мост Птицы Инотали...

Да это ж гром с ясного неба! Впервые Пантерка заговорила о платьях, о том, как будет наряжаться, — и впервые отправлялась на прогулку с парнем. И уж если парень с девчонкой приходят на мост Птицы Инотали... Даже Недоросли старших годочков знают, для чего там столько уютных ниш. Обычное дело, но вот когда об этом говорит не кто-то, а Данка — мир переворачивается... И впервые в жизни в глаз не дала, наоборот...

— Вот такие дела, — сказала Данка словно бы с вызовом, обведя всех взглядом (и Тарик впервые в жизни подумал, что серые глазищи у нее красивые). Советов мне никаких не надо, а поделиться хочу. С кем же еще поделиться, как не с лучшими друзьями? Это все не сегодня началось, чтоб вы знали. Помните, я полтора месяца назад ездила с папаней в деревню помогать ему вышивки выбирать? — Она посмотрела вверх определенно мечтательно, хоть там и не было ничего, кроме стропил и голубиного гугуканья. — Мы там должны были пару дней пробыть... Та тетушка, у которой мы с папаней ночевали, мне сказала: что ты, девонька, будешь ясным жарким вечером дома сидеть? У нас, говорит, сегодня праздник — название какое-то незнакомое, длинное, я не запомнила, — и молодежь твоих годочков в долинке под деревней гулянье устраивает. Сходи, мол, потанцуй, у нас ребята ровненькие, не обидят. (Сами ж знаете: в деревне вместо «политесное» говорят «ровненькое».) Папаня тоже говорит: а что, сходи попляши, можешь даже до звезды Тачиталь114^{, ты уже большая... — она озорно усмехнулась. — У меня и раньше были подозрения, что папаня с этой тетушкой Лебигайль крутит, она вдовая и годочков не так много. Ну, я пошла...}

— Ты ж танцевать не умеешь, — сказал Чампи.

— А вот представь себе, умею, — с улыбкой возразила Данка. — Просто я вам в свое время не рассказала... У нас в Школариуме два месяца назад объявили, что будут уроки танцев три раза в неделю — за отдельную плату, чисто по желанию. Уж не знаю, что меня вдруг толкнуло, только взяла и записалась. Папаня с маманей не заперечили, наоборот, даже словно бы обрадовались, папаня сказал, что серебряный далер в месяц вполне потянет, а мне в жизни пригодится. Ну вот, за два месяца я и станичет освоила, и лантальту, и еще несколько. Титорша по танцам пришла новая, незнакомая, она сразу сказала, что у меня здорово получается: есть, как это... Не помню ученые слова, но у меня есть и то и это. Не верите?

Она гибко встала и, негромко напевая мелодию, прошла из конца в конец мельницы в довольно мастерской лантальте, хоть и без кавалера. В самом деле, получалось неплохо и красиво — а ведь никогда не ходила на танцы для Школяров: задрав подбородок, говорила, что не понимает этого дрыганья под музыку, да еще и с мальчиком, который в лантальте, федичело или маршаме обнимать будет, пусть политесно. Точно, мир перевернулся...

Вновь усевшись и какими-то новыми, незнакомыми — но грациозными — движениями поправив рыжеватые светлые волосы, Данка продолжала уже свободнее:

— Я пошла. Надела белое платьице в красный горошек, легкое такое, открытое. Я из него чуточку выросла, так что оно было тесновато, и подол на пол-ладошки покороче, чем обычно в городе носят, но я его люблю, жалко было на тряпки пускать, решила, что в деревне сойдет, у них девчонки и покороче носят, это потом, когда заневестятся, смотрят, чтобы было не выше ладошки над коленкой. И тесьмой золотистой обшито, я ее собиралась на новое переставить, красивая тесьма, ничуть не потускнела...

Она еще рассказывала про знакомое всем платье с неслыханным прежде воодушевлением, но это уже не вызывало чувства, будто мир перевернулся: начали помаленьку привыкать, что с Пантеркой происходит нечто прежде небывалое и неслыханное...

— Гулянье у них и в самом деле было весьма даже ровненькое, — продолжала Данка все оживленнее. — Тетушка Лебигайль сказала, когда я уходила: «Ну, девонька, все парни твои будут». Так примерно

и получилось — парни ко мне сразу стали наперебой подходить, иные девчонки даже косились неприязненно, но я-то чем виновата, если они сами приглашали? Подумала даже, что после танцулек они меня в сторонку отзовут и царапаться полезут, как на школярских танцах иногда бывает, мне рассказывали...

— Ну, ты б им накидала, — усмехнулся Байли.