Гроза над крышами

— Не туда вы клоните, — сказала Данка. — Я совсем не то имела в виду. Взрослые гербовые — те и в самом деле порой якшаются с простолюдинами вовсю. Та маркиза, что Смизи подцепила, или та старуха, что уловила Дешана с Аксамитной, — еще политесные. А мне вот рассказывали такие люди, что врать не будут... В «Лесную фею» часто приезжает, переодевшись Мастерицей, самая настоящая герцогиня и там забавляется на полную... Тьфу ты, я сама не о том! Или о том... Короче говоря, все эти проказливые дворянки — взрослые. А Тарику попалась Барышня. С Барышней ему в жизни больше не пересечься. Молодые дворяне, бывает, оденутся попроще, Мастерами прикинутся — и на танцульки ходят, симпот- ных девчонок высматривают. А вот Барышень держат в большой строгости. Или тебе худог Гаспер другое рассказывал? Ты ж один со всей улицы с дворянином приятельствуешь...

— Да нет, — сказал Тарик. — То же самое говорил. Барышня одна не может в коляске выезжать из дома: обязательно камеристки с ней или горничные. Правда, не знаю, как это сочетается с конной Барышней, политесно ей в одиночку верхом ездить или нет? Может, коли уж решила поозорничать, сбежала от грумов или там лакеев... Безобидное озорничанье получается, не то что у герцогини с «Лесной феей». Мы ж и не знаем, как они озорничают — а ведь непременно проказят как-то... Надо будет у худога Гаспера в следующий раз спросить.

«Непременно спрошу», — решил он. Чем-то его озорная Барышня зацепила — словно красивая сказка ненадолго нагрянула на обычную городскую улицу. И настолько он чувствовал эту сказку принадлежащей ему одному, что наврал про цвет ее глаз и волос — это тоже было только его...

— Ты не отчаивайся, Тарик, — сказала Данка с дружеской подначкой, за которую не принято обижаться. — Вот обернется как в сказке: окажешь ты важнющую услугу королю, дарует он тебе в благодарность герб, пойдешь ты по королевскому дворцу, весь из себя дворянин пышнее некуда — а навстречу твоя озорная серо-глазка...

Расхохотались все, и Тарик первым — такое и впрямь случается только в сказках: ну, какую такую важную (да даже пустяковую) услугу он, ватажник с Зеленой Околицы, может оказать королю?

Однако шутки насчет озорной Барышни были ему не по душе. Чтобы увести разговор в другую сторону, он рассказал о встрече с рыбарем из Озерного Края и о том, к чему это привело (только, конечно, насчет цветка баралейника ни словечком не упомянул). Вот тут вся ватажка моментально забыла о Барышне, уставилась восхищенно и уважительно: проехать из конца в конец Темный район, причем в длину, причем на глазах пялящихся с бессильной злобой лютых врагов — достижение нешуточное, есть чем похвастать! Не только на родной улице, но и на соседних завидовать будут...

Про растрепку он не упомянул ни словечком — неполитесно, все их покупают известно для чего, но говорить об этом не принято. И о том, как перекинулся словечком с веселыми девками из «Лесной феи», не рассказал: не было в том никакой доблести — начиная с иных годочков все научаются не краснеть, когда девки подначивают игривостями. Зато о встрече с Бубой и неприятным Бабратом поведал подробно и поделился своими соображениями: это касалось не только их ватажки, всей улицы. Оттого что поблизости завелся такой вот мутный ухарь, возможны неприятные неожиданности...

Правда, особого беспокойства, а уж тем более тревоги это ни у кого не вызвало, как и у него самого. Не такая уж большая беда, чтобы заранее сокрушаться и паниковать...

— Видывали мы карликов и побольше телесами... — выразил общее мнение Байли-Циркач. — Справимся, ежели что...

И настал самый, по сугубому мнению Тарика, важный кусочек рассказа о том, что с ним произошло сегодня... Искоса поглядывая на Байли и ничегошеньки не приукрашивая, поведал, как помог согнать кролов и починить клетку под шестнадцатым нумером, как Тами-гаральянка в благодарность позвала его обедать, на что имела полное право как хозяйка дома, как они сговорились послезавтра идти на ярмарку. В заключение он открыто улыбнулся Байли:

— Ну да, она говорила, что сговорилась завтра с тобой пойти в зверинец. Только это ведь еще ничего не значит, верно? Не всякая прогулка свиданкой и заключением дружбы оборачивается, тебе ли не знать...

Старый друг Байли ответил столь же открытой улыбкой:

— Тарик, даже если свиданкой не кончится, это ж еще ничего не значит, верно? У тебя тоже может свиданкой не кончиться. Тогда что? Тогда стукаться придется, чтоб кто-то непременно отстал...

Он был безмятежен. Тарик тоже... Прежде такого меж ними не случалось, но стукаться из-за девчонки могут даже близкие друзья и почти всегда остаются после этого друзьями — еще одна идущая с незапамятных времен негласка. И то, что Тарик — ватажник, касаемо такого вот не дает ему никаких привилегий: негласка одинаково обязывает стукаться...

Данка по-кошачьи прищурилась — значит, опять приготовила очередную дружескую подначку, на которые была большая мастерица. Что поделать, если Пантерка — не вполне обычная девчонка: ей позволяется то же, что любому другому из ватажки, это обычной девчонке не вполне политесно встревать в чисто мальчишеские дела...

— Циркач, — произнесла она медовым голоском. — А вот ежели, скажем, твоя завтрашняя прогулка все же свиданкой обернется? Как с Альфией тогда быть? Она хоть и Долговязова доченька, а девчонка хорошая, все с ней дружат. С двумя ходить — очень даже неполитесно...

— Ну, Пантерка... — чуточку укоризненно сказал Байли. — Я же не ветрогон какой, политесы не признающий... Если будет свиданка и дружба, предупрежу Альфию по всем правилам: мол, все между нами кончено, должна понимать.

— И сердечко ее будет разбито вдребезги, — нараспев произнесла Данка, явно подражая ярмарочным сказительницам баллад, которых все они навидались и наслушались изрядно. — И она прыгнет в реку с моста Печалей, с которого всегда бросаются девушки с разбитыми сердцами...

— Жульманишь, Пантерка, как те, что в карты нечисто играют, — серьезно сказал Байли. — С моста Печалей бросаются непременно девушки, которых полагают обесчещенными, или затяжелевшие, на которых сахарник89 ^{жениться отказался. А у меня с Альфией ничего и не было, даже руку под подол еще не пускает...}

— Вот такие вы все, мне девчонки говорили, — сказала Данка с наигранной печалью. — Хорошо еще, что я в стороне от этих штучек с лизаньями и лапаньями, а то связалась бы с кем-нибудь из вас — и незнамо во что позапуталась бы...

— Пантерка, ну что ты как я не знаю кто! — сказал Байли прямо-таки сердито. — Сплошь и рядом с девчонками расходятся политесно, это ж никакое не мозгоблудство. Любви у нас нету, и Альфия в случае чего одна долго не проходит. На нее уж давно Арбаг-Подмастерье умильно поглядывает, вот только поводов пока не давал подраться. А ежели промеж нас все кончится...

— Ну что ты ощетинился, как ежик? — фыркнула Данка. — Я же шутейно дурила. Крепенько же она вас зацепила. Что, такая симпотная?

— Не то слово, — прямо-таки в один голос произнесли Тарик с Байли, отчего самую чуточку смутились.

Данке на язычок только попади... Вот и сейчас она хитро прищурилась:

— Любопытно мне: вы оба так одушевились оттого, что она такая уж симпотная, или потому еще, что про гаральянских девчонок давно кружит молва, будто они гораздо раньше наших начинают перед мальчишками ножки раздвигать, а уж в губки берут и вовсе в недорослевые годочки? Вы ж оба ни того ни другого не пробовали еще...

Обычно девчонки среди мальчишек таких речей ни за что не вели, только промеж себя, но Пантерка была на особом положении, ей дозволялось. Вот только всерьез они смущаться не собирались — на сходах ватажки в адрес каждого порой звучит и не такое. И Тарик спокойно сказал:

— Если честно, и сам не знаю. Просто она такая... другая какая- то, и не объяснить толком...

И Байли согласно кивнул:

— В самую точку, Морячок. Я примерно то же подумал, но слова не подворачивались, ты опередил...

— Любопытные дела заворачиваются, — сказала Данка уже без подначек. — Надо будет на нее посмотреть, ведь обязательно будет с девчонками знакомиться. Что за лесная фея за такая... Вы оба стукайтесь, если придется, только голову не теряйте, а то получится, как с родными братьями из балладино «Пламенная страсть», которые из-за прекрасной девицы друг друга кинжалами насмерть зарезали...

— Это уж ты загибаешь, Пантерка, — серьезно сказал Байли. — Нет такой девчонки, чтобы мы из-за нее со старым другом Тариком друг друга до смерти ножиками зарезали или хотя бы на серьезе возненавидели. Тут уж кому как повезет, а кому не повезет, другого виноватить нечего...

— Вот именно, — сказал Тарик. — Ежели подумать, не стоят девчонки того, чтобы из-за них насмерть резаться. Подраться с зубовышибанием — это я еще понимаю, а резать друг друга из-за юбки — чисто дворянская забава. Так мы ж не дворяне и дворянами никогда не будем. И ежели рассудить совсем глубоко, все девчонки одинаковы, у всех девичья тайна не поперек, а вдоль, и яблочек только два...

Такое тоже не следовало говорить при девчонках, но это ж была Пантерка, на которую обычные политесы и негласки никогда не распространялись. Следовало ожидать, что она, как частенько при таких разговорах бывает, пожмет плечами и скажет что-то вроде: «В толк не возьму, зачем все эти лизанья и лапанья», — но на сей раз она промолчала, что было делом не вполне обычным. Но не таким уж необычным, чтобы ломать над этим голову, и Тарик не стал отвлекаться, принялся рассказывать про веселого и щедрого дворянина на великолепном кауром коне, разыскивавшего Мар- линетту.

— Опять запропастится на недельку, — фыркнула Данка. — А потом полный кармашек золота брякать будет...

— Завидуешь? — спросил Байли, явно в отместку за подколку насчет Тами.

Должен был знать, как все здесь, что такими подколками Пантерку не проймешь, только посмеется. Однако на сей раз произошло нечто всех чуточку изумившее: Данка прямо-таки взвилась, сверкая глазами, словно настоящая лесная пантерка:

— За языком следи! Очень мне надо, чтобы совал кто попало, пусть за золото! Потасовку заявить? Запросто в глаз схлопочешь, ты меня знаешь!

— Да что ты, Пантерка, — сказал Байли примирительно. — Я ж шуткую.

— Попой своей с трубочистами шуткуй! Я не такая!

— Хватит, разошлись, — сказал Тарик приказным тоном ватажника. — Только и не хватало из-за оплошного слова потасовку заявлять... Договорить не дали, я ж самого главного не рассказал...

Очередной дворянин возле Марлинетты — в этом не было ничего особенного, достойного рассказа на ватажке. А вот серебряный шустак — дело другое, есть чем похвалиться, такие денежки за мелкие услуги дворяне по трезвости не бросают — а щедрый весельчак был трезвехонек, ручаться можно...

И показал большой серебряный кругляш новой чеканки, положив его на ладонь профилем молодого короля вверх. Все уважительно покивали головами, только Чампи выглядел что-то очень уж загадочным...

— Когда я проходил мимо «Зеленого горошка», каурый еще стоял, — продолжил Тарик. — Значит, договорились.

— На то и Марлинетта, чтобы договариваться, если пригожий и щедрый, — пожала плечами Данка. — Расскажи лучше, что там у дядюшки Ратима случилось. Неужели все до единой птушки перемерли?

— Знаете уже? — спросил Тарик.

— А как же. Дальперик, когда принес от тебя весточку, рассказал. Вот только эти Недоросли приукрасить любят... Неужели все птушки перемерли?

— Все до единой, — сказал Тарик. — Своими глазами видел: в клетках сплошь дохлые, крепенько дядюшку Ратима подкосило — а неплохой человек, жалко... Сроду такого не было...

— Да бывало, — сказала Данка. — У нас как раз тетушка Сидира была в гостях, маманина сестра. Она ж, сами знаете, гусей держит на Озерах...

Еще бы они не знали. Больше всего гусей держали на западной Зеленой Околице столицы, к которой вплотную подступали две дюжины озер, как нельзя лучше подходивших для разведения гусей и оттого с давних пор расписанных меж тамошними птицеводами. Тетушка и Данку давно уговаривала после Школариума не заниматься родительским птичником («маловат, нет того размаха», — говорила тетушка), а пойти к ней в Приказчицы, а там и в наследницы — детей у нее нет и уже не предвидится ввиду солидных годочков. Данка говорила, что, пожалуй, согласится — в самом деле, гусиный птичник у тетушки гораздо больше куриного родительского, с ним и младшая сестра, когда подрастет, справится...

— Тетушка сразу вспомнила... — продолжала Данка. — Было это годочков пятнадцать назад, меня еще и на свете не было. Нагрянул птичий мор, враз половина гусей перемерла, тетушка говорила, смотреть было жутко — на озерах воды не видно, сплошняком дохлые гуси плавают. Тетушку тоже подкосило, половина гусей передохла, и потом еще дюжины три... Ну, птицеводы тут же кинулись в квартальную управу к скотским лекарям, и те за дело ретиво взялись, чтоб лесным пожаром по столице не раскинулось. Костры очистительные вокруг тех мест жгли, порошок пахучий в них сыпали, здоровым гусям давали какие-то зелья, еще что-то делали... И не пошел дальше мор, хоть сразу после его прихода гусей сдохло немало, это окромя тех, кого сразу накрыло. Только двое птицеводов, кого больше всего задело, разорились вконец, продали даже все и из города уехали счастья искать — а остальные бедовали, однако ж на ногах удержались. Значит, опять мор. Странновато только, что с голубей началось: обычно с пешеходных птиц разгорается, а про мор у голубей тетушка даже и не слышала. Папаня с маманей, понятно, затревожились — как бы дальше не пошло, а птицеводов на нашей улице чуть ли не десяток. Наверное, уже пошли все к дядюшке Ратиму посмотреть и расспросить... Тут медлить не годится, — заключила она со взрослой серьезностью. — Нужно поспешать в квартальную управу, чтобы приехали скотские лекаря, уж они-то сразу определят, что за мор...

— Хорек уже до них определил, — язвительно усмехнулся Тарик. — По нему выходит, там не мор, а козни соперников...

И рассказал кратенько, что удумал Хорек, чтобы выслужиться.

— Вот же гад... — в сердцах сказала Данка. — На пустом месте грязную сказку состроил... Не переживай, Тарик, ничего у него не получится, быстренько рассыпется, даже если у него и точно есть дружок в Сыскной, наверняка такой же прохвост...

— Да я и не переживаю, — сказал Тарик, ничуть не расходясь с правдой. — Дурная придумка, не прокатит она у него, как все прежние не прокатили... Не верю, что есть такая отрава, которой можно в одночасье две сотни птушек отравить. Ее ж надо бес знает сколько, и подсыпать ее в клетки времени нужно много. А у дядюшки Ратима две справные собаки ночью во дворе бегают. С ними ничего не случилось, я видел: обе на цепях сидят, на Хорька побрехивают. Снова Хорек глупость выдумал...

И добавил про себя: вряд ли, будь там отрава, над крышей висел бы никому, кроме него, не видимый цветок баралейника. Нет, тут другое...

— Уж это точно глупость несусветная, — уверенно сказала Дан- ка. — В жизни не слыхивала, чтобы кто-то по злобе целый птичник перетравил. Вотс псарями или лошадниками случалось — травили по злобе или из соперничества лучшего жеребца, лучшего пса. Так одного или там парочку, но не всю ж конюшню или псарню... Ничего у Хорька нс получится, скотские лекаря его и слушать не станут, у них свои регламенты, давно приноровились с мором справляться... У мора, тетушка говорила, есть какие-то отличительные признаки, их сразу видно...

Тарик решился, словно опрометью прыгал в холодную воду в неподходящее для купанья время. Стараясь, чтобы это прозвучало как нельзя более обыденно, неважно, спросил:

— Пантерка, а бывает, что этакий мор вызывается черным колдовством? Я в птицеводческих делах не волоку, откуда мне разбираться, а вот ты много про это знаешь...

Как он и ожидал, Данка уставилась на него удивленно:

— А при чем тут черное колдовство?

Неловко было врать бессовестно перед старыми друзьями, но Тарик утешал себя тем, что он, ежели прикинуть, вовсе и не врал, а просто-напросто не говорил всей правды. Потом, когда сам кое в чем разберется и кое-какая ясность появится, обязательно расскажет — такое от друзей не скрывают, это всей улицы касается, а не его одного. Впервые в его жизни такое вот объявилось, да и раньше вроде бы не приключалось — во всяком случае, никогда от взрослых ни о чем подобном не слыхивал...

— Да когда я там стоял, возле подворья, кто-то из Недорослей заикнулся: мол, приключилось черное колдовство, — лихо солгал Тарик, ощутив легонькие угрызения совести.

— Нашел кого слушать — Недорослей! — фыркнула Данка. — Они ж еще из сказок не выросли, всякие глупости разносят. А вообще... мы в их годочки были не лучше. Помните, как ходили Черную Карету высматривать и на нее поохотиться? И поторопились взрослым объявить? А потом обнаружилось, что это самая обыкновенная старая карета, вся ломаная, и нерадивый извозчик ее в чистом поле бросил, чтобы не возиться: на другой конец города, на Дровяную Свалку, не волочь? Стража его нашла, заставила отвезти куда надлежит да еще денежку содрала — по регламентам это было все равно что свалка мусора в ненадлежащем месте. И над нами смеялись долго, чуть прозвище обидное не приклеили...

— Помню прекрасно, да и все помнят, — сказал Тарик. — Тут совсем другое... Послушал я, и стало мне любопытно: вдруг и в самом деле тут черное колдовство? Давненько про него в городе не слыхивали, но говорят, все же случалось...

— Не верю нисколечко, будто птичий мор вызван черным колдовством, — решительно сказала Данка. — Никогда птицеводы о таком не рассказывали. В деревне — другое дело. Сам знаешь, тетушка за гусятами ездит по деревням, как твой папаня за мясом, и не раз меня с собой брала, чтобы помаленьку обучалась ремеслу. В деревнях порой на пару-тройку дней задерживались, порой с местными о том о сем болтала — деревни одни и те же, не сидеть же дома сиднем. Вот мне там мальчишки с девчонками и рассказывали всякие страшилки. И про колдуний с ведьмаками тоже, которые мор на скотину и птицу напускают. Только я вам потом про это не рассказывала — деревенские вечно байки плетут, во всякую ерунду верят, над которой в городе смеются. Что взять с Темных...

— Деревенским верить не всегда и полезно, — сказал Тарик (после разговора с рыбарем он выражался именно что уклончиво). — И все же. Скотский и птичий мор порой связывают как раз со злым кол

довством, с черными ремеслами... Чампи, что ты об этом думаешь? Читал я какую-то голую книжку, там об этом писалось...

Поправив круглые стекляшки в железной оправе, Чампи нахмурил лоб и задумался — всерьез, сосредоточенно, с важным видом, вполне ему простительным как единственному знатоку суконной, а в чем-то и кожаной90 ^{книжной премудрости. Он нисколечко не выпендривался — так именно и держался, погружаясь в раздумья.}

Остальные смотрели на него уважительно. Чампи-Стекляшка — достопримечательность не просто улицы, а всего Четвертого квартала. Единственный Школяр в квартале, носящий стекляшки, — а такие, между прочим, не во всех кварталах и есть, это у студиозусов стекляшки не редкость...

Года полтора он стекляшки носил, посадив глаза из-за небывалого для годовичков его сословия чтения книг: столько не каждый студиозус одолевает в более зрелые годы. Для мальчишки, у коего родитель состоял в Цехе Маляров вывесок, занятие, прямо скажем, редкостное, но так уж судьба сложилась. Маляр вывесок — из тех ремесел, где подросшие сыновья довольно часто не становятся Подмастерьями или Приказчиками отцов. Таково уж ремесло. Рисовать и подновлять вывески — занятие денежное, но прокормить может далеко не каждого. Это, скажем, торговля хлебом, починка обуви или цирюльное дело потребны каждый день, а заказы на новую вывеску или подновление старой выпадают гораздо реже. Старший брат Чампи как раз и стал, войдя в должный возраст, Подмастерьем отца, а Чампи, давно стало ясно, не найдется места ни в отцовской мастерской, ни в других квартальных — а в мастерских других кварталов искать места не позволяет Цеховое Уюжение. Вот и остается Безместному либо поступать в простые работники (с угрозой таковым и остаться до седых волос), либо искать другое ремесло, а это затягивается надолго и непросто по другим причинам...

Чампи повезло. Отец вовремя сообразил, что страсть к книго-чейству, которую он поначалу очень не одобрял, может, коли уж именно так обернулось, и принести выгоду. И потому он, по роду занятий знакомый с самыми разными людьми (за исключением дворян — этим вывески ни к чему), подыскал младшему сыну хорошее местечко Ученика Приказчика в старой, солидной и богатой лавке «Брильянтовая Скрижаль», торговавшей не только книга- 96 °

ми, но и старожитными вещами , — одно из немногих занятии, дозволенных для приработки Школярам. Вот там неумеренное книгочейство только приветствовалось хозяевами, так что Чампи вскоре должен был стать полноправным Приказчиком означенного цеха и при усердии быстро выйти в Мастера. Он и старался. И прирабатывал еще написанием всевозможных прошений для Темных в чайной таверне, аккуратненько делясь с тамошним тавернеро долей заработанного.

Во всем остальном — самый обычный мальчишка: не отставал от других в проказах, не чурался драк и потасовок. Разве что ему здорово мешали стекляшки — в драке их быстренько разбили бы, а без них, рассказывал Чампи, он видел все размытым. Правда, он быстро нашел выход, придумав собственную ухватку: выбирал одного противника, вцеплялся в него, сбивая с ног, и колошматил от души, пренебрегая тем, что остальные неприятели в это время колошматят его. Иные из-за этого опасались с ним связываться, обзывая бешеным и шипцом91 92 (что Чампи считал не оскорблением, а почетным званием). Словом, в ватажке он не был ни обузой, ни постоянным шутом, какие нередки, — полноправный член, силой и проворством не уступавший остальным. И с некоторых пор ходил с Талеттой-Франтихой из шестого нумера — правда, частенько на свиданки опаздывал, а иногда и вовсе пропускал, зачитавшись, но Талетта к такому притерпелась: как и ее подружки, считала Чампи

вполне подходящим прогульщиком93^{. (Данка как-то фыркнула: «Гляди, она еще замуж за тебя будет щемиться, как годочки подойдут». Чампи, по своему обыкновению поправив стекляшки безымянным пальцем, ответил рассудительно, как взрослый: «А что? Хорошая девчонка, симпотная, а главное, не скандальная, вся в маманю».)}

— Здесь так обстоит, Тарик... — сказал наконец Чампи. — Я не от себя говорю: повторяю то, чему научился у дядюшки Лакона, а уж он, хозяин мой, дай ему Создатель здоровья и долголетия, дело знает... Голым книжкам веры особенной нет, вообще веры нет. Потому что они в массе своей — собрание жутких баек, которые, знающие люди говорят, сами сочинители чуть ли не все выдумывают. Иногда такого наплетут, что церковный надзор им печати не ставит: считает, что чересчур уж расписывают могущество темных сил. Другое дело — книги серьезные, учеными книжниками написанные. Лучшая и самая полная — «Трактат о нечистой силе». Лет сто назад написан, а до сих пор считается лучшей книгой: нечистая сила ведь как появилась всякими разновидностями в незапамятные времена, так и остается — новые разновидности не добавляются, а старые исчезают потихоньку. Вот там все о черных ремеслах написано подробно. Говорят промеж себя ученые люди, что имя на книге выдуманное, а сочинитель в Гончих Создателя долго прослужил, так что знаком с черным ремеслом не понаслышке. Сам слышал, как книжники говорили, что трактат — сущий свод знаний94^{: все по букворяду95 расписано...}

— А где такую книгу найти? — спросил Тарик. — Ты сам-то ее читал?

— Да нет. Ты ж знаешь, я давно уже больше всего старожитно-стью интересуюсь. А про нечистую силу никогда не было охоты читать. Она у нас в лавке есть, Тарик, и не одна, только исключительно кожаная. Матерчатых нету. Товар редкостный, на сугубого знатока, — произнес он, похоже подражая дядюшке Лакону. — Год назад взяли у печатника десять штук, а продали только шесть. И товар редкостный, и цена кусучая — двенадцать серебрушек. Во-от такой томище, — он показал руками нешуточные размеры, а пальцами — изрядную толщину. — Но говорю тебе, эта — лучшая, потому как...

— Ладно, я не покупатель в лавке, — сказал Тарик.

Двенадцать серебряных денаров — очень даже солидная денежка, способная нанести немалый урон его накоплениям. Однако придется в скором же времени на это расточительство пойти: если уж сущий свод знаний, там может найтись то, что ему нужно, то, что дополнит рассказанное рыбарем книжной премудростью...

— Что ж, я все рассказал, — сообщил он.

И не было нужды распоряжаться как ватажнику — каждый и так знал свою очередь, а выстроилась она давно, согласно заведенным неизвестно даже в какой давности времен негласкам ватажки: старшинство считается по тому, кто раньше пришел на сход, когда ватажка была провозглашена. Сплошь и рядом разница составляет минуты, но так уж исстари заведено, и не им что-то менять.

Вторым по старшинству был Байли-Циркач, получивший прозвище не по причине принадлежности к этому Цеху — отнюдь не самому уважаемому, потому как Темному. Папаня Байли — Лавочник, как и у Тарика, только торгует не мясом, а посудой. Прозвище Байли получил еще в Недорослях — за то, что страшно любил цирковые балаганы, особенно ярмарочные, каждый год привозившие что-то новенькое, чего не увидишь у городских. И понемногу сам неплохо выучился всяким цирковым штучкам: жонглировать, метко бросать ножи, показывать разные фокусы. На иных девчонок — ту же Альфию взять — это действовало прямо-таки убойно, мало кто из прогульщиков так умел...

Глава 9 ДЕЛА ПОВСЕДНЕВНЫЕ И ПРИКЛЮЧЕНИЕ

Из Школариума до родной улицы Байли дошел без интерес

ных встреч и наблюдений. Разве только в Кузнечном переулке видел, как Стражник сграбастал крепко выпившего Мастера, сунувшегося на проезжальню и едва не угодившего под копыта пары лошадей, везших тяжелогруженую габару, — но это выглядело так скучно и обыденно, что рассказать нечего: сгреб пьянчугу за ворот и потащил пороть, а тот, похоже, был так нажравшись, что и не понимал, кто его тащит и куда...

Зато, к особенному интересу Тарика, рассказал, как во дворе шестнадцатого нумера увидел крайне симпотную незнакомую девчонку — стояла и разглядывала клетки с кролами так, будто узрела какую-то диковинную сказочную тварь из «Зверятника». Как вполне политесно завел с ней разговор, перешедший в знакомство, узнал, что ее зовут Тамитела (но можно просто Тами), что она с дядей переехала из Гаральяна буквально вчера, все здесь, в столице, ей незнакомо, непривычно и даже странновато. Кончилось все тем, что она согласилась завтра пойти с Байли в зверинец, посмотреть первым делом ползуна-душителя, ну и других зверей, которые в Гаральяне не водятся. Закончив, глянул на Тарика с легоньким вызовом:

— Тарик, я ж понимаю, что это ничего еще не значит, но посмотрим, как оно обернется...

— Посмотрим, — сказал Тарик спокойно. — Ты ей что-нибудь показал из циркаческих штучек?

— Не мог, — сказал Байли чуть сокрушенно. — У меня ж не было ни ножей, ни шариков, ни чего другого, чем жонглировать можно. Ну, денежка в кармане была, я ей и показал фокус, как трехгрошовик в голую руку втирают, так что он с глаз пропадает. Старый фокус, вы все его знаете давно... — он еще сильнее закручинился. — Только не получилось пофигурять... Засмеялась и сказала, что у себя в Гаральяне почище фокус видела: там бродячий фокусник у кого-то из уха доставал золотые, а из шляпы, про которую все сначала согласились, что она пустая, здоровенного рыжего кошака достал...

Что греха таить, Тарику стало приятно оттого, что Байли ничем не смог блеснуть перед Тами, ведь давно известно: чтобы девчонка тобой заинтересовалась, перед ней нужно сразу пофигурять. У него самого с этим обстояло отлично: и крола поймал, и остальных помог загнать, и клетку починил, так что Тами на него смотрела, конечно, не восторженно, но с явным расположением и даже обедать пригласила. Так что и в самом деле посмотрим, как оно обернется и кому повезет больше. Полдня (а то и весь день) на ежегодной ярмарке — гораздо более завлекательное провождение времени, чем прогулка в зверинец: в конце концов, не Байли его обустроил...

Шотану-Ягненку нашлось что рассказать. Уже недалеко от родной улицы, на Ручейной, он увидел, как двое, по годочкам явные

Школяры, прижали в уголке Недоросля с пустой сумкой и заставляют его прыгать. Старая придумка: «Говоришь, денег нет? А ну попрыгай!» Недоросль попался квелый, испугался, вот-вот заплачет. Поведение насквозь неполитесное, подходящее скорее Бубе и его приятелям, но взрослые, конечно же, равнодушно проходили мимо: когда это они мешались в дела ребят любых годочков? Недоросль хныкал, что его мамка в лавку послала за земляным хрустом и денежку дала ровно на мерку, а своих у него нету. Те сказали, что им ... - ■ О на такие тонкости плевать. На Ручейной живут Светлые и Мутных вроде бы не водится, но все знают, что тамошние ватажки частенько ведут себя насквозь неполитесно — и денежку у младших трясут, и другими непотребствами грешат...

Ну, и Шотан без колебаний вписался. Поскольку он все же был на чужой улице, с маху обострять не стал: подошел и очень даже вежливо сказал тем двоим, что они поступают против негласок — и так-то нехорошо у маленьких денежку трясти, а уж тем более у такого, которого родители в лавку послали... Те двое, ребята не хилые, засмеялись, а один и вовсе сказал: «Трубочиста своего политесам учи, чтоб жулькал тебя аккуратнее». Тут уж никак нельзя было стерпеть. Шотан сноровисто управил «кошачью лапу», а левой заделал «крюк»96^{, так что оскорбитель мигом присел на корточки, озабоченный только тем, чтоб отдышаться. Второй оказался не трусом и полез в драку, но быстро сообразил, получив пару ласковых, что против Шотана не пляшет, и припустил наутек, поступив как иные побегайчики: остановившись на безопасном расстоянии, стал пугать, что они Шотана еще подловят, благо смутно помнят его на рожу и знают, что он с «улицы серебряной псины». Шотан сделал вид, что нагнулся за камнем (хотя никаких камней там и близко не было), и тот убежал.}

А Шотан велел перепуганному Недорослю шибче бежать в лавку, коли уж послали, потом похлопал все еще скрюченного на корточках оскорбителя и наставительно сказал:

— Языком звони аккуратнее, кошачий выкидыш. За шуточки насчет трубочистов можно и ногами попинать. Твое счастье, что мне новые башмаки пачкать не хочется...

И ушел, как полагается победителю: нарочито неторопливо, вразвалочку, насвистывая марскую мелодию97 98 99 «Мы с моей крошкой».

Все одобрительно покивали: правильный был поступок, к тому же непременно влекущий за собой интересное продолжение: то, что паршивец с Ручейной брякнул насчет трубочистов, одного Шотана задевало, а гнусное переиначивание улицы Серебряного Волка оскорбляло всю улицу, каждый согласится. Тут же обговорили ближайшее: нужно рассказать двум другим ватажкам и от имени всех трех отправить на Ручейную посланца, чтобы объявил: или оскорбитель смиренно придет сюда и принесет извинения сходу всех ватажек, или улица Серебряного Волка по всем правилам провозгласит Ручейной вражду и первым делом все три ватажки пройдутся по Ручейной из конца в конец, как полагается: будут неполитесно лупить всех тамошних — да и потом самым горячим вниманием не оставят. А если хотят смахнуться улица на улицу — милости просим, в чистом поле удобных мест много, никто со стороны не увидит. В точности как у дворян есть два излюбленных местечка для поединков, Бротенгельский луг и Горромальская пустошь, так и у ватажек Зеленой Околицы из квартала есть свои, на берегу речки и на прогалинах топольника. Оскорбление улицы — дело нешуточное, и оставлять без возмездия такое никак нельзя...

Единогласно решили, что победа будет за ними. Оскорбитель непременно притащится уныло каяться, и его, малость позлословив, простят и вражду провозглашать не будут — улица Серебряного Волка ватажками будет посильнее Ручейной, о чем там прекрасно знают и как миленькие выкинут сине-желтый флаг100^{, чтобы избежать долгих неприятностей...}

Молодец Шотан, ему на шею как сядешь, так и спрыгнешь. Это в деревнях, все знали, прозвище Ягненок получают хилые, слабосильные, безответные и звучит оно презрительно. А в столице другие порядки: здесь Ягненком называют кудрявого, а Шотан как раз кудряш, каких поискать. Кудряши, кстати, и у девчонок нешуточный успех имеют — по давней традиции они считаются 100 особенно верными, и сахарников среди них не водится. Ну, у девчонок, известно, свои традиции, поверья, предрассудки и заморочки, порой не имеющие отношения к жизни на грешной земле...