Гроза над крышами

— Да сколько угодно! — к его радости, сказала Тами. — Ой, снимай быстрее настойник, а то он закипит и пена полезет!

Тарик проворно взял ручку настойника плоской подушечкой-прихваткой и поставил его, курившийся ароматным парком, на чугунную разляпистую подставку. Тами тем временем накрывала на стол — довольно-таки неуклюже, чуть не разбила овальную тарелку, явно ей и этого не приходилось прежде делать. А вот сыр и колбасу острым ножиком с темной деревянной ручкой резала сноровисто, аккуратными тонкими ломтиками — ну конечно, наловчилась на охоте. Интересно было бы попробовать зажаренного ею на костре дикого зайца, никогда не доводилось.

Все на столе оказалось гаральянское: и желтый дырчатый сыр в паутине зеленых прожилок (Тарик такой пробовал только раз — очень понравилось), и толстая, кривоватая темно-коричневая колбаса в желтых зернах незнакомых приправ (невиданная прежде, но Тарик и без расспросов догадался, что это бизонья копченая), и сахар нездешний, большими прозрачными желтыми кристаллами, и даже свежий хлеб — не круглые караваи, как в столице, а длинные поджаристые булки. И масло с черными зернышками перца — ну да, он слышал, что в Гаральяне особенно любят острые приправы и добавляют куда только можно. Только не в настой горьких бобов, как он тут же убедился, — тут молва преувеличила, как с молвой часто бывает...

Все было вкусно, все свежее, вот только настой горьких бобов, хоть и хорошо сдобренный сахаром, Тарику не особенно и понравился — быть может, оттого, что пробовал его впервые в жизни, привык к чаю. Однако политесному гостю не полагается разочаровывать радушную хозяйку, и Тарик старательно делал вид, что напиток ему крайне пришелся по вкусу, — и Тами, похоже, ничего не заметила. Сама она осушила две больших обливных чашки, пока Тарик отпил из своей едва половину.

К очередной его радости, болтали много, совсем дружески. Тарик узнал, что Тами — его годовичок, разве что на пару недель помладше, что у них в Гаральяне нет Школариумов, а есть Схола, где, как оказалось, учат примерно тому же самому да вдобавок, по желанию, беральдарскому языку — Гаральян на западе граничит с королевством Беральдар. Тами не просто произнесла пару фраз на беральдарском (надо признать, более певучий язык, чем арелатский), но даже прочитала на нем вирш — как она пояснила, о любви охотника и юной мельничихи. Оказалось, она, как многие гаральянки, любит вирши, и Тарик моментально принял эту важную новость к сведению: ни мальчишки, ни девчонки с его улицы виршами как-то не увлекались, даже самый заядлый книжник Чампи-Стекляшка, — а вот теперь, раз уж Тами любит вирши, нужно не откладывая купить парочку голых книжек-букетов 7, на которые он прежде не обращал внимания, хорошенько изучить, а что-то красивое даже наизусть выучить. Пусть такое и не в обычае, но и вполне политесно будет: давно ведь известно, что воздыхатели-дворяне своим красавицам читают вирши...

Тами немного рассказала о жизни в Гаральяне — к сожалению, не о том, что Тарика сейчас интересовало больше всего. Он с превеликим удовольствием послушал бы, как их годовички в Гаральяне дружат, как гуляют и развлекаются (и уж интереснее всего — насколько далеко заходят в отношениях мальчишки и девчонки). Но крайне неполитесно было бы вести такие разговоры с девчонкой, с которой только что познакомился, и грядущее в полном тумане... Сама Тами эти интересные темы ни разу не затронула, так что и настаивать не следовало. И он слушал о том, что было не так уж сейчас интересно, привыкая к чуточку забавному для арелатца гаральянскому выговору — как ему всерьез казалось, придававшему Тами особенную прелесть. Впервые слышал, как говорит тамошняя девчонка, да еще такая красивая, — что уж там, приманчивая! — вызывавшая те мысли, что студиозусы на своем ученом наречии называют романтическими. Прежде они Тарика как-то не посещали, а теперь объявились, понимаете ли...

Улучив подходящий момент (речь вновь зашла о ползунах-душителях и тех гаральянских смельчаках, что на них охотятся), Тарик, воспользовавшись перерывом в разговоре, сказал с той небрежностью, какую давно освоил в беседах с девчонками: 11 Букет — сборник поэзии.

— Вот к слову... Я ведь тебе говорил, что у нас в зверинце есть ползун-душитель, здоровущий?

— Ага.

— Давай пойдем завтра в зверинец, я тебя политесно приглашаю. Ты же говорила, что с удовольствием бы на эту тварь посмотрела вблизи. В зверинце он не опасный, ни за что из загороди не вылезет.

— Еще как интересно... В Гаральяне я его только раз видела издалека, и зрительной трубки не было...

— Вот и пойдем, там у нас всякие звери, даже такие, что ни в Арелате, ни в Гаральяне не водятся, даже заморские есть, и с Архипелагов...

— Не получится, Тарик, признаюсь сожалеючи...

— Занята чем-нибудь завтра?

Он был чуточку разочарован — прежде чем предложить это, быстренько продумал не особенно сложный план. Дорога в зверинец и назад неблизкая, можно показать красивые старинные здания, пару фонтанов, другие городские достопримечательности, которые безусловно понравятся впервые оказавшейся в столице гаральянке. Посидеть в кондитерской таверне, хотя бы в «Кремовой булочке» (если надеть бляхи Подмастерьев, никто придираться не будет, по годочкам они вполне сойдут, к тому же у Подмастерьев нет своих педелей, разоблачать некому, в прошлый раз удалось в лучшем виде, и не ему одному удавалось). Можно сделать не такой уж большой крюк и завернуть на мост Птицы

Инотали, а там возможен очень приятный оборот событий. Самая настоящая свиданка на добрых полдня.

— Понимаешь, Тарик... — Тами, хлопнув длиннющими ресницами, на миг опустила глаза словно бы смущенно. — Я уже обещала одному мальчику с вашей улицы, что завтра пойду с ним в зверинец...

«Кто это у нас такой прыткий?» — подумал Тарик не сердито, но досадливо.

— Ас кем?

— Ой, Тарик... — рассмеялась Тами. — У тебя лицо стало сердитое, как все равно что у лесной тигры...

— Да глупости.

— Стало-стало! Не сердись так, он всего-навсего политесно предложил сходить с ним в зверинец...

— И кто же такой? Просто не думал, что ты успеешь с кем-то у нас познакомиться, едва приехавши.

— А что тут такого? Все политесно. Когда мы разместились и дядя уехал по делам, скучно было торчать одной дома. А пойти некуда, я ж ничего здесь не знаю... Вот и гуляла по двору, кролей разглядывала, цветы — у нас такие не растут, — ну, и на улицу смотрела. Сначала подошел Подмастерье, попытался было со мной знакомиться. Только я с ним знакомиться не стала и имя свое не назвала. Такой какой-то... неприятный весь из себя. Хихикает глупо так, пялится. У нас присловье есть: «Таращится, как будто взглядом подол задирает...»

— У нас оно тоже есть, — кивнул Тарик.

У этого присловья было и окончание: «...а носом “эликсир любви” пускает», — но произносить его при девочках страшно неполитесно. Даже при том, что все знают: самые политесные девочки знают кучу самых плохих слов и меж собой их иногда вворачивают — но никогда не при мальчишках. Судя по смеющимся глазам Тами, окончание она распрекрасно знала.

— Байсу мне рассказал... ну, не то чтобы неполитесную, но такую... неприглядную. Я уже хотела уйти в дом, но тут к забору подошел Лютый, не рычал, но смотрел так, что сразу видно: ему этот болтун тоже не понравился. Он и ушел быстренько...

— Рябоватый такой, — уверенно сказал Тарик, — и лопоухий. На шляпе медная бляшка с женской головкой, как у больших...

— Он, в точности. Он на этой улице живет? — Тами сделала гримаску. — Вот уж не хотела бы такого соседа...

— Да нет, к счастью, — сказал Тарик. — С соседней, к нам заходит редко, мы его не особенно привечаем. Разве что на речку идет купаться или червей копать, тут уж ничего не поделаешь, имеет право... — И спросил с надеждой: — Он тебе не сказал... ничего такого, за что можно было бы претензию предъявить? У вас в Гаральяне наверняка те же словечки считаются неполитесными, что и у нас...

— Нет, ни одного такого словечка...

— Жаль, — искренне сказал Тарик. — А то давненько он от нас не получал, хоть давно просит. Если что, скажешь сразу. Ты теперь девчонка с нашей улицы, в обиду не дадим, накрепко запомни. У нас все негласки соблюдаются железно, мы не какие-нибудь...

— Спасибо, — Тами улыбнулась ему так, что сердце опять ухнуло куда-то в будоражащие фантазии. — Приятно знать, что ты под защитой от всяких... Ну вот. Я все еще гуляла по двору, тут появился еще один парнишка, в школярском кафтанчике, и заговорил очень политесно. Мы поболтали, он меня пригласил завтра в зверинец, и я согласилась. Он вежливый, с вашей... теперь получается, с нашей улицы. Он мне даже показал, как подбрасывают и ловят сразу шесть шариков, так ловко...

Вот теперь уже не нужно было задавать вопросов про внешность — на улице Серебряного Волка один-единственный Школяр умеет играть шариками и другими вещами, как настоящий циркач... Без злости, но с глубоко запрятанной досадой Тарик спросил:

— И вы, конечно, имена друг другу назвали?

— Конечно, мы познакомились как полагается, за руку. Его звать Байли. Ты его знаешь?

— Еще бы, — сказал Тарик. — Байли-Циркач из моей ватажки. С Малышей друг друга знаем, как все у нас...

Не все потеряно — это всего-навсего прогулка, а не свиданка, из-за нее стукаться не полагается: это только после первой свиданки. И лучше не думать про то, что первая свиданка как раз и закончится приятным для них, но неприятным для Тарика образом. Байли тут ни в чем не уступит — и не корявый, как Буба, и язык подвешен, и с девчонками обращение знает...

И все же Тарик, не потеряв надежды, сказал:

— Я тут подумал... Через три дня на Бротенгельском лугу откроется годовая ярмарка. Хочешь, пойдем? Бывала уже на ярмарках?

— Два раза, на окружной и на княжеской. Там очень интересно, только мне не удалось покачаться на качелях, и сладостей не попробовала, дядя запрещал... А так хотелось...

— Суровый у тебя дядя... Что он так?

Ему показалось, что от такого простого вопроса Тами на миг пришла в легкое замешательство. Показалось, видимо, — она тут же ответила:

— Понимаешь, у нас считается, что девчонке из хорошего дома сладости на ярмарках есть неполитесно, а уж тем более на качелях качаться — подол так взлетает, что ножки видно, и даже... — она смешливо фыркнула.

— Ну вот... — разочарованно сказал Тарик. — А я-то собирался тебя сладостями угостить — на годовую ярмарку всегда привозят всякие сладости, каких в обычное время в лучших лавках не найдешь. И на качелях бы раскачал...

— Ну зачем сразу огорчаться? — улыбнулась Тами. — Ты огорчился, у тебя лицо стало понурое... Здесь, в городе, заранее можно сказать: мне все будет дозволено, что дозволено политесным здешним девчонкам. Дядя так и сказал. Он говорил: это в

Гаральяне ты была девчонка из хорошего дома, а здесь другие политесы, и тебе можно себя вести как все.

— Так это ж прекрасно, — сказал Тарик радостно. — Совсем другое дело! — И спохватился: — Может, тебя Байли и на ярмарку пригласил?

— Вовсе нет, — к его несказанной радости ответила Тами. — Только в зверинец.

— Значит, пойдем?

— И даже с радостью, — заверила Тами. — А то мне сначала так грустно было: город, все незнакомое, не придумаешь, куда себя и девать, не знаешь просто...

Через четверть часика Тарик ушел из дома Тами прямо-таки окрыленный: все складывалось прекрасно. Если Байли после зверинца

все же назначит ей свиданку (а кто бы на его месте не назначил?), но она пройдет без поцелуев и, главное, решения дружить — вот тогда можно и стукнуться, как в прошлом году из-за Кампиталлы (вот только она и победителю Тарику не досталась, задружила со Ставани-Прыгуном с их улицы, и тут уж ничего не поделаешь...).

Еще издали он увидел, что спиной к нему у розового куста возятся отец Михалик и церковный служитель Каитес, и побыстрее прошмыгнул мимо, хотя, разумеется, сотворил знак Создателя. Заранее можно сказать: отец Михалик начнет ласково укорять за то, что Тарик пренебрегает церковным школариумом, хотя он искренне верующий, не пропускает ни одного пастырского слова, не то что иные... Хороший человек отец Михалик, и пастырь добрый, и слова говорит проникновенно, так что в их церковь и с соседних улиц ходят, — но вот не лежит у Тарика душа к скучноватому изучению священных книг, хоть и считает себя крепким в вере, ни разу очищения души не пропускал, святую денежку не зажимает, не то что иные. Но вот поди ж ты — скучно в церковном школариуме, и все тут. Благо времена нынче другие, а ведь худог Гаспер рассказывал, что еще его отца в мальчишестве драли розгами за непосещение церковной учебы — так и дворянских детей наказывали, не говоря уж о простолюдинах... Да что там, и папаня сам рассказывал: успел разок порки отведать — за неделю до ее отмены, такое невезение выпало...

Он остановился с маху, словно налетев на стену из невидимого стекла из сказки о зачарованном городе Тумере. До самого последнего мига крышу заслоняли кроны высоченных лип, а теперь он увидел...

Над темно-коричневой черепичной крышей домика дядюшки Ратима, птицевода, совсем невысоко стоял в небе цветок баралейника, словно сплетенный из черного дыма! Ну конечно же, баралейник, ни с чем его не спутаешь: зубчатая чаша, где через один идут лепестки короткие и длинные, в середине три высоких стебля, увенчанных мохнатыми кистями, — это плодовки такие; если баралейник вовремя не изничтожат верующие люди, они обратятся вскоре в бутоны, те лопнут, и равнодушные ветры разнесут на четыре стороны света поганые семена. В точности такой, как те три, в Городе, — только те были изрядно потускневшими, истаявшими, в прорехах, словно капустный лист, изведенный белой гусеницей-плодожоркой, а этот прямо-таки сияет, если можно так сказать о черном цвете. Свежий? Ну да, ранним утром, когда Тарик шел на испытание, его не было, иначе непременно заметил бы...

Преодолев недолгое оцепенение, он подошел поближе. Поодаль от забора стояли кучкой с полдюжины Недорослей, таращась во все глаза. Понятно, почему они не подошли к самому забору — меж клеток прохаживался Хорек в полной форме, при берете и тесаке, а всякий, даже Малыши, знает: от Хорька на всякий случай нужно держаться подальше — так обходят разлегшуюся посреди улицы собаку, про которую точно известно, что она злая, кусливая, может броситься ни с того ни с сего, как ей в дурную голову взбредет...

Дядюшка Ратим сидел тут же на широком чурбачке, свесив руки меж колен, уронив голову, и лицо его пугало безнадежностью, которую Тарик всего-то раза два видел на человеческих лицах — оба раза это были бродяги. Но такое лицо у небедного и успешного Мастера-Птицевода... Поневоле дрожь пробирает.

Подойдя ближе, Тарик окончательно все понял. Мертвая тишина вместо обычного гомона, воркованья и гугуканья. И в тех трехъярусных клетках из проволочной сетки, где нагуливали жирок взрослеющие голуби, и в тех, где пищали птенцы и сидели на яйцах голубки, — ни единой живой птушки. Нигде ни малейшего шевеления. Дощатые донья клеток сплошь покрыты словно бы бугорчатым ковром — голуби лежали дохлые, кое-где нелепо задрав скрюченные лапки...

Очередная птичья хворь? Но как она в одночасье скосила всех до одного? Дядюшка Ратим — птицевод знатный, сразу заметил бы и убрал больных птушек, посыпал бы клетки зельями от заразы, далеко воняющими, — а сейчас никакого запаха. И не бывает вроде таких молниеносных хвороб. И цветок баралейника над острым

коньком крыши — а ведь ручаться можно, что снова его никто, кроме Тарика, в глаза не видит, иначе на него и уставились бы...

Понятно, отчего дядюшка Ратим в таком отчаянье. Птицеводом он был старым и умелым, мастерства набрался от деда и отца, присовокупив собственную оборотистость. Голубей своих он кормил исключительно дробленым зерном с добавками сушеных ароматических трав, придававших птичьему мясу пушистость и мягкость, подкармливал какими-то смесями, представлявшими фамильные секреты. Вся улица покупала у него пару-тройку (а особо зажиточные и побольше) птушек для праздничного ужина в День святого Берамо, но главный доход происходил не от этого. Голубей дядюшки Ратима, сделавших бы честь любому дворянскому столу, охотно покупали дюжинами хозяева кухонных таверн под золотым трилистником и кухари богатых домов. Дядюшка Ратим, подвыпив как-то в таверне, хвастал даже, что у него образовались среди кухарей интересные знакомства, так что вскоре, чем удача не шутит, он, вполне даже возможно, станет Поставщиком Королевского Дворца, а выше чести для Цехового Мастера просто не бывает, — и многие, зная его сызмальства, ему верили и заранее пили за его успех. Вот и спугнули удачу... Папаня, сиживавший в таверне обычно как раз за столиком дядюшки Ратима и крепко его уважающий, говорил недавно: Ратим рассчитывает ко Дню святого Берамо продать не менее двухсот голубей и дюжину коп73 ^{яиц. А теперь что же? Ни гроша прибыли, одни расходы на новых голубей и голубиц — такие, что заставят прикованную где-нибудь в сараюшке корчагу со сбережениями до донышка выгрести... а яйца без наседок скоро сгибнут. Беда...}

— Эй, Тарик!

Ну вот, пожалте! Хорек стоял у калитки и таращился прямо на него — вот уж не свезло... Все мальчишки с улицы Серебряного Волка считали: если Хорек обратил на тебя внимание, это хуже, чем встретить сулящего несчастье трубочиста, а то и самую плохую примету — роняющую катыши одноглазую лошадь, идущую навстречу...

— Стой тут и никуда не уходи, — распорядился Хорек со своей обычной презрительной властностью. — Есть беседа...

Он повернулся и зашагал к понуро сидящему на чурбаке дядюшке Ратиму. Тарик остался стоять, коли уж такое невезение выпало. А такой хороший выдался день...

УХица Серебряного Волка достаточно большая, чтобы ей полагался не один, а двое Стражников. Второй, дядюшка Колант, прослужил тут сорок лет и вскоре должен был выйти в отставку. Вот его любили и уважали все от мала до велика. Никак нельзя сказать, что он был нерасторопным, — служака исправный.

Однако, как говорили взрослые, прекрасно понимал, что жизнь построена не на одних писаных регламентах, а потому на многое смотрел сквозь пальцы, умел отличить первое прегрешение, особенно случайное, от злого умысла и испорченности, а потому ограничивался драньем ушей у мальчишек и парой затрещин или полудюжиной розог у взрослых. Как это звалось, жил сам и давал жить другим. Непримирим был только к серьезным грехам, за которые в квартальный суд или Вос- питалку отправлял не колеблясь.

А вот Хорек, которого за глаза по имени и не называли, — полная ему противоположность. Два года в Стражниках, но все его ненавидят так, что иной и за сто лет такого отношения к себе не заработает. По его убеждению, жизнь должна управляться только писаными регламентами, и никак иначе. На самое мелкое нарушение, вызвавшее бы у дядюшки Коланта лишь строгое наставление больше так не делать, пишет бумагу, дерет бумажную деньгу74 ^{по полной, то и дело пытается надуть пузырь75, но ни разу не удалось, как ни старался. К Мастерам — особенно к тем, что позажиточнее, со знакомствами в квартальной управе, а то и в магистрате столицы — цепляться избегает, но на Подмастерьях и мальчишках отыгрывается}

по полной: знает, стервец, по собственному житейскому опыту, что жаловаться взрослым они на него не пойдут согласно одной из негласок. Вот и благоденствует. Тут и розги якобы за дело, и не оставляющий синяков чулок, набитый крупным речным песком, и все его штучки руками. И те самые истории с девочками...

А самое забавное — все знают, отчего он злой, как цепная собака. Есть у Хорька заветная мечта жизни — попасть сыщиком в Сыскную Стражу: там и жалованье не в пример выше, и форму не носят, и хватает других привилегий. Только таких злобных дураков туда не берут, там нужны, точно известно, умные и сообразительные. Из кожи вон лезет, чтобы раскрыть какое-нибудь значительное преступление, но на улице Серебряного Волка таких не бывает. Опять-таки, все знают: Хорек, болван жизни, часто переодевается небогатым мастеровым и толкается по двум ближним рынкам в надежде поймать матерого стригальщика — но откуда они там? А с мелкотой тамошние Стражники сами справляются. И, по слухам, недовольны тем, что Хорек суетится на их «грядке», мешает собирать привычную мзду — и даже вроде бы хотят его как следует отколошматить, якобы принявши за нового «сквознячника».

Три раза Мастера (жаль, из небогатых и невлиятельных) подавали жалобы на Хорька в квартальную Стражу, но всякий раз обходилось. Всезнающая кумушка Стемпари узнала причину: старшую сестру Хорька, Портниху, втихомолку жулькает пожилой Чиновный оттуда, он и гасит жалобы по-тихому. (Он же и устроил Хорька в Стражники, что ему самому ни за что бы не удалось — в Цех Стражников нелегко попасть человеку со стороны, там как нигде местечки берегут для сынков-племянников. А вот пропихнуть в Сыскную и жулькатель сеструхи не может — невелика птица...)

Словом, не человек, а натуральный гвоздь в башмаке. И ничего с ним не поделаешь: дурак-дурак, а хватает умишка не натворить ничего такого, чтобы вмешался Совет Стариков, — а уж они-то без труда засунули бы Хорьковы погремушки в мясорубку...

— О чем задумался, прошманденыш? Как лабаз у дядюшки Самата ночью обнести? Да шучу я, а ты уж в штаны напустил...

Ага, жди! Но Тарик, разумеется, промолчал с равнодушным видом — не вороши дерьмо, оно и смердеть не будет...

— Пойдем болтанем... — и Хорек, крепко взяв его за плечо, вывел на середину пустой улицы. — Ну-ка, в глаза мне смотри! Я вашу братию знаю, по глазам вижу, если напроказили...

Тарик добросовестно посмотрел ему в глаза, проговорив про себя: «Ты и дырку в коровьей заднице не увидишь, если не покажут...» Хорек жег его взглядом, который ему самому наверняка казался грозным и проницательным, а всем остальным — дурацким. Занятно, но Хорек на стороннего человека (особенно на стороннюю женщину) производил самое лучшее впечатление: не писаный красавец, но симпотный, статный, бравый в форме, румянец во всю щеку. Ему бы следовало быть корявым и нескладным, наподобие Бубы, а то неправильно как-то выходит: по виду сущий герой голой книжки, а внутри — дурак и сволочь распоследняя...

Хорек потянул носом воздух:

— О, хорошей рыбачкой на всю улицу шибает... Подтибрил где-нибудь?

Заводиться, конечно, не следовало, и Тарик бесцветным голосом ответил вопросом на вопрос:

— А что, кто-то видел, как я рыбеху тибрил?

— Вывернулся на этот раз... — с сожалением протянул Хорек. — Ничего, еще попадешься и тогда уж не отвертишься... Видел, что случилось?

Тарик посмотрел туда — над острой крышей все так же висел цветок баралейника, и никто, кроме Тарика, его не видел...

— Что ты так на крышу уставился, будто там девки голые сидят? — фыркнул Хорек. — Видел, спрашиваю, что сделалось?

— Не слепой, — угрюмо сказал Тарик.

— И откуда такая напасть?

— А я знаю? — пожал плечами Тарик.

— А может, знаешь? — вкрадчиво спросил Хорек.

— Откуда мне?

— Слушай внимательно и никому не проболтайся, иначе со свету сживут, — Хорек понизил голос. — Две недели назад на Раздольной было похожее, только не с голубями, а с лошадью. Живет там один коневод, и готовил для больших скачек отличного коня, который наверняка взял бы высший приз. И был у него завистливый соперник, желавший победы свей лошади. Вот только сообразил, что выиграть в честном состязании у него не получится. И темной ноченькой по его наущению тому коню подсыпали в кормушку мышебоя76^{. Хозяин утром приходит — а конь мертвехонький лежит, зубы оскалил, на морде пена сохлая...}

— А при чем тут и я, и голуби?

— Погоди, я только начал... В Сыскной не дураки сидят, и лекари у них имеются всякие, в том числе и скотские. Кто-то что-то заподозрил, кто-то что-то сопоставил — и увезли дохлого коня к себе, а там точно установили, что в брюхе у него, кроме овса, полно мышебоя. Ну и начали копать: смотреть, кому было выгодно. Докопались. И вызнали, что этот, который завистливый соперник, дал денежку двум Подмастерьям с Раздольной, достал мышебоя, и они его темной ночью в ясли подсыпали. Всех троих повязали. Подначнику светят рудники, а Подмастерьям — тюрьма...

— Ну, а я тут при чем? — повторил Тарик.

— А вот слушай, — Хорек заговорил почти шепотом. — У меня добрый приятель в квартальной Сыскной, в сыщиках, он и рассказал, а я прикинул своим умом, а вот теперь, когда птушки перемерли, окончательно уверился. Есть у дядюшки Ратима соперник-завистник с Аксамитной, тоже голубей продает дворянским кухарям и втихомолку мечтает в Королевские Поставщики вылезти. Он и постарался... Дело ясное, не своими руками: конечно, дал денежек шпаргонцам вроде вас, они ночью все и обстряпали. Сейчас возьму с десяток дохлых птушек из разных клеток и отнесу к приятелю в Сыскное, а уж он постарается, чтобы их там поизучали и дело завели. Голову даю на отсечение: какую-нибудь отраву да усмотрят...«И пузырь надуют», — закончил за него Тарик. Уж если давать голову на отсечение, так за то, что этот приятель — такой же, как Хорек, прохвост, мечтающий о похвале начальства и денежной награде за расторопность, а честным путем-то и не получается, как и у Хорька не выходит с Сыскной. Говорят же, что дерьмо к дерьму липнет.

Вот и надуют пузырь на пару...

— Уж здесь-то я ни при чем, — решительно сказал Тарик.

— А кто говорит, что ты при чем? — голос Хорька приобрел вкрадчивость и даже словно бы не свойственное ему дружелюбие. — Ты мне, наоборот, службу сослужить можешь... Есть у меня кое-какие зацепочки, видели, с кем тот соперник якшается: оба с нашей улицы, ну а кто — тебе знать необязательно, потому как тайна расследования. Нашелся один оборотистый с Аксамитной, даром что годочками молод, а востер и выгоду свою понимает туго. Он и дал наводочку...

«Уж не Буба ли?» — подумал Тарик. От такого гниловатого, особенно теперь, когда приятельствует с Бабратом, любой пакости можно ожидать, неудивительно, если...

— Нужен еще один очевидец, — продолжал Хорек тихонько. — Чтобы в квартальном суде рассказал все как есть, поведал, что своими ушами слышал и своими глазами видел, как те двое хвастали, что жирную денежку от того коневода получили. И лучше тебя, Тарик, не подберешь: Школяр исправный, ватажник первостатейный, в сильных прегрешениях не замечен — так, озорство всякое, на большее чем полудюжина розог не тянет. Вполне политесный в глазах квартального судьи...

— Да я же ничего такого не слышал!