Гроза над крышами

— Когда бумаги пойдут в суд, я тебе подробно растолкую, что ты слышал, — с улыбочкой сказал Хорек. — Подробно растолкую, хорошенько запомнишь, от зубов отскакивать будет. Голова-то у тебя светлая, хоть шалопаю и досталась, — вон сколько золотых птушек собрал. Заучишь, не собьешься. И будет тебе от меня долгое расположение и покровительство, жить будешь припеваючи, что бы ни натворил... Что кривишься, не по нраву?

— Не по нраву, — твердо сказал Тарик.

— Ишь ты, какие мы чувствительные... Только никто тебя, про-шмадье уличное, и не спрашивает, никто твоего доброго согласия не просит — мы не на танцульках, и ты не девка... Что потребуется, то и будешь петь в суде, как певчая птичка в таверне... Смотри у меня! Ежели поискать, за тобой немало найдется всякого, что на строгую Воспиталку потянет, уж мы постараемся... Я ж нс один эту историю раскручиваю, и ты нам надобен как очеглядец с честными глазами... Понял, нет?

Он двумя пальцами ухватил меж шеей и плечом, над ключицей, сделал «щипцы», зло ухмыляясь. Больно было несусветно, впору завопить скособочившись, попросить пощады — но Тарик стоически вытерпел, пока Хорек не разжал сильные пальцы.

— Ну, ты все понял, теребеныцик сопливый? — процедил Хорек тихо. — Или, когда время придет, сделаешь все как надо — или устрою тебе такую бледную жизнь, что света белого не взвидишь. И чтоб ни словечком никому не пискнул о нашем разговоре, а то худо будет... Пшёл!

Он небрежно подтолкнул Тарика в спину и размашистыми шагами направился во двор, где на чурбачке ссутулился дядюшка Ратим с видом полного и законченного отчаяния, какое иных заставляет изладить петельку в сараюшке да и сунуть туда шею — как в свое время железных дел мастер Ионаш, когда и мастерская сгорела, и заимодавцам возвращать было нечем, так что получилось полное разорение. Не захотел после стольких лет доброго хозяйствования идти в подручные, чтобы никогда потом не вернуться в полноправные мастера, или отправляться на Вшивый Бугор... Ну, предположим, дядюшка Ратим потверже характером будет, и нет ни полного разорения, ни заимодавцев, но все равно беда подкатила нешуточная, любого в черную тоску бросит...

Ну что оставалось делать? Тарик пошел дальше. Хорошее настроение от удачного дня поистаяло, даже напоминание о том, что Тами послезавтра пойдет с ним на ярмарку, утешало мало. Сначала Титор Долговяз прицепился, тянет в ушеслышцы — и не куда-нибудь, а к Гончим Создателя, — теперь Хорек. Причем Брюзга и в самом деле сболтнул нечто такое, в чем можно, видимо, и усмотреть ересь, а вот Хорек, чтоб ему на банку черепица упала, как говорят в деревне, плетет веревку из сухого песка, на голом месте пузырь надувает. И ведь и сообщник у него завелся в Сыскной (наверняка насчет него не врет), и кто-то гниловатый на Аксамитной (и насчет него вряд ли врет) — случалось уже, что натворившие дел мальчишки, боясь Воспиталки, начинали нюхаться со Стражей...

Никак нельзя сказать, что Тарика грызло беспокойство. Нет за ним прегрешений, нет хвостов, которые можно на кулак намотать, да и папаня защитит от вовсе уж облыжных обвинений. А все равно скверновато: заполучить Хорька в лютые враги — приятного мало, придется долго жить с оглядкой, святее святого быть, а это трудновато...

И вдобавок цветок...

Есть средство. Ежели поговорить с Марлинеттой... Так-то она девушка добрая, отзывчивая, перед теми ее подругами, что не раздружились с ней из зависти, нос не задирает, нарядами и украшениями сильно не хвастает. И с Тариком в добрососедских отношениях, особенно после того, как узнала, что он в прошлом месяце настучал как следует Гарами-Лопоухому, когда тот говорил о Марлинетте гадости и собирался написать у нее ночью на воротах грязные слова. Даже заигрывать пробовала, не по-настоящему, атак, игры ради, но перестала, когда сообразила, что Тарика этим не сконфузишь. Поговорить с ней откровенно — и наверняка найдется друг с гербом, который быстро вправит Хорьку ума, тем более что сама она Хорька терпеть не может...

Заманчиво, но не пойдет. Из-за той же негласки. Марлинетта старше его на три годочка — значит, взрослая. Не годится вмешивать взрослых в свои дела, тем более женщин...

Есть кручина посильнее — цветок баралейника...

Это уже четвертый за полгода — и вновь никто его не видит, кроме Тарика. Первый раз цветок попался ему в Городе, на Рыбном рынке, когда папаня послал за вяленой салакушкой к пиву. Висел на высоте дома, уже потускневший. Тарик на него таращился, как на чудо невиданное, так что торговка сердито спросила, не уснул ли он стоя, будто конь. И оказалось, что ни она, ни люди рядом не видят цветка, словно сотканного из черного дыма. Покупатели зашумели, чтобы не задерживал, и Тарик, расплатившись за рыбу, убрался побыстрее. Даже от потрясения забыл взять пять грошей сдачи — и торговка закричала вслед, чтобы вернулся: она, мол, женщина честная и богатеть на раззявистом Школяре не собирается. В общем, получился сплошной конфуз...

И еще два раза он видел в Городе, над крышами (один раз это был дворянский особняк с гербом над входом, вдругорядь — «муравейник»), такой же в точности цветок, на который прохожие не обращали внимания, будто его и не было. Во второй раз Тарик растерялся до того, что сграбастал за шиворот оказавшегося рядом Недоросля (к взрослым обращаться поостерегся), показал на крышу и спросил:

— Что там видишь?

— Крышу, — сказал Недоросль, нетерпеливо притопывая. — Еще ворона на трубе сидит...

— А еще? — спросил Тарик.

Ворона сидела аккурат под цветком.

— Дай все! — ответил Недоросль. — Чему там еще быть?

Тарик его отпустил и ушел. О цветке он не рассказал никому из своей ватажки: в третий раз они шли мимо «муравейника» в полном сборе, все пятеро, да еще с двумя Приписными, и Тарик убедился, что цветок видит он один, и Данка-Пантерка спросила недоуменно, что это он так засмотрелся на самую обыкновенную, даже без флюгеров и затейливых колпаков дымовых труб, крышу...

И вот теперь — четвертый, на родной улице. И разговор с рыбарем, крайне примечательный, многое прояснил. Зоркие, они не Видящие — но о тех и о других есть исключительно сказки, а в жизни они не встречаются, в жизни о таком не слышал. Но сейчас... Получается, он — сказочный Видящий? Поверить невозможно. Такого не бывает! Даже Чампи-Стекляшка, первый книгочей с улицы Серебряного Волка, к которому все прислушиваются, когда речь зайдет о чем-то книжном, как-то говорил: господа ученые книжники (его обычный оборот, произносившийся со значительным лицом) единодушно полагают, что иные умения — как черные, так и белые — с бегом времени пропали без следа, потому что понемногу исчезли люди, ими владевшие, а почему стало именно так — неизвестно. И те чародейные стеклушки, про которые сегодня говорил рыбарь, давно уже людям не попадались...

А в деревнях, если рыбарь не прихвастнул, сии и посейчас есть, и Видящие, именуемые там Зоркими, преспокойно обитают наяву. Что бы там ни было, сомнению не подлежит одно: рыбарь тоже видел черный цветок баралейника где-то над городскими крышами...

У Тарика звучали в ушах слова рыбаря: «Так оно завсегда бывает — передается не от отца к сыну, а от деда к внуку, и непременно от деда по матери». Если и в городе с этим обстоит так, как в деревне, Тарику это передалось от отца мамани...

Отца папани, дедушку Загута, он никогда не видел — тот погиб в море, когда отец был еще Школяром, а через три года умерла так и не ставшая бабушкой Тарика его жена. Как сказала однажды, вздыхая, маманя, — от черной тоски...

Вот отца мамани, дедушку Тиверела, он знал гораздо лучше. До пяти лет жил в его доме на Раздольной — а потом папаня, прочно встав на ноги и малость забогатев, отделился, купил дом

на улице Серебряного Волка, и они туда переехали. Дедушка Тиверел держал всех домашних в строгости, не только внуков, но и папаню с маманей, но все же Тарик его не боялся и любил. Строг был дедушка, но справедлив, никогда не наказывал зря, не кричал, не ругался, а гнев его чаще всего выражался в том, что он хмурил кустистые брови, становился строже лицом — и это, честное слово, действовало на Тарика со старшим братом сильнее, чем ругань и порка. Да и никогда дедушка их не порол, и папане не позволял. Наказание заключалось в том, что Тарика или брата (порой обоих вместе) сажали на крышку колодца и оставляли сидеть на разное время, в зависимости от тяжести проступка (отчего иные Малыши, которых

—О

дома не только шлепали, а иногда и крепко драли ремнем, Тарику открыто завидовали). Умер дедушка Тиверел четыре года назад, а через год следом пошла по последней дороге и бабушка Сейда. Тарик искренне горевал...

Конечно, все детские воспоминания еще следовало прилежно, кропотливо перебрать, как Замарашка из сказки перебирала у злой мачехи зерно от семян сорняков. Но если навскидку — Тарик не мог припомнить за дедушкой Тиверелом ровным счетом ничего необычного, а ведь память Малышей цепкая, в ней такие вещи непременно задержались бы, как золотинки в лотке промывальщика, о котором так красочно повествовала голая книжка «Шесть золотых ручьев»...

Прямо узнать у мамани? Пожалуй, не хватит духу: ни маманя, ни папаня никогда о таком не упоминали. Осторожненько порасспросить дядюшку Бейнара и тетушку Ойли, в очередной раз придя к ним в гости? Дядюшка Бейнар, старший брат мамани, немногословный, он лишь о любимой забаве, петушиных боях, может говорить часами, — а вот тетушка Ойли болтушка, между нами говоря, страшная, о чем угодно будет трещать! Вот ее можно попробовать осторожненько навести на нужное...

И вдобавок еще свалившееся вскоре после первого цветка бара- лейника умение, которое можно назвать «прозрачные стены». Сначала оно испугало Тарика до дрожи в коленках, но потом он притерпелся, хоть пускал в ход не так уж и часто. Тут уж полный туман — в сказках о таком очень редко, да упоминается, но Чампи, как показали осторожные, но обстоятельные расспросы, лишь пожимал плечами: его любимые и почитаемые ученые книжники ничегошеньки об этом не написали.

Тарик вот уже полгода вынужден был с этим жить, скрывая ото всех, как иные скрывают дурную хворь. Правда, в отличие от дурной хвори, тайное не доставляло ни малейшего вреда, даже и мелкого неудобства... но от этого, право слово, не легче. Тяжеленько сознавать, что потаенно носишь в себе такое. Вот и сегодняшний разговор с рыбарем многое прояснил, но душу ничуть не облегчил.

К отцу Михалику он пойти с этим не мог, останавливало что-то, и оно же не давало быть откровенным в своей ватажке и уж тем более с папаней и маманей. Оставалось плыть по течению...

Справа осталась таверна дядюшки Ягоша, в шесть высоких больших окон по фасаду, с затейливым флюгером, изображавшим веселого пузатого мастера с большущей кружкой пенящегося пива, с зеленым фонарем, в светлое время, конечно же, не горевшим согласно регламенту.

Вывеска, совсем недавно подготовленная отцом Чампи, гласила красными буквами по зеленому: «УЮТНЫЙ ВЕЧЕР». Таверна была «огненная», «кухонная», и потому здесь просиживали вечера все взрослые с улицы Серебряного Волка — но еще и оттого, что заведение весьма политесное: здесь не случалось драк, не подливали воду в пиво и прочие напитки, веселых девок не допускали. Не зря сюда ходили и обитатели прилегающих улиц, те, что хотели провести вечер и в самом деле уютно. Хорек таверну форменным образом ненавидел. В отличие от многих тавернеро77^{, дядюшка Ягош ни малейших нарушений и прегрешений не допускал, а значит, не обязан был платить потаенную мзду Стражникам, и Хорек на нем никак не мог заработать неправедно...}

В доме под нумером тридцать девять, куда переехал новый человек, никого во дворе не было, и Тарик прошел мимо. Из калитки Байли-Циркача выскочил запыхавшийся Дальперик. Увидев Тарика, вприпрыжку подбежал к нему и прилежно доложил:

— Всех обежал, все будут!

— Молодец, — похвалил Тарик, дав легонький, чисто символический подзатыльник, и пошел дальше.

У коновязи лавки «Зеленый горошек» смирнехонько стоял тот самый великолепный конь щедрого дворянина. Проходя мимо, Тарик увидел, как тот вовсю любезничает с Марлинеттой, а она играет глазками и ослепительно улыбается. Ясно было, что нынче же вечером Марлинетту будет ждать на Аксамитной карета без гербов, и она снова пропадет на недельку, а то и подольше. Проходя мимо, Тарик в очередной раз задал себе вопрос: будь у него полный карман дворянского золота, поступил бы он также, как посещавшие зеленную лавку отнюдь не из-за морквы благородные? И в глубине души знал ответ: поступил бы именно так. Как-то не походила Марлинетта на обычных веселых девок и уж тем более на гулящих...

Вот и кончились не совсем привычные, но самые обыкновенные (если не считать разговора о цветке баралейника и самого цветка над крышей дядюшки Ратима) сегодняшние странствия, принесшие больше радости, чем мимолетных огорчений. Свернув направо, Тарик вышел на знакомое с детства Кольцо78 ^{— еще один предмет легонькой гордости. В редколесье уходила широкая утоптанная тропинка, упиравшаяся в речной берег, а слева, на вершине высокого и длинного холма, виднелась зубчатая серая полоска: легендарная, овеянная издавна завлекательными и жуткими россказнями Серая Крепость, насчет которой сегодня на ватажке предстоит решить окончательно. Разговоры о походе туда велись у них давно, но до дела все как-то не доходило — а ведь пора решаться, иначе не занять самое почетное положение среди всех трех ватажек улицы Серебряного Волка. Они будут первыми! Положа руку на сердце, все страшные россказни, которые сотню лет кружат вокруг Серой Крепости, страшными байками и остаются...}

Нежданка! Интересная нежданка, что тут говорить... На лавочке возле забора домика, еще недавно принадлежавшего хорошему человеку и всеобщему любимцу детворы дядюшке Пайолю, сидела женщина в темном платье и обычном старушечьем чепце, черном, с вышивкой из синих цветков рандоля вокруг головы — рандоль был символом почтенных лет, а потому многие пожилые надевали его как можно позже, чтобы долго не зачисляться в старушки: не хотели с такими годочками смириться...

Вот это уже было не просто интересно — вплотную затрагивало ватажку Тарика, которой при появлении новых жильцов предстояло, очень возможно, потерять привычное обиталище. И не им одним неизвестно, что решат насчет старой мельницы новые владельцы. Если запретят туда ходить — будут в своем праве: мельница больше двадцати лет как заброшена, но вместе с клочком земли остается регламентной собственностью, принадлежащей домовладению. Из чистой вредности характера не разрешат туда ходить — и ничего не попишешь, иначе Хорек как пить дать прицепится и будет прав. Был похожий случай на Аксамитной...

А потому Тарик смотрел на новую соседку во все глаза, пытаясь заранее угадать, чего от нее можно ждать и не будет ли стеснений. И ничего так и не заключил. Старушка безмятежно вязала чулок, всецело поглощенная этим, ловко орудуя длинными блестящими спицами. По морщинистому румяному лицу ничего нельзя предсказать заранее: ни особенного добродушия, ни особенной сварливости на нем нс усматривается, лицо как лицо, нельзя судить о человеке по физиономии, тем более если видишь его впервые в жизни, ни словцом еще не перемолвился...

И он, прикинув в уме кое-что, остановился перед старушкой, снял школярский берет с кокардой Школариума и самым поли-тесным тоном спросил:

— Изволили на нашу улицу переехать?

Старушка, глядя на него безо всякой досады, положила вязанье на колени и вполне дружелюбно ответила:

— Ага, утречком перевезли вещи. Ты из этих мест будешь?

Ободренный таким началом, Тарик сказал:

— Не просто из этих мест, а ваш сосед слева, — и показал на свой дом не без гордости. — Получается, соседями будем.

— Надо ж, как удачно складывается! — живо воскликнула старушка. — А я вот давно, с утреца, думаю, что за соседи достались и как с ними знакомство свести — не пойдешь же по дворам знакомиться: мол, здрасьте, я бабушка Тамаж, прошу любить и жаловать, теперича буду по соседству проживать... Насквозь неполитесно будет. А вот ежели сам сосед подойдет и разговор завяжет, получается очень даже политесно. Ты, я так понимаю, из Школяров будешь? Вон сколько у тебя совушек, и все золотенькие, не какие-нибудь там...

Я хотя и Темная, так уж Создатель постановил, а старик мой был из Светлых, и дети в Школариум ходили, так что понимаю насчет совушек... — Она показала на скамейку: — Садись, соседушка, поболтай со старухой, ежели не торопишься по своим делам, — а то вы, молодые, на ногу прыткие, так и бегаете сломя голову...

Ну, коли уж последовало политесное приглашение... Даже если бы Тарик куда-нибудь и торопился — присел бы. А уж сейчас, когда нет никаких серьезных дел и он озабочен грядущим старой мельницы...

Он присел на скамейку, и завязался разговор. Нельзя сказать, что бабушка Тамаж (он и свое имя тут же назвал) оказалась записной болтушкой, чем иные старушки грешат, но была она весьма даже словоохотлива и явно стремилась освоиться на незнакомой улице побыстрее, как многие хотели бы на ее месте. Как и следовало ожидать, она больше расспрашивала об улице: что за люди здесь обитают, спокойно ли, особенно здесь, на Кольце (где она оказалась впервые в жизни), чем занимается отец Тарика (или мать?) и тому подобное. Тарик отвечал охотно и обстоятельно, стараясь сразу расположить старушку к себе, рассказал и о старшем брате в солдатах, и о том, что у них есть кабальница, — и постарался, учитывая дальнейшее, чтобы о мальчишках с их улицы у нее сложилось самое хорошее мнение: а как же иначе, если теперь бабушка Тамаж — полная хозяйка старой мельницы?

О себе она рассказала не скупо, но гораздо меньше: вдовушка медника с Фонтанной улицы (не ближний свет, противоположный конец города), взрослые дети давно разъехались, и она, года три после смерти старика живя только со служанкой, однажды решила перебраться куда-нибудь в тихий уголок; кто-то ей посоветовал улицу Серебряного Волка. Так что теперь они тут будут доживать, две одинокие старушки. Ей очень нравится, что здесь большой огород («На Кольце они всегда гораздо больше, чем просто на Зеленой Околице», — не без гордости пояснил Тарик), а она до замужества жила с родителями как раз на Зеленой Околице, только на западной, и потом долго привыкала к тому, что каждую моркву и каждую корзинку земляного хруста приходится покупать в лавке. Ну, а теперь по старой памяти надеется, что управится.

Тарик заверил ее, что всегда поможет с огородом по-соседски и поручит то же самое их кабальнице Нури. Он, говоря по совести, в первую очередь думал об орешнике дядюшки Пайоля и о том, как теперь с ним будет. Не расскажешь же ей, как с орешником обстояло дело благодаря доброте дядюшки Пайоля к детворе: это ведь только слова, может и не поверить... Зубы у нее все целы, когда улыбается, это сразу видно — может быть, сама любит орехи или захочет их продавать в зеленную лавку, как поступает кое-кто на улице? Одним словом, нужно пока помолчать...

А вот о старой мельнице он умолчать никак не мог — очень уж важное и неотложное дело... И, улучив подходящий момент, когда разговор ненадолго прервался, сказал небрежно:

— Бабушка Тамаж, а вам говорили, что вместе с домом вам теперь досталась и старая мельница с клочком земли? Во-он она, отсюда видно.

И показал влево, на равнину, где далеко отсюда прекрасно проглядывалась старая мельница: высокая, круглая, сложенная в одно время с заложением улицы Серебряного Волка из огромных серых, бугристых камней, с круглой же невысокой крышей из коричневой черепицы, слаженной так добротно, что годы ее не брали. Невысоко под крышей торчал могучий штырь, на котором когда-то вертелись мельничные крылья, и даже дверь с полукруглым верхом была цела: ватажки еще старых времен, когда Тарика и на свете не было, зорко следили, чтобы пришельцы с соседних улиц ничего там не сломали и не напакостили. (Это наставление, рассказывал еще старший брат, в свое время пришлось кое-кому подкреплять махаловкой, но то было давно, на памяти Тарика уже не случалось: все понемногу смирились, что старая мельница — обиталище ватажек с улицы Серебряного Волка, а дядюшка Пайоль, полноправный хозяин, всегда выступал на их стороне...)

— Говорили, как же, — ответила старушка. — Да и в купчей бумаге так написано. Только мне, старухе, это заброшенное строение

вовсе даже и ни к чему: мастерскую там никакую не устроишь, так что никто и не купит. Пусть уж себе стоит, хлеба не просит...

В хорошую сторону повернуло, в нужную! Тарик вроде бы безразлично сказал:

— Не такое уж и заброшенное строение... Дядюшка Пайоль и правда мельничное дело забросил двадцать один год назад: на северной стороне построили аж шесть новых мельниц, туда возить зерно было удобнее, короче и дешевле не в пример — вот мельница и захирела, убытки пошли. Дядюшка Пайоль быстро понял, что прибытка не будет, и оставил себе только хлебную лавку. Продал жернова, крылья, всякие мельничные механизмы. И очень быстро нашел мельнице новое применение. Отдал ее под обиталище для ватажек с нашей улицы, а то ведь до этого собирались где попало, иногда прямо под небом. Одно условие поставил: огня там не разжигать и табаку не курить, чтобы не случилось пожара, — хоть мельница больше и не мельница, все же память, годочек нашей улице... Я слышал, в магистрате хотят даже ее в список старинных памятников внести — бывают путешественники, даже из дворян, которые старинные памятники любят осматривать... И уж двадцать лет как там ватажки собираются: одни вырастали и уходили в Подмастерья и Приказчицы, другие приходили, как вот мы четыре года назад. Уютно там, особенно когда осенние дожди зарядят или ветры, — крыша там нисколечко не прохудилась, не протекает... — И с чуточку преувеличенной грустью добавил: — А теперь, когда нет старого хозяина, неизвестно, что и будет с нашим старым обиталищем. До того все к нему привыкли...

— Ах, вот оно в чем дело! — воскликнула бабушка Тамаж с доброй улыбкой. — Получается, двадцать лет как устроили обиталище, а теперь беспокоишься, что пришлая старуха все это запретит?

— Не без того... — осторожно подтвердил Тарик.

— Да мне и в голову не придет запрещать! Если так будешь думать, прежестоко обидишь старуху! Коли уж выпало мне доживать век на этой улице, буду соблюдать все здешние обычаи... и ваши негласки тоже, не сомневайся. Пусть все идет по-прежнему, так и скажи своим ребятишкам: по бумагам старая мельница моя теперь, а по обычаю владейте ею как владели и ни о чем не волнуйтесь!

— Спасибо вам преогромное, бабушка Тамаж, — сказал Тарик, обрадованный до глубины души. — Ото всех спасибо заранее!

И подумал, что благодарить добрую соседку будут не только ватажки, но и Подмастерья. Кроме трех ватажников, ключи от замка есть и у полудюжины Подмастерьев с их улицы — Заритан-Кудесник постарался. Подмастерья туда вечерней порой водят своих подружек — понятно, для какого приятного провождения времени. Старший брат как-то, посмеиваясь, рассказывал: пожалуй, все нынешние благонравные женушки с улицы Серебряного Волка, они же честные матери, через это прошли — и очень многие с теми, за кого потом вышли замуж, так что неполитесного тут почти что и нет...

Конечно, и тут соблюдается строгий порядок. Из годочков Тарика ключи есть только у ватажников — и у каждого Подмастерья. И, чтобы не мешать друг другу, давно обговорена и строго соблюдается очередь посещений и у ватажек, и у Подмастерьев. О ней всех быстренько оповещают, если что-то изменится, «летучей молвой», которую по улице охотно разносят Недоросли, как только что Дальперик (а водить туда девушек имеют право только Подмастерья, да с некоторых пор, согласно постановлению таковых, и ватажники — правда, никому из них пока не выпало случая этой почетной привилегией воспользоваться, а жаль — давненько уже присловье «Эта девица ходила на старую мельницу» обозначает то самое, и никакое другое. Как рассказала как-то под секретной клятвой Данка-Пантерка, девчонки, ее годочки, втихомолку только рады будут, если о них промеж себя будут говорить «та, что на старую мельницу ходит», — это их как бы делает взросленькими...).

Одним словом, Тарик сейчас, пожалуй что, сможет всерьез претендовать на почетный титул Хранителя старой мельницы — второй месяц уже идут разговоры, что давно пора таковой учредить, но никто, как ни спорили и даже один раз снимались драться, так и не придумал, за какие заслуги кого-то провозгласить Хранителем.

И вот теперь, когда Тарик первым уладил дело с новой хозяйкой, вопрос может решиться в его пользу. Тарик-Морячок, ватажник, Хранитель старой мельницы... Завлекательно звучит, приятно!

— Мы со своей стороны вам, если что, всегда поможем по-соседски, — заверил Тарик. — С огородом в первую голову, вон он какой здоровущий, как у всех на Кольце...

— Заранее благодарна, Тарик, — даже чуточку растроганно сказала бабушка Тамаж. — По дому-то мы и так управимся, хоть не молоденькие, а вот на огород, как приехала, с утра глядела с тоскою: столько там всего растет... И нанимать огородника не по старушечьим деньгам, и лишаться такой благодати не хочется — это ж опять все в лавке покупать, разор один, особенно если кто любит зелень покушать и самой приготовить...

Тарик подумал, что говорить об ореховых кустах пока не стоит: слишком много будет для первого раза, неполитесно вываливать все просьбы сразу. Как следует поможем в огороде — а тогда и наведем разговор на то, как дядюшка Пайоль распоряжался, ко всеобщей радости, своим орешником. Все равно орехи поспеют месяца через полтора. А то и взрослые раньше расскажут — бабушка Тамаж наверняка быстро сведет с ними знакомство, вон какая добрая, щедрая на язык, благожелательная старушка. Повезло. А ведь могла поселиться и какая-нибудь злыдня вроде бабки Гураты, от которой даже взрослым житья нет. Хорошо еще, что она одна такая на всю улицу, а окажись их двое — небо с грошик покажется...

Глава 8 ДОМА И НА РОДНОЙ УЛИЦЕ

Когда Тарик попрощался с бабушкой Тамаж и встал со ска

мейки, все его прежние тревоги касаемо судьбы старой мельницы улетучились напрочь. Хорошая соседка оказалась, благожелательная к мальчишкам. Ясно, что беспокоиться не о чем... И все, что он встретил неприятного за время пути, не досаждало: что бы там ни талдычил Хорек, ему ни за что не удастся надуть пузырь, а цветок баралейника... Что ж, бывает. Не первый цветок, увиденный Тариком над городскими крышами, и, что грустновато, наверняка не последний, коли уж Тарик теперь их видит. Его самого ни один из цветков не затронул, и в городе не приключилось ничего жуткого вроде того, о чем повествуют иные страшные сказки: и реки не потекли вспять, и ожившие статуи не бродят по улицам (хотя об этом живописно повествуют многие городские легенды), и покойники не оживают, не выходят с кладбища... Переживем.

Он привычно опустил руку за калитку, нащупал невидимый снаружи крючок, вошел и заложил крючок за собой. Тут же подлетел Кудря и запрыгал вокруг, тычась влажным носом. Всем хорош кудлатый: и сторож добрый, и умница, но Лютому ростом здорово уступает...

— Псина ты, псина, — сказал Тарик ласково, потрепав черный лохматый загривок. — Попадись ты Лютому — он бы тебя мигом счавкал, это тебе не с нашими уличными за сучку драться, когда гон начинается... — И пошел к крыльцу, легонько отпихивая разыгравшегося пса.

Видно уже, что кабальница Нури возится в огороде возле капусты.

— Ну, там-то она ничего не напортит...

Оставил башмаки на крыльце, сунул ноги в разношенные домашние туфли и вошел в дом. Услышав звяканье посуды на кухне, направился туда, повесив на крючок берет, но не сняв кафтанчика и даже не расстегнув, чтобы маманя оценила должным образом. Она в свое время окончила Школариум, два года пробыла Приказчицей в отцовской мастерской, так что в делах учебы разбиралась прекрасно, со знанием дела понимала и успехи Тарика, и неудачи.

Как он ждал, как случалось в прошлые разы, так и сейчас произошло. Словно по написанному: маманя радостно всплеснула руками, прояснившись лицом:

— Ой, Тарик! А я беспокоилась, даже святой Ермолине помолилась, покровительнице книжного дела и учения... Все-таки квартальные испытания! Когда я училась, никто из наших туда не удостоился попасть... И совушка золотая, и шнурочек...

— Да вот справился, маманя, — сказал Тарик не без вполне понятной и простительной скромной гордости. — Отвечал гладко, ответы знал назубок... и даже рыбки принес.

С еще более сильной гордостью он достал рыбину из сумки и положил на стол, развернув вощеную бумагу так, чтобы рыбеха предстала во всей красе. Однако маманя словно бы даже слегка опечалилась:

— Тарик, где ж ты такое великолепие раздобыл? В лавках они бесову уйму денег стоят... Неужели...

— Ничего подобного, маманя, — живо запротестовал он. — Я ж не Мутный какой, чтобы дорогущее тибрить, знаю, что за это бывает. Святое слово, честным порядком досталась. Смело можно сказать, что заработал...

И кратенько рассказал, как помог найти дорогу заплутавшему в городе рыбарю, проехал с ним почти до места, и тот в благодарность одарил рыбехой. О цветке баралейника, понятно, упоминать не стал — это оставалось только его заботой.

— Совсем большой стал, добытчик... — одобрительно сказала маманя.

Обнять и прижать к груди, как в прежние времена, и не пыталась — с некоторых пор, подросши, он уклонялся от прежних нежностей. Достиг тех годочков, когда в мамане начинают видеть еще и женщину, так что в ее объятиях чувствуешь себя неловко.

— Вот и хорошо, — сказала маманя, домовито присматриваясь к аппетитно пахнущей на всю кухню рыбине, и отмерила ладонью примерно треть от хвоста. — Это будет папане, очень он уважает с пивом рыбку, и непременно от хвоста. И нынче вечером, чтоб ты знал, пиво будет пить от души. Радость у него! Когда приходил обедать, рассказывал. Какая-то у него наметилась выгодная негоция с гаральянским купцом, после обеда окончательно должны по рукам ударить и пойти к нотару79 80 соглашательную бумагу писать. И к вечеру я земляного хруста сварю с приправами, рыбка в самый раз будет. Иди одевайся в домашнее, буду тебя кормить, а то ведь с утра ни кусочка во рту не было...

Тарик пошел к себе, в большую комнату с двумя кроватями, где он три года роскошно обитал один с того времени, как старший брат ушел в солдаты. Первым делом старательно спрятал далеко под матрац растрепку — матрац совсем недавно выбивали и выкладывали на солнышко, так что в ближайший месяц маманя постель не потревожит, только белизну8л менять будет аккуратно. Повесил в шкаф школярский мундирчик — там еще висела добротная одежка брата в ожидании, когда придется Тарику впору (но до этого еще далеко). Надел домашние штаны и рубаху, в паре мест так искусно заштопанную маманей, что и не видать следов двух его проказ, за каковые он получил легонькую взбучку с напоминанием, что канифас денег стоит, а они не землеробы и домотканину не ткут.

Ничего, от пары подзатыльников еще никто не умирал, особенно если учесть, что Байли-Циркачу не повезло гораздо больше. Они вместе убегали из сада дядюшки Дориса, не успев набрать за пазуху изрядно яблок (сторож, хитрован, объявился неожиданно, зашумел трещоткой, пустился за ними... Хорошо, что был без собаки). Оба напоролись на гвозди, вбитые сторожем накануне в кромку забора, но Тарик отделался пустяковой прорешкой, а вот Байли располосовал рубаху от ворота донизу, все яблоки высыпались, а дома отходили ремнем — к чему Байли, впрочем, был привычен. Тарик честно поделился с ним добычей — и главное, сторож их не узнал, видел только спины, так что каким родителям было идти жаловаться, осталось загадкой.

Вымыв руки в чистой лохани (признаться, по требованию мамани: сам он полагал, что они и так чистые), Тарик уселся за стол, на свое обычное место, у ямки, выдолбленной им, когда маманя куда- то отлучилась. Было ему тогда пять годочков, неразумен еще, вот и взял острый ножик, коего настрого запрещалось касаться (два порезанных пальца и подзатыльник после перевязки). С тех пор стол перекрасили, но ямка глубокая осталась, и это стало «место Тарика» — сначала шутливо, а потом всерьез.

Маманя хлопотала от плиты к шкафу, выставляя на стол тарелки и блюдца с закусками — как будто праздничный обед накрывала. Впрочем, золотая сова со шнурочком — это, пожалуй, праздник...

Тарик наблюдал за ней с приятностью, это был еще один предмет легонькой гордости меж годовичками. Иные маманины однолетницы в эти годы растолстели, раздались, огрубели лицом и руками — а маманю будто и годы не брали. Само собой, Тарик не мог видеть ее в девушках, однако из пересудов уличных кумушек примерно представлял, какова собой была маманя в молодости. Она и сейчас красотка: ноги стройные, фигура не отяжелевшая, грудь высокая, лицо без морщинок, и волосы, уложенные домашней прической валиком, по-прежнему роскошные. Тарик давно заметил: когда она летом в легком платье идет по улице, иные взрослые поглядывают на нее в точности так, как

Подмастерья и Школяры на девчонок.

Только это все зря. Не тайна, что на улице Серебряного Волка иные вполне благопристойные женушки прыгают в клумбу81 ^{очень даже потаенно, хоть это и выплывает наружу домашними скандалами, но вот о мамане даже записные сплетницы такого никогда не говорили, а уж им-то сбрехнуть — что семечку разгрызть...}

Было года два назад, когда Тарик едва начал ходить в Школа-риум... Он тогда возился в огороде, учил тугодумку Нури полоть редиску так, чтобы выдирать исключительно сорную траву, а маманя возилась в палисаднике с клумбами, рыхлила и поливала. По летней жаре и пачкотному занятию она надела старое платьице, тесное и весьма даже открытое, да еще и подоткнула подол по-огородному, выше некуда. Тогда Тарик в некоторых смыслах оставался несмышленышем (хоть и начал теребеньки, не умея еще толком читать, без растрепок), но теперь, иногда вспоминая эту историю, соображал, что маманя в таком облике смотрелась куда как приманчиво.