Из штрафников в гвардейцы. Искупившие кровью

— Ты что, товарищ лейтенант, труханул? Не хочешь связываться? Ну и ладно. Только помалкивай о том, что я тебе сказал. Сам справлюсь. Я знаю, где их можно подкараулить.

— А что это за человек, с которым ты в лесу на дороге вчера разговаривал?

— Я? Ни с кем я не разговаривал.

— Как не разговаривал?!

— А так. Сидел в кустах и наблюдал за дорогой. Конюх Куприянов действительно проехал мимо. Но он меня не видел. Ни когда ехал в Прудки, ни когда — обратно. А ты что, слышал разговор?

— Слышал. И думал, что это ты разговаривал с тем стариком.

— Вот тебе и загадочка. Конюх-то Куприянов знаешь, кем Кирюшчихе доводится? Отцом!

— Выходит, я вчера слышал разговор тестя и зятя?

— Выходит. Что будем делать?

Воронцова поражал цепкий ум Иванка. Полгода, проведенные в разведвзводе, явно не прошли даром. Последняя фраза заставляла подумать. Иванок уже не рассчитывал на свои силы.

— Сколько их было?

— Четверо бегали возле костров и человек пять сидели в овраге. Еще один спустился на парашюте. Так что не меньше десяти.

— Многовато для двоих.

— Но мы ведь с тобой фронтовики, — подмигнул ему Иванок.

— А ты думаешь, там необстрелянные новички? Надо доложить в комендатуру. Пусть ими Смерш займется. А у нас и оружия нет.

— Оружие-то найдется. Вторая винтовка у меня есть. Патронов тоже достаточно. Есть пять гранат, четыре «феньки» и одна противотанковая.

— Они тебя не видели?

— Нет.

В тот же день Воронцов попросил у Петра Федоровича Гнедого и вместе с Иванком отправился в райцентр. Петра Федоровича спросил:

— Где есть пилорама?

— Только на станции. Там, за путями, в леспромхозе.

И он сказал Петру Федоровичу, что решил раздобыть досок для пола. Иванок с матерью тоже жили в недавно отстроенном доме без полов.

— Э, ребята, где ж вы нынче пиломатериал раздобудете… — безнадежно махнул председатель колхоза. Уж он-то знал, что доски и тес отпускаются по строжайшему лимиту, через райисполком, и накладные подписывает сам предрик Павел Савельевич Силантьев. Но Гнедого им все же дал. — Поезжайте, раз прокатиться захотелось.

Когда проезжали Андреенки, Воронцов чувствовал настороженные взгляды местных жителей. Да, это село жило своей жизнью.

Возле моста они встретились со вчерашней повозкой. Седобородый старик Куприянов и на этот раз только скользнул по их лицам рассеянным встречным взглядом.

— Видал? — толкнул Иванок Воронцова в бок, когда они выехали из села.

— Тихое место. — И Воронцов некоторое время смотрел в сторону уходящих за перелесок дворов.

Погодя спросил:

— Смерши их тут не потревожили после ухода немцев?

— А все казаки и те, кто с ними был, смылись. Одни бабы остались. Сочувствующие. Так их тут теперь называют. И обыски были, и облавы. Ничего не нашли. А следы, как видишь, появляются. Свеженькие.

В райцентре Воронцов пошел прямо к предрику Силантьеву. Расстегнул шинель, чтобы видны были боевые награды. Полевую сумку, на всякий случай, оставил под подстилкой в телеге. Иванок ждал его на улице. И вскоре Воронцов вышел на райисполкомовское крыльцо сияющий, с какой-то бумажкой в руке.

— Вот! Вот наши доски, Иванок! Так что к зиме с полами будете.

Иванок покрутил головой:

— И как ты его уговорил?

— Все просто! Он в сорок первом был ранен под Юхновом. Наша Шестая рота сменяла их на Извери. Бывший пограничник. Из батальона Старчака[6].

— Выходит, блат у тебя тут?

— Выходит.

— А тебе что, бесплатно доски выделили?

— Почему бесплатно? Вот сейчас оплатим в кассу леспромхоза, и можно будет забирать наши полы!

— А деньги?

— Есть, Иванок, деньги. Есть. Это уже не твоя забота.

Иванок втянул голову в плечи. Потом, уже когда переехали через железнодорожные пути, сказал:

— Как думаешь, война еще долго продлится?

Воронцов засмеялся:

— Думаю так: до офицера ты успеешь дослужиться, так что домой вернешься при деньгах.

Иванок тоже улыбнулся. И вдруг спросил:

— А что ж мы в комендатуру не заехали?

— Незачем нам туда ехать. Ты же сам понимаешь. Ну пришлют они взвод. Начнут лес прочесывать. Выйдут на хутор…

— Тебе Зинка рассказала?

— Рассказала.

— Как думаешь, Юнкерн про хутор знает? А может, они там живут?

— Вряд ли. Тогда бы они и парашютистов встретили там. Место укромное. Не хуже Красного леса. Надо нам туда как-то съездить. Не знаешь, седла у Петра Федоровича есть?

— Есть. Как раз два седла. Немецкие, кавалерийские. Председатель наш человек запасливый. У трофейщиков за самогон выменял.

— Если сегодня доски привезем, завтра поедем на хутор.

Иванок вскочил, обхватил рукой Воронцова и сказал:

— Ну, Сашка, веселый ты парень! Хорошо, что ты приехал. А то мне в деревне, со стариками и бабами… Значит, завтра в разведку.

— Винтовки хорошенько почисти и смажь. Патроны тоже протри. Они у тебя в обоймах? Или россыпью?

— И в обоймах, и россыпью.

— Обоймы тоже прочисти. Чтобы нигде ни песчинки.

— Слушаюсь. Будет сделано.

С запиской от Силантьева их встретили, как на армейском складе с приказом от командующего армией. И через полтора часа они уже гнали Гнедого, поспешая за тяжелым ЗИСом, до края бортов нагруженным доской-пятидесяткой. Завскладом приказал грузчикам брать доски из сухого штабеля.

Бой, произошедший между оборонявшими берег и форсировавшими реку, пуля наблюдала сверху. Ей вдруг захотелось посмотреть, каковы укрепления на высоком берегу над обрывом. Чем выше она поднималась над рекой, тем виднее становилась общая картина событий на линии «Восточного вала». На западном берегу проводилась лихорадочная перегруппировка. Танковые и моторизованные колонны двигались то вправо, то влево. Они концентрировались в нескольких километрах в глубине обороны. Там же занимали заранее подготовленные позиции артиллеристы. И только пехота подтягивалась ближе к Днепру, занимая передовые линии траншей. А с другой стороны к реке текла другая масса войск. Тягачи тащили тяжелые гаубицы. Конные упряжки выбивались из сил, выволакивая из грязи длинноствольные противотанковые орудия. По большакам, растянувшись на многие километры, двигались танковые колонны, пополненные новыми, пахнущими заводской краской «тридцатьчетверками» и тяжелыми КВ. Шла не знающая устали матушка-пехота. В небе рыскали истребители. Иногда они схватывались прямо над Днепром, но вскоре уходили каждые на свой берег. Пока у неприятелей еще были свои берега. Но русские стремительно наращивали силы. В некоторых местах они переправились на правый берег и отбили небольшие плацдармы, яростно расширяя их. Русским нужен был правый берег. Потому что это их река и их берега. Там, за Днепром, многих ждали семьи.

Глава седьмая

Первой вернулась разведгруппа старшего сержанта Численко. Все перераненные осколками гранат, они буквально рухнули на землю возле ротного и связистов. Нелюбин приказал разбудить санитара. Начали перевязывать. Раны, к счастью, оказались легкими. Старшего сержанта Нелюбин взялся перевязывать сам. Дело привычное. Рана неопасная. Тот, тяжело дыша, сквозь хрипы докладывал:

— В деревне немцы. Местных никого. Видать, угнали на запад. В километре, в лесу, рядом с большаком, колонна танков. Есть «тигры» и самоходки «фердинанд». Зарываются в землю. Там же, но с другой стороны дороги, минометная батарея и несколько ПТО. Немцы в деревне не спят. Похоже, ждут, что наши вот-вот начнут переправу основными силами. Или, еще хуже, готовятся выкуривать нас.

— А «языка» что же не взяли?

— Да взяли мы «языка», Кондратий Герасимович. Но уже в овраге напоролись на патрульных. Вы ж слышали, какая заваруха началась. А немец вырвался и побежал. Пришлось пристрелить.

— И это называется — взяли… Вы ж не воду во рту несли, Численко.

— Не воду… Сами едва вырвались.

Спустя полчаса пришла вторая группа. Лейтенант Кузеванов вел своих тихо, кустик не шелохнулся.

— Ну что, Андрей? Что там, на берегу? — Нелюбин с надеждой смотрел на лейтенанта Кузеванова, на своего лучшего взводного. Какую весть принес он ему? Утешит ли чем? На груди зачесались родинки шрамов. Нелюбин сунул руку под гимнастерку. Зуд невыносимый. С некоторых пор стал замечать: перед непогодой и в такие вот минуты, как эта, начинали зудеть, чесаться шрамы на груди и ломало, выворачивало задетую пулей ключицу.

— Две линии траншей. Но еще окапываются. Видимо, не успели заранее оборону подготовить. Глубже, может, и третья есть. Там моторы гудят, танковые. На каждые сорок-пятьдесят метров — пулемет. Предположительно, на каждое отделение у них по пулемету.

— Густо.

— Часть людей отдыхает. Спят прямо в окопах, на земле. Часть окапывается. — Кузеванов сделал паузу и вдруг сказал: — Товарищ старший лейтенант, а похоже, что наше присутствие здесь их не сильно беспокоит.

— Почему ты так думаешь?

— То, что фронтом вдоль берега они окапываются, понятно. Но овраг контролирует один патруль. Всего один. Три человека. Может, они думают, что нас совсем мало? Разведгруппа…

— Тогда почему сразу не полезли отлавливать? Разведгруппу. Эх, батя тянет… Сейчас бы полку самое время переправляться! Мы бы во фланг ударили. А полк тем временем переправлялся.

— Что, молчит штаб полка?

— Молчит. А я на связь не выхожу. Чтобы немцев не беспокоить. Слушают, наверняка слушают. Ты, Андрей, наряди-ка двоих своих ребят, понадежней, пусть на тот берег сплавают. За одно Москвина на острове проведают. Лодку у него возьмут. На лодке им до нашего берега — десять минут… Пусть разыщут кого-нибудь из штаба полка. Доложат обстановку: так, мол, и так, закрепились в овраге правее деревни, немцы окапываются, нас пока не беспокоят, самое время по ним ударить.

Кузеванов исчез в ночи. Даже шорох его шагов тут же поглотила темень и густой, как вата, туман, который начал заполнять овраг. Значит, время уже за полночь, понял Нелюбин, и Днепр тоже покрыт туманом. Что же полк мешкает?

Рядом, в ровике, отрытом в склоне оврага, похрапывал связист. Спал он чутко. Посопит, посопит, и вдруг затихнет, даже дыхание останавливает — слушает. Связист у Нелюбина боец бывалый. Под Хотынцом в окружении неделю посидел, знает, почем фунт лиха и что значит уснуть под носом у немцев.

Немецкий пулемет постукивал то дальше по берегу, то совсем близко. То ли поменял угол огня, то ли стрелял уже другой, находившийся дальше. В стороне города тоже работали дежурные пулеметы. Но там все еще слышались и резкие одиночные выстрелы мосинских винтовок. Иногда бухали гранаты. Нелюбин снял с головы каску, расправил пилотку. Неужели, думал он, наступит такое время, когда он, Кондратий Нелюбин, будет стоять вот такой же ночью в октябре, только не в овраге под немецкими траншеями и не на мушке у немецких патрулей, а где-нибудь на краю поля, на границе села, своих родных Нелюбичей, и простора распаханной зяби, и слушать запахи родной земли, потревоженной плугом. Неужели существует еще на земле такой рай? Неужто еще возможен? Он почувствовал, как струйка пота скользнула между лопаток и истаяла под ремнем. Передернул плечами, вздохнул, огляделся. Зачем я об этом думаю, спохватился Нелюбин. Связист всхлипнул во сне и затих. И спать-то люди по-человечески разучились на этой проклятой войне. Спи и дрожи, как заяц под кочкой рядом с волчьей тропой…

Третья разведка вернулась через час, когда и Нелюбин задремал, присев возле связиста и укутав колени полами шинели. Послышались приглушенные голоса часовых. Потом хриплый шепот замполита.

— Положите где-нибудь, — сказал кому-то Первушин.

— Что с ним? Ранен? — Часовой подошел к лежавшему в плащ-палатке.

— Готов…

Одного принесли мертвого, тут же догадался Нелюбин. Вот так. Кого же? Он встал и пошел на ту строну ручья, где, перевалившись через гребень обрыва, отдыхала разведка.

— Что у вас, Игорь Владимирович?

Замполита в Седьмую прислали недавно. Но человеком он оказался покладистым, и Нелюбин быстро с ним сдружился, хотя обращался к нему по имени-отчеству. Лейтенант отвечал ему тем же. Москвич. Из профессорской семьи. Положительный человек. Начитанный, вежливый. Головы перед бойцами и младшими по должности не вскидывал. Спирт не пил, изредка деля с ним, ротным, и взводными лейтенантами чай. Когда роту вывели в первый эшелон, Нелюбин всячески старался занять своего заместителя делами где-нибудь подальше от окопов, в тылу. Но однажды этот профессорский сын посмотрел ротному в глаза и сказал:

— Кондратий Герасимович, в чем дело? Я боевой офицер, имею такие же погоны, как и у вас и командиров взводов, а вы меня постоянно отсылаете выполнять какие-то второстепенные задания, с которыми вполне справился бы и старшина, и младшие командиры.

— Ну не в разведку же мне вас посылать, Игорь Владимирович. — Нелюбин тоже не прятал глаз. — Человек вы на фронте недавний, зеленый, можно сказать. Вот пообвыкнете, тогда, может…

— У нас в роте половина состава бойцов, младших командиров и лейтенантов, кто еще ни разу в бою не бывал. Я должен быть вместе с ними.

Молодой, Авдею, может, ровесник, но твердость имеет. И Нелюбин его уважал как ровню. Правда, годы есть годы. Мальчишеское все же в характере, в натуре имеет. Нелюбин вспомнил сына и подумал: Авдей такой же.

Не нашел он Авдея на том распроклятом поле, уставленном разбитыми танками и самоходками. То ли санитары унесли. То ли в танке сгорел. То ли прямое попадание… Словом, не нашел. И писем с тех пор от него не получал. А потом перебросили их на другой участок фронта. Хотел разыскать его часть, разузнать по спискам, жив ли, убит ли, но и этого не получилось. Полк пошел вперед. А танковую бригаду, в которой воевал Авдей, отвели на пополнение. Досталось ей во время прорыва. «Тигры» и «фердинанды» выбили почти все машины. На том поле танки горели так, что среди разбитых и искореженных огнем и взрывами машин Нелюбин так и не смог отыскать тот родной KB, на котором воевал Авдей и успели повоевать они, штрафники взвода самого Нелюбина.

— Левее нас, примерно в полутора километрах, прорвался штрафной батальон. С ним минометная рота и еще до двух взводов стрелковой роты. Заняли и удерживают плацдарм километр на километр. Немцы их обложили, пытались сбить, но они держатся. У них действует лодочная переправа. Переправляют на тот берег раненых, а оттуда получают подкрепление, боеприпасы, медикаменты и продукты. Командует плацдармом майор, комбат. Предложил нам, пока немцы не создали сплошную блокаду, перебираться к ним.

— Оно бы вместе отбиваться было бы лучше. И для них, и для нас тоже. Но приказ нам, Игорь Владимирович, даден другой. Тут держаться.

— Я понимаю. Но у них там хоть подвоз налажен.

— Ничего, ничего, и мы подвоз наладим. Раненых переправим. И у нас все будет. Тут надо держаться. Приказ. — Нелюбин стоял на своем. Другого выхода у него просто не было.

Здесь, на плацдарме, страшно было всем. И все понимали друг друга.