Из штрафников в гвардейцы. Искупившие кровью

— Была связь? — спросил Первушин.

— Да, батя приказал овраг удерживать. Вот-вот полк начнет переправляться. Так что…

Это «так что», произнесенное Нелюбиным твердо, и не предполагало окончания фразы, оно означало: держаться будем здесь.

— Хорошо.

Наступило молчание. Но Нелюбин, чувствуя, что замполит хочет сказать еще что-то, спросил:

— Где ж его? — И кивнул на тело разведчика, по-прежнему лежавшего на плащ-палатке.

— Тут, недалеко. На выходе уже. На пулемет выползли. Туда шли, никого не было. Назад — вот, на тебе…

— Значит, смыкают колечко.

С берега прибежал наблюдатель, доложил:

— Товарищ старший лейтенант, Жарков и Шутов с того берега прибыли.

— Где они?

— Там, на берегу. Лодку разгружают. С ними капитан, артиллерист и радист.

Услышав о прибывших на правый берег артиллеристах, Нелюбин почувствовал, как в груди разлилось ликующее тепло. Появилась не просто надежда, а теперь уже уверенность, что они здесь выстоят. С артиллерией пехоте и танки не страшны. Вот и подвоз, кажись, налаживается.

Он коротко переговорил с капитаном-артиллеристом. Сообщил ему все разведданные.

— Через сорок минут начнется переправа полка. — Капитан оглядывался по сторонам, прислушивался. Голос его звучал глухо. Похоже, ему было немного не по себе.

Ничего, пообвыкнет, подумал Нелюбин.

— Какая наша задача? — спросил Нелюбин.

— По берегу начнет работать дивизионная артиллерия. Крупный калибр. Так что вам остается только наблюдать и не давать противнику укрыться в овраге.

— Ну да. Шарахнутся, ектыть, сюда, на наши головы, всей оравой. Затопчут. Один пулемет я все же оставлю на левом крыле. Остальные — сюда. — И Нелюбин толкнул в плечо своего вестового, спавшего под огромным деревом. — Взводных ко мне. Живо давай.

Нелюбин поставил лейтенантам задачу для взводов. Итожа сказанное, похлопал по парусиновому чехлу саперной лопатки, которая всегда, со времен его старшинства, висела у него на ремне, даже когда появилась портупея:

— Окапывайтесь. Лезьте, ребятки, в землю. Потому как весь огонь немец на нас опрокинет.

И действительно, через час и двадцать три минуты началось то, что немцы готовили здесь, на Восточном валу, уже давно.

Глава восьмая

Петр Федорович, пересчитав доски, сказал:

— Тут на три хаты хватит. С гаком.

Утром на наряде он провел короткое собрание колхозников, где и было принято решение: досками, оставшимися после обустройства домов Бороницыных и Ермаченковых, выстлать полы в новом доме инвалида-фронтовика Дмитрия Ивановича Степаненкова.

Скудновато жили в Прудках. Редкое благо делили либо на всех поровну, либо отдавали тому, кто нуждался особо. Степанята — самая большая семья в Прудках. Пятеро детей. Дмитрий воевал в танковой бригаде. Был механиком-водителем Т-26, потом «тридцатьчетверки». Два раза горел. Под Можайском его вытащили из танка за минуту до взрыва боеукладки. Выжил. Но ногу в полевом госпитале отхватили выше колена.

В то утро после наряда старики собрались возле бороницынского дома с плотницким инструментом. И закудрявились золотые стружки, зазвенела тетива, отбивая прямую линию на кромке доски, захлопали топоры, запели пилы. Кто ладил лаги, кто подкатывал под дубовые «стулья» подмостников валуны, чтобы пол лежал твердо. Быстро оттесали и выстрогали первые половицы, обрезали по размеру и стали заносить где через двери, а где и подавать прямо в окно. Окна выставили.

— Давай, давай! Не мешкай! — подбадривали друг друга старики и инвалиды.

— Ничего, мужуки! Отстроим дворы лучше прежних! Внуки еще поживут!

— Поживут! Поживут!

А Воронцов с Иванком тем временем въезжали в Красный лес.

— Ничего мы так не найдем, — сказал Иванок, глядя по сторонам. — Но мне все равно тут нравится. Саш, скажи вот что: кто у снайпера самый опасный враг?

— У снайпера? — Воронцов ехал впереди. Гнедой был подкован на передние копыта, и они постукивали, когда лошади выбирались на твердую дорогу. Лейтенант обернулся к напарнику и ответил: — Он сам.

— Это как же?

— Снайпер непобедим, если не допустит ошибки. Обычно единственной. Поэтому ему трудно учиться на своих ошибках.

— Странный ты человек. То веселый, то молчишь часами. О чем ты думаешь?

— Человек не должен рассказывать о своих мыслях.

— Даже другу?

Он оглянулся на Иванка. Так же, как и он, Воронцов очень часто терял друзей. На фронте так: познакомился, сдружился, поделил котелок каши и индивидуальный медицинский пакет, а через минуту твой друг уже лежит на земле с пробитой головой. Уже ничем ему не поможешь.

— Другу — иногда. Только другу. Мысли — это то, где человек может побыть в одиночестве. Или там, где ему хотелось бы оказаться. Или с тем, с кем хотел бы побыть. Даже в окопах, среди скопища людей, можно побыть на родине. Но об этом надо молчать. Иначе товарищи скажут: он заскучал. И начнут смотреть, как на покойника. Ты все это хорошо знаешь сам.

Иванок внимательно слушал Воронцова. И долго молчал. Потом вдруг сказал:

— Не зря говорили: наш командир с чудиной, но умный и везучий.

Воронцов засмеялся.

Возле землянки спешились. Лошадей привязали к сосне, которая когда-то служила коновязью. В дерево на разной высоте были вбиты скобы.

— Где закопали полицаев? — спросил Воронцов.

— Там. — Иванок махнул в сторону оврага.

— А где жгли сигнальные костры?

— Дальше, на поляне. Там и след Кличени. Я думаю, что его уже размыло дождем. — Иванок взял карабин под мышку и спросил: — Тебе Зинка ничего не рассказывала? О том, кого она однажды встретила здесь, недалеко, на дороге?

— Рассказывала. То место, где они с Прокопием повстречались с «древесными лягушками» — ближайший путь к аэродрому.

Ничего не найдя, кроме размытого следа на муравьиной кочке и нескольких головешек в кустах, они сели на коней и двинулись по просеке в сторону хутора Сидоряты. Головешки от костра были явно раскиданы с тем расчетом, чтобы их не обнаружили в одном месте.

Коней особо не торопили. Ехали, посматривали по сторонам, слушали осенний лес. Лес в октябре замирает. Звуки становятся редкими, отчетливыми и слышны порой за несколько километров. Но ничего необычного они не услышали. Еще какое-то время колыхались в седлах молча, а потом начали тихо переговариваться. Первым начал Иванок:

— Даже костром не пахнет. — Он остановил коня, прислушался, поводил носом. — Костер бы я за несколько километров учуял. А сейчас такое время, что без костра в лесу не проживешь.

— Да, ты прав. Они, кроме всего прочего, должны ведь где-то жить. Ночи стали холодные. Под елкой особо не полежишь. Даже у костра. Мы с тобой жили в лесу. Ты сам знаешь, что это такое. Холод, сырость. Единственное спасение — костер.

— Если они не ночуют на хуторе…

Иванок резко натянул поводья. Конь шарахнулся с дороги.

— Ты что? — Воронцов пригнул голову, толкнул вперед затвор.

— Там мина. — Иванок спешился, привязал повод к березе. — Если мы погубим хотя бы одного коня, деревне зимой придется туго. Да и дядю Петю опять в комендатуру потащат.

— Осторожней, — сказал Воронцов, наблюдая за тем, как Иванок выкручивает взрыватель.

— Свеженькая. Как будто вчера поставили. И след вон есть. — Иванок отбросил в сторону взрыватель, осторожно вытащил из земли продолговатый цилиндр шпринг-мины и поставил ее под березу. Сверху присыпал листьями. Лунку затоптал.

— Похоже, кто-то очень сильно заботится о том, чтобы лес как можно дольше считался опасным местом, где мины на каждом шагу и куда лучше не соваться.

— Что будем делать?

— Пока ясно только одно: по дороге ехать нельзя.

Повернули коней в лес. Протискивались между деревьями, объезжали валежины, огибали овраги. В конце концов, исцарапавшись о сучья, спешились и повели коней в поводу. Иванок пытался заговорить. Задавал какие-то вопросы. Но вскоре заметил, что Воронцов его не слышит, и, прибавив шагу, ушел вперед.

Воронцов думал о том, что с ним произошло в последние два дня. Перед выездом в лес он взял на руки Улиту. Девочка смотрела на него все тем же настороженным взглядом. Потом потрогала рубец шрама над левой бровью и сказала:

— Бо-ба, бо-ба…

— Уже не бо-ба, Улюшка. Все уже зажило. А скажи, кто я? А, Улюшка? Ты знаешь, кто я?

Девочка потупилась. Потом снова потрогала шрам. И, когда он повторил вопрос, закрыла рот ладошками и замотала головой.

— Улюшка, — окликнула ее Зинаида, — это папка твой. Папа Саша.

— Саша, — сказала Улита и засмеялась.

Зинаида улыбалась. Зеленые глаза сияли глубиной, которая озаряет взгляд женщины, когда рядом мужчина. И он, и она понимали, что рано или поздно они перейдут ту зыбкую черту, которая хоть и удерживает пока, но уже почти незрима. После того, что произошло у родника, он не посмел даже притронуться к Зинаиде.

Он вдруг спросил себя, куда он едет? Что ищет в лесу? Но в следующее мгновение спохватился: надо передать посылку Анне Витальевне, справиться о здоровье детей, узнать, что привезти им в следующий раз? Не поехали бы они с Иванком, поехала бы Зинаида. А на дороге появились мины… Они нашли всего одну. Сколько их еще здесь осталось?

Если они встретят в лесу людей Юнкерна, «древесных лягушек» или казаков, придется стрелять. Как же не хочется! Как он устал стрелять в людей! Да еще здесь, откуда уже полгода как ушла война. У Иванка есть цель. Ему кажется, что, если он отыщет казака Кличеню и расправится с ним, то тем самым каким-то образом поможет сестре вернуться домой. В какой-то степени он прав: если здесь, в Красном лесу, действует зондергруппа, а Кличеня в ее составе, то, уничтожив диверсантов, они помогут нашим войскам быстрее продвигаться вперед. На Днепре сейчас идут бои. Захвачены плацдармы. Никто не ожидал, что атака правого берега начнется с ходу, без подготовки. Где-то там и его особая штрафная рота. Жив ли Кондратий Герасимович? Что с капитаном Солодовниковым? Он послал письмо Нелюбину. Интересовался, спрашивал и о других. Знал, что его весточку из госпиталя будут читать всей ротой. Но ответа не дождался. Письмо от Кондратия Герасимовича, если он жив, может, и пришло. Но теперь, из госпиталя в Подлесное, его перешлют не скоро. Пока припишут новый адрес, передадут обратно на почту, да пока будет плутать в пути… Правда, утешало, что до ноября оно все же дойдет, и ротные новости, пусть месячной давности, он все же узнает.

Нет, Иванок все же прав. Если зондергруппа здесь, ее надо каким-то образом хотя бы вытеснить отсюда. А если с группой остались и казаки… От этих можно ждать чего угодно. С прудковцами у них старые счеты. Тогда, позапрошлой зимой, они наверняка не всех прихватили. Кто-нибудь да ушел. Нагрянут, беды наделают. Иванок это понял давно.

Вскоре они вышли к сбитому самолету. Иванок внимательно обследовал останки «лаптежника» и сказал:

— Кто-то здесь уже побывал. После меня. — И указал на зияющие дыры на плоскостях и на боках самолета. — Этого не было.

— Ты думаешь, один из Прудков сюда ходишь?

— Из Прудков — один. Не ходят наши в Красный лес. Боятся. После того, как бабка Верка с коровой подорвалась, никто и лес ни ногой.

— А почему саперов не вызвали?

— Дядя Петя вызывал. Были они здесь. Неделю жили. И саперы, и трофейщики. Они поля разминировали. Две машины боеприпасов увезли. Когда немцы здесь стояли, минные поля были везде. Особенно они боялись леса. И противотанковых понаставили, и «лягушек».

— А в лесу? Мины на дороге их работа?

— Точно не знаю. Но вряд ли. В лес они вообще не совались. Саперы много мин обнаружили по опушке и в поле. Дорога была чистой. Я по ней ходил. Бабка Верка подорвалась в поле.

Дальше пошли по просеке. Решили обследовать ее, не заминирована ли.

— Там, на берегу речки еще один самолет. Бомбардировщик. Тоже немецкий.

Просека оказалась чистой. Никаких следов они здесь, кроме старых отпечатков конских копыт, не обнаружили.

— На хутор кто ездил? Ты? Или Зинаида?

— И я, и Зинка. По очереди.

— Кто еще в Прудках знает о Сидорятах?

— Все знают.

— А не проговорятся?

— Нет, не проговорятся. У нас это не принято.

Когда выбрались на высотку, откуда открывался обзор и на запад, в сторону озера Бездон, и на север, где проходила Варшавка, а Красный лес переходил в Черный, Воронцов вытащил из полевой сумки бинокль и начал осматривать местность. Иванок некоторое время терпеливо ждал его, потом усмехнулся и тронул повод коня.

— Так ты их не увидишь, — сказал он, когда они уже спустились в пойму речки Вороны и пустили коней вдоль берега. — Что ж они, совсем дураки? Сюда вообще не пойдут.

— Ты прав. Их интересует, конечно же, аэродром. Сейчас там наверняка базируются бомбардировщики дальнего действия. Аэродромы подскока переместились ближе к фронту. Так что истребители и штурмовики взлетают с площадок, которые оборудованы там, возле Днепра, километрах в двадцати-тридцати от линии фронта. А тут — тяжелая авиация дальнего действия, которая работает и по тактическим целям и, что самое важное, по стратегическим. Для немецкой разведки — это особый объект. Ты Юнкерна в лицо знаешь?

— Нет. Но мы поймем, кто из них Юнкерн. — Иванок резко повернулся к Воронцову. — Голос его узнаю. Еще с той поры, когда он наш отряд выкуривал. Тогда он нас, а теперь мы его… Вот было бы здорово березки ему, гаду, завить.

Завить березки — партизанская казнь. Приговоренного ставили между двумя молодыми березками, нагибали к земле верхушки, и, привязав ноги, одновременно отпускали. Так расправлялись с полицаями и предателями.

— Юнкерн немец.

— Немец? Нет, не немец. — Иванок разговаривал короткими торопливыми фразами, после которых делал продолжительную паузу, прислушивался, приглядывался к местности — привычка, приобретенная во взводе конной полковой разведки. — Разговаривал по-русски чисто. Без акцента. Шутил, матюкался. Так немцы не умеют. — И вдруг спросил: — Саш, как ты думаешь, где сейчас Старшина и Владимир Максимович?

— А почему ты спросил сразу о двоих?

— Вспомнил обоих. Они же там, на Угре, вместе остались.