Молитва солнцу
Солнышко-светик! Согрей мужика… В сердце моем гробовая тоска. Братья мои в непомерном бою Грудь подставляют штыку да огню. В бедной избе только холод да труд, Русские реки слезами текут! Пятеро нас, пять червлёных щитов Русь боронят от заморских врагов: Петра, Ляксандра, кудрявич Митяй, Федя-орленок да я — Миколай. Старший братан, как полесный медведь, Мял, словно лыко, железо и медь; Братец Ляксандр — бородища снопом, Пахарь Господний, вскормленный гумном. Митя-кудрявич, волосья как мед, Ангелом стал у небесных ворот — Рана кровавая точит лучи. Сам же светлее церковной свечи, Федюшка-светик осьмнадцать годов Сгиб на Карпатах от вражьих штыков. Сказывал взводный: Где парень убит, Светлой слезинкой лампадка горит. В волость бумага о смерти пришла, Мать о ту пору куделю пряла, Нитка порвалась…Куделя, как кровь… Много на нашем погосте крестов! Новый под елью, как сторож, стоит, Ладаном ель над родимым кадит. Петрова баба, что лебедь речной, Косы в ладонь, сарафан расшитой, Мужа кончину без слез приняла, Только свечу пред божницей зажгла. Ночью осенней, под мелким дождем, Странницей-нищей ушла с посошком… Куйте, жните, палите миры и сердца! Шар земной — голова, тучи — кудри мои, Мох — коралловый остров, и слезку певца Омывают живых океанов струи. * Есть две страны; одна — Больница, *
Есть две страны; одна — Больница, Другая — Кладбище, меж них Печальных сосен вереница, Угрюмых пихт и верб седых! Блуждая пасмурной опушкой, Я обронил свою клюку И заунывною кукушкой Стучусь в окно к гробовщику: "Ку-ку! Откройте двери, люди!" "Будь проклят, полуночный пес! Кому ты в глиняном сосуде Несешь зарю апрельских роз?! Весна погибла, в космы сосен Вплетает вьюга седину…" Но, слыша скрежет ткацких кросен, Тянусь к зловещему окну. И вижу: тетушка Могила Ткет желтый саван, и челнок, Мелькая птицей чернокрылой, Рождает ткань, как мерность строк. В вершинах пляска ветродуев, Под хрип волчицыной трубы. Читаю нити: "Н. А. Клюев, — Певец олонецкой избы!" 25 марта 1937
* В златотканные дни сентября *
В златотканные дни сентября Мнится папертью бора опушка. Сосны молятся, ладан куря, Над твоей опустелой избушкой. Ветер-сторож следы старины Заметает листвой шелестящей. Распахни узорочье сосны, Промелькни за березовой чащей! Я узнаю косынки кайму, Голосок с легковейной походкой… Сосны шепчут про мрак и тюрьму, Про мерцание звезд за решеткой, Про бубенчик в жестоком пути, Про седые бурятские дали… Мир вам, сосны, вы думы мои, Как родимая мать, разгадали! В поминальные дни сентября Вы сыновнюю тайну узнайте И о той, что погибла любя, Небесам и земле передайте. <1911>
* Горние звезды как росы. *
Горние звезды как росы. Кто там в небесном лугу Точит лазурные косы, Гнет за дугою дугу? Месяц, как лилия, нежен, Тонок, как профиль лица. Мир неоглядно безбрежен. Высь глубока без конца. Слава нетленному чуду, Перлам, украсившим свод, Скоро к голодному люду Пламенный вестник придет. К зрячим нещадно суровый, Милостив к падшим в ночи, Горе кующим оковы, Взявшим от царства ключи. Будьте ж душой непреклонны Все, кому свет не погас, Ткут золотые хитоны Звездные руки для вас. <1908>
* Безответным рабом *
"Безответным рабом Я в могилу сойду, Под сосновым крестом Свою долю найду". Эту песню певал Мой страдалец-отец, И по смерть завещал Допевать мне конец. Но не стоном отцов Моя песнь прозвучит, А раскатом громов Над землей пролетит. Не безгласным рабом, Проклиная житье, А свободным орлом Допою я ее. <1905>
Песня о Соколе и трех птицах Божиих
Как по озеру бурливому, По Онегушку шумливому, На песок-луду намойную, На коряжину надводную, Что ль на тот горючий камешек, Прибережный кремень Муромский, — Птицы вещие слеталися, От тумана отряхалися. Перва птица — Куропь снежная, Друга — черная Габучина, А как третья птица вещая — Дребезда золотоперая. Взговорила Куропь белая Человечьим звонким голосом: Ай же, птицы вы летучия, — Дребезда и ты — Габучина, С братом-Ветром вы померялись, Облетели море около, Мими острова Буянного, Не видали ль злого Сокола — Душегуба окаянного? Отвечали птицы умные: Ай же, Куропь белокрылая, Божья птица неповинная, У тебя ль перо Архангела, Голос грома поднебесного. Мы летели мимо острова, Миновали море около, А не видли змея пестрово, Что ль того лихого Сокола. Только волны белогривые Сестры вольные, шумливые Принесли нам слухи верные, Вои гулкие, пещерные: Сокол-Царь — змея суровая, Та ли погонь стоголовая, Обрядился не на острове, Схоронился не на ростани, А навис погодной тучею, Разметался гривой долгою, Надо Свят-рекой текучею — Крутобережною Волгою. От полета соколиного, Злого посвиста змеиного, Волга-реченька смутилася — В сине море отшатилася. Ой, не звоны колокольные Никнут к зени, бродят около — Стонут люди полоненные От налета злого Сокола! И не песня заунывная Над полями разливается — То Плакун-трава могильная С жалким шорохом склоняется! Мы слетались, птицы мудрые, На совет, на думу крепкую, Со того ли саду райского — С кипариса — Божья дерева. Мы удумаем по-птичьему, Сгомоним по-человечьему: Я — Габучина безгрешная, Птица темная, кромешная, Затуманю разум Соколу, Очи выклюю у серого, Чтоб ни близ себя, ни около Не узнал он Света белого. Дребезда тут речь сговорила: Я развею перья красныя На равнины святорусские, В буруны озер опасные, Что ль во те ли речки узкие. Где падет перо небесное, Там слепые станут зрячими, Хромоногие — ходячими, Безъязыкие — речистыми, Темноумые — лучистыми. Где падет перо кровавое, Там сыра земля расступится, Море синее насупится, Вздымет волны над дубравою, Захлестнет лихого Сокола, Его силищу неправую, Занесет кругом и около Глиной желтою горшечною И споет с победной славою Над могилой память вечную. Прибредет мужик на глинянник, Кирпича с руды натяпает На печурку хлебопечную, На завалину запечную. Будет в стужу полузимнюю Спину греть да приговаривать: Воть-те слава соколиная — Ты бесславьем опозорилась! Напоследок слово молвила Куропь — птица белоперая: А как я, росой вспоенная, Светлым облаком вскормленная, Полечу в обитель райскую, К кипарису — древу Божию, К Саваофову подножию, Запою стихиру длинную, Сладословную, умильную, Ту стихиру во долинушке Молодой пастух подслушает… Свесит голову детинушка, Подотрет слезу рубахою, И под дудочку свирельную Сложит новую бывальщину ПУСТЬ Я В ЛАПТЯХ
Пусть я в лаптях, в сермяге серой, В рубахе грубой, пестрядной, Но я живу с глубокой верой В иную жизнь, в удел иной! Века насилья и невзгоды, Всевластье злобных палачей Желанье пылкое свободы Не умертвят в груди моей! Наперекор закону века, Что к свету путь загородил, Себя считать за человека Я не забыл! Я не забыл! <1905>
* Мы любим только то, чему названья нет, *
Мы любим только то, чему названья нет, Что, как полунамек, загадочностью мучит: Отлеты журавлей, в природе ряд примет Того, что прозревать неведомое учит. Немолчный жизни звон, как в лабиринте стен, В пустыне наших душ бездомным эхом бродит; А время, как корабль под блеск попутных пен, Плывет, и берегов желанных не находит. И обращаем мы глаза свои с тоской К Минувшего Земле — не видя стран грядущих… . . . . . В старинных зеркалах живет красавиц рой, Но смерти виден лик в их омутах зовущих. <1907>
ОСИНУШКА
Ах, кому судьбинушка Ворожит беду: Горькая осинушка Ронит лист-руду. Полымем разубрана, Вся красным-красна, Может быть, подрублена Топором она. Может, червоточина Гложет сердце ей, Черная проточина Въелась меж корней. Облака по просини Крутятся в кольцо, От судины-осени Вянет деревцо. Ой, заря-осинушка, Златоцветный лёт, У тебя детинушка Разума займет! Чтобы сны стожарные В явь оборотить, Думы — листья зарные По ветру пустить. <1908, 1912>
* Горние звезды как росы.*
Горние звезды как росы. Кто там в небесном лугу Точит лазурные косы, Гнет за дугою дугу? Месяц, как лилия, нежен, Тонок, как профиль лица. Мир неоглядно безбрежен. Высь глубока без конца. Слава нетленному чуду, Перлам, украсившим свод, Скоро к голодному люду Пламенный вестник придет. К зрячим нещадно суровый, Милостив к падшим в ночи, Горе кующим оковы, Взявшим от царства ключи. Будьте ж душой непреклонны Все, кому свет не погас, Ткут золотые хитоны Звездные руки для вас. 1908
* Любви начало было летом, *
Любви начало было летом, Конец — осенним сентябрем. Ты подошла ко мне с приветом В наряде девичьи простом. Вручила красное яичко Как символ крови и любви: Не торопись на север, птичка, Весну на юге обожди! Синеют дымно перелески, Настороженны и немы, За узорочьем занавески Не видно тающей зимы. Но сердце чует: есть туманы, Движенье смутное лесов, Неотвратимые обманы Лилово-сизых вечеров. О, не лети в туманы пташкой! Года уйдут в седую мглу — Ты будешь нищею монашкой Стоять на паперти в углу. И, может быть, пройду я мимо, Такой же нищий и худой… О, дай мне крылья херувима Лететь незримо за тобой! Не обойти тебя приветом, И не раскаяться потом… Любви начало было летом, Конец — осенним сентябрем. <1908>
* Ты всё келейнее и строже, *
Ты всё келейнее и строже, Непостижимее на взгляд… О, кто же, милостивый боже, В твоей печали виноват? И косы пепельные глаже, Чем раньше, стягиваешь ты, Глухая мать сидит за пряжей — На поминальные холсты. Она нездешнее постигла, Как ты, молитвенно строга… Блуждают солнечные иглы По колесу от очага. Зимы предчувствием объяты Рыдают сосны на бору; Опять глухие казематы Тебе приснятся ввечеру. Лишь станут сумерки синее, Туман окутает реку, — Отец, с веревкою на шее, Придет и сядет к камельку. Жених с простреленною грудью, Сестра, погибшая в бою, — Все по вечернему безлюдью Сойдутся в хижину твою. А Смерть останется за дверью, Как ночь, загадочно темна. И до рассвета суеверью Ты будешь слепо предана. И не поверишь яви зрячей, Когда торжественно в ночи Тебе — за боль, за подвиг плача — Вручатся вечности ключи. <1908, 1911>
* Вы, белила-румяна мои, *
Вы, белила-румяна мои, Дорогие, новокупленные, На меду-вине развоженные, На бело лицо положенные, Разгоритесь зарецветом на щеках, Алым маком на девических устах, Чтоб пригоже меня, краше не было, Супротивницам-подруженькам назло. Уж я выйду на широкую гульбу — Про свою людям поведаю судьбу: "Вы не зарьтесь на жар-полымя румян, Не глядите на парчовый сарафан. Скоро девушку в полон заполонит Во пустыне тихозвонный, белый скит". Скатной ягоде не скрыться при пути — От любови девке сердце не спасти. <1909>
* Изба — святилище земли,*
Изба — святилище земли, С запечной тайною и раем, — По духу росной конопли Мы сокровенное узнАем. На грядке веников ряды — Душа берез зеленоустых… От звезд до луковой гряды Всё в вещем шепоте и хрустах. Земля, как старище-рыбак, Сплетает облачные сети, Чтоб уловить загробный мрак Глухонемых тысячелетий. Провижу я: как в верше сом, Заплещет мгла в мужицкой длани, — Золотобревный Отчий дом Засолнцевеет на поляне. Пшеничный колос-исполин Двор осенит целящей тенью… Не ты ль, мой брат, жених и сын, Укажешь путь к преображенью? В твоих глазах дымок от хат, Глубинный сон речного ила, Рязанский, маковый закат — Твои певучие чернила. Изба — питательница слов Тебя взрастила не напрасно: Для русских сел и городов Ты станешь Радуницей красной. Так не забудь запечный рай, Где хорошо любить и плакать! Тебе на путь, на вечный май, Сплетаю стих — матерый лапоть.[3] АЛЕКСАНДРУ БЛОКУ
1 Верить ли песням твоим — Птицам морского рассвета, — Будто туманом глухим Водная зыбь не одета? Вышли из хижины мы, Смотрим в морозные дали: Духи метели и тьмы Взморье снегами сковали. Тщетно тоскующий взгляд Скал испытует граниты, — В них лишь родимый фрегат Грудью зияет разбитой. Долго ль обветренный флаг Будет трепаться так жалко?.. Есть у нас зимний очаг, Матери мерная прялка. В снежности синих ночей Будем под прялки жужжанье Слушать пролет журавлей, Моря глухое дыханье. Радость незримо придет, И над вечерними нами Тонкой рукою зажжет Зорь незакатное пламя. 2 Я болен сладостным недугом — Осенней, рдяною тоской. Нерасторжимым полукругом Сомкнулось небо надо мной. Она везде, неуловима, Трепещет, дышит и живет: В рыбачьей песне, в свитках дыма, В жужжанье ос и блеске вод. В шуршанье трав — ее походка, В нагорном эхо — всплески рук, И казематная решетка — Лишь символ смерти и разлук. Ее ли косы смоляные, Как ветер смех, мгновенный взгляд… О, кто Ты: Женщина? Россия? В годину черную собрат! Поведай: тайное сомненье Какою казнью искупить, Чтоб на единое мгновенье Твой лик прекрасный уловить? 1910
* В морозной мгле, как око сычье, *
В морозной мгле, как око сычье, Луна-дозорщица глядит; Какое светлое величье В природе мертвенной сквозит. Как будто в поле, мглой объятом, Для правых подвигов и сил, Под сребротканым, снежным платом, Прекрасный витязь опочил. О, кто ты, родина? Старуха? Иль властноокая жена? Для песнотворческого духа Ты полнозвучна и ясна. Твои черты январь-волшебник Туманит вьюгой снеговой, И схимник-бор читает требник, Как над умершею тобой. Но ты вовек неуязвима, Для смерти яростных зубов, Как мать, как женщина, любима Семьей отверженных сынов. На их любовь в плену угрюмом, На воли пламенный недуг, Ты отвечаешь бора шумом, Мерцаньем звезд да свистом вьюг. О, изреки: какие боли, Ярмо какое изнести, Чтоб в тайниках твоих раздолий Открылись торные пути? Чтоб, неизбывная доселе, Родная сгинула тоска, И легкозвоннее метели, Слетала песня с языка? <1911>
* Я был прекрасен и крылат *
Я был прекрасен и крылат В богоотеческом жилище, И райских кринов аромат Мне был усладою и пищей. Блаженной родины лишен И человеком ставший ныне, Люблю я сосен перезвон Молитвословящий пустыне. Лишь одного недостает Душе в подветренной юдоли, — Чтоб нив просторы, лоно вод Не оглашались стоном боли, Чтоб не стремил на брата брат Враждою вспыхнувшие взгляды, И ширь полей, как вертоград, Цвела для мира и отрады. И чтоб похитить человек Венец Создателя не тщился, За то, отверженный навек, Я песнокрылия лишился. <1911>
* Есть на свете край обширный, *
Есть на свете край обширный, Где растут сосна да ель, Неисследный и пустынный, — Русской скорби колыбель. В этом крае тьмы и горя Есть забытая тюрьма, Как скала на глади моря, Неподвижна и нема. За оградою высокой Из гранитных серых плит, Пташкой пленной, одинокой В башне девушка сидит. Злой кручиною объята, Все томится, воли ждет, От рассвета до заката, День за днем, за годом год. Но крепки дверей запоры, Недоступно-страшен свод, Сказки дикого простора В каземат не донесет. Только ветер перепевный Шепчет ей издалека: "Не томись, моя царевна, Радость светлая близка. За чертой зари туманной, В ослепительной броне, Мчится витязь долгожданный На вспененном скакуне". <1911>
* За лебединой белой долей, *
За лебединой белой долей, И по-лебяжьему светла, От васильковых меж и поля Ты в город каменный пришла. Гуляешь ночью до рассвета, А днем усталая сидишь И перья смятого берета Иглой неловкою чинишь. Такая хрупко-испитая Рассветным кажешься ты днем, Непостижимая, святая, — Небес отмечена перстом. Наедине, при встрече краткой, Давая совести отчет, Тебя вплетаю я украдкой В видений пестрый хоровод. Панель… Толпа… И вот картина, Необычайная чета: В слезах лобзает Магдалина Стопы пречистые Христа. Как ты, раскаяньем объята, Янтарь рассыпала волос, — И взором любящего брата Глядит на грешницу Христос. <1911>
* Весна отсияла… Как сладостно больно, *
Весна отсияла… Как сладостно больно, Душой отрезвяся, любовь схоронить. Ковыльное поле дремуче-раздольно, И рдяна заката огнистая нить. И серые избы с часовней убогой, Понурые ели, бурьяны и льны Суровым безвестьем, печалию строгой — "Навеки", "Прощаю", — как сердце, полны. О матерь-отчизна, какими тропами Бездольному сыну укажешь пойти: Разбойную ль удаль померить с врагами, Иль робкой былинкой кивать при пути? Былинка поблекнет, и удаль обманет, Умчится, как буря, надежды губя, — Пусть ветром нагорным душа моя станет Пророческой сказкой баюкать тебя. Баюкать безмолвье и бури лелеять, В степи непогожей шуметь ковылем, На спящие села прохладою веять, И в окна стучаться дозорным крылом. <1911>
* О, ризы вечера, багряно-золотые, *
О, ризы вечера, багряно-золотые, Как ярое вино, пьяните вы меня! Отраднее душе развалины седые Туманов — вестников рассветного огня. Горите же мрачней, закатные завесы! Идет Посланец Сил, чтоб сумрак одолеть; Пусть в безднах темноты ликуют ночи бесы, Отгулом вторит им орудий злая медь. Звончее топоры поют перед рассветом, От эшафота тень черней — перед зарей… Одежды вечера пьянят багряным цветом, А саваны утра покоят белизной. <1912>
ЛЕС
Как сладостный орган, десницею небесной Ты вызван из земли, чтоб бури утишать, Живым дарить покой, жильцам могилы тесной Несбыточные сны дыханьем навевать. Твоих зеленых волн прибой тысячеустный, Под сводами души рождает смутный звон, Как будто моряку, тоскующий и грустный, С родимых берегов доносится поклон. Как будто в зыбях хвой рыдают серафимы, И тяжки вздохи их и гул скорбящих крыл, О том, что Саваоф броней неуязвимой От хищности людской тебя не оградил. <1912>
* Вы обещали нам сады *
Я обещаю вам сады…
К. Бальмонт Вы обещали нам сады В краю улыбчиво-далеком, Где снедь — волшебные плоды, Живым питающие соком. Вещали вы: "Далеких зла, Мы вас от горестей укроем, И прокаженные тела В ручьях целительных омоем". На зов пошли: Чума, Увечье, Убийство, Голод и Разврат, С лица — вампиры, по наречью — В глухом ущелье водопад. За ними следом Страх тлетворный С дырявой Бедностью пошли, — И облетел ваш сад узорный, Ручьи отравой потекли. За пришлецами напоследок Идем неведомые Мы, — Наш аромат смолист и едок, Мы освежительней зимы. Вскормили нас ущелий недра, Вспоил дождями небосклон, Мы — валуны, седые кедры, Лесных ключей и сосен звон. <1912>
* Я молился бы лику заката, *
Я молился бы лику заката, Темной роще, туману, ручьям, Да тяжелая дверь каземата Не пускает к родимым полям — Наглядеться на бора опушку, Листопадом, смолой подышать, Постучаться в лесную избушку, Где за пряжею старится мать… Не она ли за пряслом решетки Ветровою свирелью поет… Вечер нижет янтарные четки, Красит золотом треснувший свод. <1912>
* В просинь вод загляделися ивы, *
В просинь вод загляделися ивы, Словно в зеркальцо девка-краса. Убегают дороги извивы, Перелесков, лесов пояса. На деревне грачиные граи, Бродит сон, волокнится дымок; У плотины, где мшистые сваи, Нижет скатную зернь солнопёк — Водянице стожарную кику: Самоцвет, зарянец, камень-зель. Стародавнему верен навыку, Прихожу на поречную мель. Кличу девушку с русой косою, С зыбким голосом, с вишеньем щек, Ивы шепчут: "Сегодня с красою Поменялся кольцом солнопёк, Подарил ее зарною кикой, Заголубил в речном терему…" С рощи тянет смолой, земляникой, Даль и воды в лазурном дыму. <1912>
* Набух, оттаял лед на речке, *
Набух, оттаял лед на речке, Стал пегим, ржаво-золотым, В кустах затеплилися свечки, И засинел кадильный дым. Березки — бледные белички, Потупясь, выстроились в ряд. Я голоску веснянки-птички, Как материнской ласке, рад. Природы радостный причастник, На облака молюся я, На мне иноческий подрясник И монастырская скуфья. Обету строгому неверен, Ушел я в поле к лознякам, Чтоб поглядеть, как мир безмерен, Как луч скользит по облакам, Как пробудившиеся речки Бурлят на талых валунах, И невидимка теплит свечки В нагих, дымящихся кустах. <1912>
СТАРУХА
Сын обижает, невестка не слухает, Хлебным куском да бездельем корит; Чую — на кладбище колокол ухает, Ладаном тянет от вешних ракит. Вышла я в поле, седая, горбатая, — Нива без прясла, кругом сирота… Свесила верба сережки мохнатые, Меда душистей, белее холста. Верба-невеста, молодка пригожая, Зеленью-платом не засти зари! Аль с алоцветной красою не схожа я — Косы желтее, чем бус янтари. Ал сарафан с расписной оторочкою, Белый рукав и плясун-башмачок… Хворым младенчиком, всхлипнув над кочкою, Звон оголосил пролесок и лог. Схожа я с мшистой, заплаканной ивою, Мне ли крутиться в янтарь-бахрому… Зой-невидимка узывней, дремливее, Белые вербы в кадильном дыму. <1912>
* Певучей думой обуян, *
Певучей думой обуян, Дремлю под жесткою дерюгой. Я — королевич Еруслан В пути за пленницей-подругой. Мой конь под алым чепраком, На мне серебряные латы… А мать жужжит веретеном В луче осеннего заката. Смежают сумерки глаза, На лихо жалуется прялка… Дымится омут, спит лоза, В осоке девушка-русалка. Она поет, манит на дно От неги ярого избытка… Замри, судьбы веретено, Порвись, тоскующая нитка! <1912>
* Сготовить деду круп, помочь развесить сети, *
Сготовить деду круп, помочь развесить сети, Лучину засветить и, слушая пургу, Как в сказке, задремать на тридевять столетий, В Садко оборотясь иль в вещего Вольгу. "Гей, други! Не в бою, а в гуслях нам удача, — Соловке-игруну претит вороний грай…" С палатей смотрит Жуть, гудит, как било, Лаче, И деду под кошмой приснился красный рай. Там горы-куличи и сыченые реки, У чаек и гагар по мисе яйцо… Лучина точит смоль, смежив печурки-веки, Теплынью дышит печь — ночной избы лицо. Но уж рыжеет даль, пурговою метлищей Рассвет сметает темь, как из сусека сор, И слышно, как сова, спеша засесть в дуплище, Гогочет и шипит на солнечный костер. Почуя скитный звон, встает с лежанки бабка, Над ней пятно зари, как венчик у святых, А Лаче ткет валы размашисто и хлябко, Теряяся во мхах и далях ветровых. 1912 (?)
* Запечных потемок чурается день, *
Запечных потемок чурается день, Они сторожат наговорный кистень, — Зарыл его прадед-повольник в углу, Приставя дозором монашенку-мглу. И теплится сказка. Избе лет за двести, А всё не дождется от витязя вести. Монашка прядет паутины кудель, Смежает зеницы небесная бель. Изба засыпает. С узорной божницы Взирают Микола и сестры Седмицы, На матице ожила карлиц гурьба, Топтыгин с козой — избяная резьба. Глядь, в горенке стол самобранкой накрыт На лавке разбойника дочка сидит, На ней пятишовка, из гривен блесня, Сама же понурей осеннего дня. Ткачиха-метель напевает в окно: "На саван повольнику ткися, рядно, Лежит он в логу, окровавлен чекмень, Не выведал ворог про чудо-кистень!" Колотится сердце… Лесная изба Глядится в столетья, темна, как судьба, И пестун былин, разоспавшийся дед, Спросонок бормочет про тутошний свет. <1913>
* Снова поверилось в дали свободные, *
Снова поверилось в дали свободные, В жизнь, как в лазурный, безгорестный путь, — Помнишь ракиты седые, надводные, Вздохи туманов, безмолвия жуть? Ты повторяла: "Туман — настоящее, Холоден, хмур и зловеще глубок. Сердцу пророчит забвенье целящее В зелени ив пожелтевший листок". Явью безбольною стало пророчество: Просинь небес, и снега за окном. В хижине тихо. Покой, одиночество Веют нагорным, свежительным сном. <1913>
* Я дома. Хмарой-тишиной *
Я дома. Хмарой-тишиной Меня встречают близь и дали. Тепла лежанка, за стеной Старухи ели задремали. Их не добудится пурга, Ни зверь, ни окрик человечий… Чу! С домовихой кочерга Зашепелявили у печи. Какая жуть. Мошник-петух На жердке мреет, как куделя, И отряхает зимний пух — Предвестье буйного апреля. <1913>
* Теплятся звезды-лучинки, *
Теплятся звезды-лучинки, В воздухе марь и теплынь, — Веселы будут отжинки, В скирдах духмяна полынь. Спят за омежками риги, Роща — пристанище мглы, Будут пахучи ковриги, Зимние избы теплы. Минет пора обмолота, Пуща развихрит листы, — Будет добычна охота, Лоски на слищах холсты. Месяц засветит лучинкой, Скрипнет под лаптем снежок… Колобы будут с начинкой, Парень матёр и высок. <1913>
* Я люблю цыганские кочевья, *
Я люблю цыганские кочевья, Свист костра и ржанье жеребят, Под луной как призраки деревья И ночной железный листопад. Я люблю кладбищенской сторожки Нежилой, пугающий уют, Дальний звон и с крестиками ложки, В чьей резьбе заклятия живут. Зорькой тишь, гармонику в потемки, Дым овина, в росах коноплю… Подивятся дальние потомки Моему безбрежному "люблю". Что до них? Улыбчивые очи Ловят сказки теми и лучей… Я люблю остожья, грай сорочий, Близь и дали, рощу и ручей. <1914>
