Стихотворения
"Весна отсияла… Как сладостно больно…"
Весна отсияла… Как сладостно больно, Душой отрезвяся, любовь схоронить. Ковыльное поле дремуче-раздольно, И рдяна заката огнистая нить. И серые избы с часовней убогой, Понурые ели, бурьяны и льны Суровым безвестьем, печалию строгой — "Навеки", "Прощаю" — как сердце, полны О матерь-отчизна, какими тропами Бездольному сыну укажешь пойти: Разбойную ль удаль померить с врагами Иль робкой былинкой кивать при пути? Былинка поблекнет, и удаль обманет, Умчится, как буря, надежды губя, — Пусть ветром нагорным душа моя станет Пророческой сказкой баюкать тебя. Баюкать безмолвье и бури лелеять, В степи непогожей шуметь ковылем, На спящие села прохладою веять И в окна стучаться дозорным крылом. <1911>
* Широко необъяное поле, *
Широко необъятное поле, А за ним чуть синеющий лес! Я опять на просторе, на воле И любуюсь красою небес. В этом царстве зеленом природы Не увидишь рыданий и слез: Только в редкие дни непогоды Ветер стонет меж сучьев берез. Не найдешь здесь душою пресыщенной Пьяных оргий продажной любви, Не увидишь толпы развращенной С затаенным проклятих в груди. Здесь иной мир — покоя, отрады Нет суетных волнений души; Жизнь тиха здесь, как пламя лампады, Не колебленой ветром в тиши. 1904
Я был в духе в день воскресный…
Я был в духе в день воскресный…
Aпок<алипсис>, I,10 Я был в духе в день воскресный, Осененной высотой, Просветленно-бестелесный И младенчески простой. Видел ратей колесницы, Судный жертвенник и крест, Указующей десницы Путеводно-млечный перст. Источая кровь и пламень, Шестикрыл и многолик, С начертаньем белый камень Мне вручил Архистратиг И сказал: «Венчайся белым Твердокаменным венцом, Будь убог и темен телом, Светел духом и лицом. И другому талисману Не вверяйся никогда, — Я пасти не перестану С высоты свои стада. На крылах кроваво-дымных Облечу подлунный храм И из пепла тел невинных Жизнь лазурную создам». Верен ангела глаголу, Вдохновившему меня, Я сошел к земному долу, Полон звуков и огня. <1908>
* Ты не плачь, не крушись, *
Ты не плачь, не крушись, Сердца робость избудь И отбыть не страшись В предуказанный путь. Чем ущербней зима К мигу солнечных встреч, Тем угрюмей тюрьма Будет сказку стеречь. И в весенний прилет По тебе лишь одной У острожных ворот Загрустит часовой. <1911>
* Мне сказали, что ты умерла *
Мне сказали, что ты умерла Заодно с золотым листопадом И теперь, лучезарно светла, Правишь горним, неведомым градом. Я нездешним забыться готов, Ты всегда баснословной казалась И багрянцем осенних листов Не однажды со мной любовалась. Говорят, что не стало тебя, Но любви иссякаемы ль струи: Разве зори — не ласка твоя, И лучи — не твои поцелуи? 1911?
ПЕСНЯ ПРО СУДЬБУ
Из-за леса лесу темного, Из-за садика зеленого Не ясен сокол вылетывал, — Добрый молодец выезживал. По одёже он — купецкий сын, По обличью — парень-пахотник. Он подъехал во чистом поле Ко ракитовому кустику, С корня сламывал три прутика, Повыстругивал три жеребья. Он слезал с коня пеганого, Становился на прогалине, Черной земи низко кланяясь: «Ты ответствуй, мать-сыра земля, С волчняком-травой, с дубровою, Мне какой, заочно суженый, Изо трех повыбрать жеребий? Первый жеребий — быть лапотником, Тихомудрым черным пахарем, Средний — духом ожелезиться, Стать фабричным горемыкою, Третий — рай высокий, мысленный Добру молодцу дарующий, Там река течет животная, Веют воздухи безбольные, Младость резвая не старится, Не седеют кудри-вихори». <1912>
*Я — мраморный ангел на старом погосте *
Я — мраморный ангел на старом погосте, Где схимницы-ели да никлый плакун, Крылом осеняю трухлявые кости, Подножья обветренный ржавый чугун, В руке моей лира, и бренные гости Уснули под отзвуки каменных струн. И многие годы, судьбы непреклонней, Блюду я забвение, сны и гроба. Поэзии символ — мой гимн легкозвонней, Чем осенью трав золотая мольба… Но бдите и бойтесь! За глубью ладоней, Как буря в ущелье, таится труба! <1912>
СТАРУХА
Сын обижает, невестка не слухает, Хлебным куском да бездельем корит; Чую — на кладбище колокол ухает, Ладаном тянет от вешних ракит. Вышла я в поле, седая, горбатая, — Нива без прясла, кругом сирота… Свесила верба сережки мохнатые, Меда душистей, белее холста. Верба-невеста, молодка пригожая, Зеленью-платом не засти зари; Аль с алоцветной красотою не схожа я — Косы желтее, чем бус янтари. Ал сарафан с расписной оторочкою, Белый рукав и плясун-башмачок… Хворым младенчиком, всхлипнув над кочкою, Звон оголосил пролесок и лог. Схожа я с мшистой, заплаканной ивою, Мне ли крутиться в янтарь-бахрому?.. Зой-невидимка узывней, дремливее, Белые вербы в кадильном дыму. <1912>
* Невесела нынче весна, *
Невесела нынче весна, В полях безголосье и дрёма, Дымится, от ливней черна На крыше избенок солома. Окутала сизая муть Реку и на отмели лодку. Как узника, тянет взглянуть На пасмурных облак решетку. Душа по лазури грустит, По ладану ландышей, кашек. В лиловых потемках ракит Не чуется щебета пташек. Ужель обманула зима И сны, что про солнце шептали? Плывут облаков терема В рябые, потусклые дали. <1912>
* Пушистые, теплые тучи,*
Пушистые, теплые тучи, Над плёсом соловая марь. За гатью, где сумрак дремучий, Трезвонит Лесной Пономарь. Плывут вечевые отгулы… И чудится: витязей рать, Развеся по ельнику тулы, Во мхи залегла становать. Осенняя явь Обонежья, Как сказка, баюкает дух. Чу, гул… Не душа ли медвежья На темень расплакалась вслух? Иль чует древесная сила, Провидя судьбу наперед, Что скоро железная жила Ей хвойную ризу прошьет? Зовут эту жилу Чугункой, — С ней лихо и гибель во мгле… Подъёлыш с ольховой лазункой Таятся в родимом дупле. Тайга — боговидящий инок, Как в схиму, закуталась в марь. Природы великий поминок Вещает Лесной Пономарь. <1914>
* Ноченька темная, жизнь *
Ноченька темная, жизнь подневольная… В поле безлюдье, бесследье и жуть. Мается душенька… Тропка окольная, Выведи парня на хоженый путь! Прыснул в глаза огонечек малешенек, Темень дохнула далеким дымком. Стар ли огневщик, младым ли младешенек, С жаркою бровью, с лебяжьим плечом, — Что до того? Отогреть бы ретивое, Ворога тезкою, братом назвать… Лютое поле, осочье шумливое Полнятся вестью, что умерла мать, Что не ворохнутся старые ноженьки, Старые песни, как травы, мертвы… Ночь — домовище, не видно дороженьки, Негде склонить сироте головы. <1914>
* Уж опозднилось… Скоро ужин *
Уж опозднилось… Скоро ужин… В печужке варится кисель… А за оконцем, в дымке стужи, Седые космы треплет ель. Мне отдых кажется находкой И лаской песенка сверчка… Душа избы старухой-теткой, Дремля, сидит у камелька. Прядется жизнь, и сказка длится, Тысячелетья родит миг… Буран, как пес, рычит и злится, Что в поле тройки не настиг. Потемки взором человечьим Пытают совесть: друг иль тать?.. Отрадно сказкой, вьюжным вечем, Как явью, грезить и дышать. 1914
ПАМЯТИ ГЕРОЯ
Умер, бедняга, в больнице военной…
К. Р. Умер, бедняга, в больнице военной, В смерти прекрасен и свят, То не ему ли покров многоценный Выткал осенний закат? Таял он, словно свеча, понемногу, Вянул, как в стужу цветы — Не потому ли с берез на дорогу Желтые сдуло листы, И не с кручины ль, одевшись в багрянец, Плачет ивняк над рекой?.. С виду пригожий он был новобранец, Статный и рослый такой. Мир тебе юный! Осенние дали Скорбны, как родина-мать — Всю глубину материнской печали Трудно пером описать. Злая шранпель с душегубкою-пулей Сгинут, вражду разлюбя, — Рыбарь за сетью, мужик за косулей, Вспомнят, родимый, тебя! <1914>
* Лежанка ждет кота, пузан-горшок — хозяйку *
Лежанка ждет кота, пузан-горшок — хозяйку — Объявятся они, как в солнечную старь, Мурлыке будет блин, а печку-многознайку Насытят щаный пар и гречневая гарь. В окне забрезжит луч — волхвующая сказка, И вербой расцветет ласкающий уют; Запечных бесенят хихиканье и пляска, Как в заморозки ключ, испуганно замрут. Увы, напрасен сон. Кудахчет тщетно рябка, Что крошек нет в зобу, что сумрак так уныл — Хозяйка в небесах, с мурлыки сшита шапка, Чтоб дедовских седин буран не леденил. Лишь в предрассветный час лесной снотворной влагой На избяную тварь нисходит угомон, Как будто нет Судьбы, и про блины с котягой, Блюдя печной дозор, шушукает заслон. <1914>
* Ворон грает к теплу, а сорока — к гостям, *
Ворон грает к теплу, а сорока — к гостям, Ель на полдень шумит — к звероловным вестям. Если полоз скрипит, конь ушами прядет — Будет в торге урон и в кисе недочет. Если прыскает кот и зачешется нос — У зазнобы рукав полиняет от слез. А над рябью озер прокричит дребезда — Полонит рыбака душегубка-вода. Дятел угол долбит — загорится изба, Доведет до разбоя детину гульба. Если девичий лапоть ветшает с пяты, — Не доесть и блина, как наедут сваты. При запалке ружья в уши кинется шум — Не выглаживай лыж, будешь лешему кум. Семь примет к мертвецу, но про них не теперь, — У лесного жилья зааминена дверь, Под порогом зарыт «Богородицын Сон», — От беды-худобы нас помилует он. <1914>
* Вы, деньки мои — голуби белые, *
Вы, деньки мои — голуби белые, А часы — запоздалые зяблики, Вы почто отлетать собираетесь, Оставляете сад мой пустынею? Аль осыпалось красное вишенье, Виноградье мое приувянуло, Али дубы матёрые, вечные, Буреломом, как зверем, обглоданы, Аль иссякла криница сердечная, Али веры ограда разрушилась, Али сам я — садовник испытанный, Не возмог прикормить вас молитвою? Проворкуйте, всевышние голуби, И прожубруйте, дольние зяблики, Что без вас с моим вишеньем станется: Воронью оно в пищу достанется. По отлете ж последнего голубя Постучится в калитку дырявую Дровосек с топорами да пилами, В зипунище, в лаптищах с оборами. Час за часом, как поздние зяблики, Отлетает в пространство глубинное… Чу! Как няни сверчковая песенка, Прозвенело крыло голубиное. Между 1914 и 1916
* Судьба-старуха нижет дни, *
Судьба-старуха нижет дни, Как зерна бус — на нить: Мелькнет игла — и вот они, Кому глаза смежить. Блеснет игла — опять черед Любить, цветы срывать… Не долог день, и краток год Нетленное создать. Всё прах и дым. Но есть в веках Богорожденный час, Он в сердобольных деревнях Зовется Светлый Спас. Не потому ль родимых сел Смиренномудрен вид, Что жизнедательный глагол Им явственно звучит, Что небо теплит им огни, И Дева-благодать, Как тихий лен, спрядает дни, Чтоб вечное соткать? <1915>
* Месяц — рог олений, *
Месяц — рог олений, Тучка — лисий хвост. Полон привидений Таежный погост. В заревом окладе Спит Архангел Дня. В Божьем вертограде Не забудь меня. Там святой Никита, Лазарь — нищим брат. Кирик и Улита Страсти утолят. В белом балахонце Скотий врач — Медост… Месяц, как оконце, Брезжит на погост. Темь соткала куколь Елям и бугру. Молвит дед: «Не внука ль Выходил в бору?» Я в ответ: «Теперя На пушнину пост, И меня, как зверя, Исцелил Медост». <1915>
Поэт
Наружный я и зол и грешен, Неосязаемый — пречист, Мной мрак полуночи кромешен, И от меня закат лучист. Я смехом солнечным младенца Пустыню жизни оживлю И жажду душ из чаши сердца Вином певучим утолю. Так на рассвете вдохновенья В слепом безумье грезил я, И вот предтечею забвенья Шипит могильная змея. Рыдает колокол усопший Над прахом выветренных плит, И на кресте венок поблекший Улыбкой солнце золотит. 1909
* Я был прекрасен и крылат *
Я был прекрасен и крылат В богоотеческом жилище, И райских кринов аромат Мне был усладою и пищей. Блаженной родины лишен И человеком ставший ныне, Люблю я сосен перезвон Молитвословящий пустыне. Лишь одного недостает Душе в подветренной юдоли, — Чтоб нив просторы, лоно вод Не оглашались стоном боли, Чтоб не стремил на брата брат Враждою вспыхнувшие взгляды, И ширь полей, как вертоград, Цвела для мира и отрады. И чтоб похитить человек Венец Создателя не тщился, За то, отверженный навек, Я песнокрылия лишился. 1911
СКАЗ ГРЯДУЩИЙ
Кабы молодцу узорчатый кафтан, На сапожки с красной опушью сафьян, На порты бы мухояровый камлот — Дивовался бы на доброго народ. Старики бы помянули старину, Бабки — девичью, зеленую весну, Мужики бы мне-ка воздали поклон: "Дескать, в руку был крестьянский дивный сон, Будто белая престольная Москва Не опальная кручинная вдова…" В тихом Угличе поют колокола, Слышны клекоты победного орла: Быть Руси в златоузорчатой парче, Как пред образом заутренней свече! Чтобы девичья умильная краса Не топталась, как на травушке роса, Чтоб румяны были зори-куличи, Сытны варева в муравчатой печи, Чтоб родная черносошная изба Возглашала бы, как бранная труба: "Солетайтесь, белы кречеты, на пир, На честное рукобитие да мир!" Буй-Тур Всеволод и Темный Василько, С самогудами Чурило и Садко, Александр Златокольчужный, Невский страж, И Микулушка — кормилец верный наш, Радонежские Ослябя, Пересвет, — Стяги светлые столетий и побед! Не забыты вы народной глубиной, Ваши облики схоронены избой, Смольным бором, голубым березняком, Призакрыты алым девичьим платком!.. Тише, Волга, Днепр Перунов, не гуди, — Наших батырей до срока не буди! 1917
ПЕСНЬ СОЛНЦЕНОСЦА
Три огненных дуба на пупе земном, От них мы три желудя-солнца возьмем: Лазоревым — облачный хворост спалим, Павлиньим — грядущего даль озарим, А красное солнце — мильонами рук Подымем над миром печали и мук. Пылающий кит взбороздит океан, Звонарь преисподний ударит в Монблан, То колокол наш — непомерный язык, Из рек бечеву свил архангелов лик. На каменный зык отзовутся миры, И демоны выйдут из адской норы, В потир отольются металлов пласты, Чтоб солнца вкусили народы-Христы. О демоны-братья, отпейте и вы Громовых сердец, поцелуйной молвы! Мы — рать солнценосцев на пупе земном — Воздвигнем стобашенный, пламенный дом: Китай и Европа, и Север и Юг Сойдутся в чертог хороводом подруг, Чтоб Бездну с Зенитом в одно сочетать, Им бог — восприемник, Россия же — мать. Из пупа вселенной три дуба растут: Премудрость, Любовь и волхвующий Труд.. О, молот-ведун, чудотворец-верстак, Вам ладан стиха, в сердце сорванный мак, В ваш яростный ум, в многострунный язык Я пчелкою-рифмой, как в улей, проник, Дышу восковиной, медыныо цветов, Сжигающих Индий и Волжских лугов!.. Верстак — Назарет, наковальня — Немврод, Их слил в песнозвучье родимый народ: "Вставай, подымайся" и "Зелен мой сад" — В кровавом окопе и в поле звучат… "Вставай, подымайся", — старуха поет, В потемках телега и петли ворот, За ставнем береза и ветер в трубе Гадают о вещей народной судьбе… Три желудя-солнца досталися нам — Засевный подарок взалкавшим полям: Свобода и Равенство, Братства венец — Живительный выгон для ярых сердец. Тучнейте, отары голодных умов, Прозрений телицы и кони стихов! В лесах диких грив, звездных рун и вымян Крылатые боги раскинут свой стан, По струнным лугам потечет молоко, И певчей калиткою стукнет Садко: "Пустите Бояна — Рублевскую Русь, Я тайной умоюсь, а песней утрусь, Почестному пиру отвешу поклон, Румянее яблонь и краше икон: Здравствуешь, Волюшка-мать, Божьей Земли благодать, Белая Меря, Сибирь, Ладоги хлябкая ширь! Здравствуйте, Волхов-гусляр, Степи Великих Бухар, Синий моздокский туман, Волга и Стенькин курган! Чай стосковались по мне, Красной поддонной весне, Думали — злой водяник Выщербил песенный лик? Я же — в избе и в хлеву Ткал золотую молву, Сирин мне вести носил С плах и бескрестных могил. Рушайте ж лебедь-судьбу, В звон осластите губу, Киева сполох-уста Пусть воссияют, где Мета. Чмок городов и племен В лике моем воплощен, Я — песноводный жених, Русский яровчатый стих!" 1917
Братская песня
Поручил ключи от ада Нам Вселюбящий стеречь, Наша крепость и ограда — Заревой, палящий меч. Град наш тернием украшен, Без кумирен и палат, На твердынях светлых башен Братья-воины стоят. Их откинуты забрала, Адамант — стожарный щит, И ни ад, ни смерти жало Духоборцев не страшит. Кто придет в нетленный город, Для вражды неуязвим, Всяк собрат нам, стар и молод, Земледел и пилигрим. Ада пламенные своды Разомкнуть дано лишь нам, Человеческие роды Повести к живым рекам. Наши битвенные гимны Буреветрами звучат… Звякнул ключ гостеприимный У предвечных, светлых врат. ПАХАРЬ
Вы на себя плетете петли И навостряете мечи. Ищу вотще: меж вами нет ли Рассвета алчущих в ночи? На мне убогая сермяга, Худая обувь на ногах, Но сколько радости и блага Сквозит в поруганных чертах. В мой хлеб мешаете вы пепел, Отраву горькую в вино, Но я, как небо, мудро-светел И неразгадан, как оно. Вы обошли моря и сушу, К созвездьям взвили корабли, И лишь меня — мирскую душу, Как жалкий сор, пренебрегли. Работник родины свободной На ниве жизни и труда, Могу ль я вас, как терн негодный, Не вырвать с корнем навсегда? 1911, 1918
БЕЛАЯ ПОВЕСТЬ
Памяти матери
То было лет двадцать назад, И столько же зим, листопадов, Четыре морщины на лбу И сизая стежка на шее — Невесты-петли поцелуй. Закроешь глаза, и Оно Родимою рябкой кудахчет, Морщинистым древним сучком С обиженной матицы смотрит, Метлою в прозябшем углу На пальцы ветловые дует. Оно не микроб, не Толстой, Не Врубеля мозг ледовитый, Но в победья час мировой, Когда мои хлебы пекутся, И печка мурлычет, пьяна Хозяйской, бобыльною лаской, В печурке созвездья встают, Поет Вифлеемское небо, И Мать пеленает меня — Предвечность в убогий свивальник. Оно подрастает, как в темь Измученный, дальний бубенчик, Ныряет в укладку, в платок, Что сердцу святее иконы, И там серебрит купола, Сплетает захватистый невод, Чтоб выловить камбалу-душу, И к груди сынишком прижать, В лесную часовню повесть, Где Боженька книгу читает, И небо в окно подает Лучистых зайчат и свистульку. Потом черноусьем идти, Как пальчику в бороду тятьке, В пригоршне зайчонка неся — Часовенный, жгучий гостинец. Есть остров — Великий Четверг С изюмною, лакомой елью, Где Ангел в кутейном дупле Поет золотые амини, — Туда меня кличет Оно Воркующим, бархатным громом, От Ангела перышко дать Сулит — щекотать за кудряшкой, Чтоб Дедушка-Сон бородой Согрел дорогие колешки. Есть град с восковою стеной, С палатой из титл и заставок, Где вдовы Ресницы живут С привратницей-Родинкой доброй, Где коврик молитвенный расшит Субботней страстною иглою, Туда меня кличет Оно Куличевым, сдобным трезвоном Христом разговеться и всласть Наслушаться вешних касаток, Что в сердце слепили гнездо Из ангельских звонких пушинок. То было лет десять назад, И столько же весен простудных, Когда, словно пух на губе, Подснежная лоснилась озимь, И Месяц — плясун водяной Под ольхами правил мальчишник, В избе, под распятьем окна За прялкой Предвечность сидела, Вселенскую душу и мозг В певучую нить выпрядая. И Тот, кто во мне по ночам О печень рогатину точит, Стучится в лобок, как в притон, Где Блуд и Чума потаскуха, — К Предвечности Солнце подвел Для жизни в лучах белокурых, Для зыбки в углу избяном, Где мозг мирозданья прядется. Туда меня кличет Оно Пророческим шелестом пряжи, Лучом за распятьем окна, Старушьей блаженной слезинкой, Сулится кольцом подарить С бездонною брачной подушкой, Где остров — ржаное гумно Снопами, как золотом, полон. И в каждом снопе аромат Младенческой яблочной пятки, В соломе же вкус водяной И шелест крестильного плата… То было сегодня… Вчера… Назад миллионы столетий, — Не скажут ни святцы, ни стук Височной кровавой толкуши, Где мерно глухие песты О темя Земли ударяют, — В избу Бледный Конь прискакал, И свежестью горной вершины Пахнуло от гривы на печь, — И печка в чертог обратилась: Печурки — пролеты столпов, А устье — врата огневые. Конь лавку копытом задел, И дерево стало дорогой, Путем меж алмазных полей, Трубящих и теплящих очи, И каждое око есть мир, Сплав жизней и душ отошедших. "Изыди" — воззвали Миры, И вышло Оно на дорогу… В миры меня кличет Оно Нагорным пустынным сияньем, Свежительной гривой дожди С сыновних ресниц отряхает. И слезные ливни, как сеть, Я в памяти глубь погружаю, Но вновь неудачлив улов, Как хлеб, что пеку я без Мамы, — Мучнист стихотворный испод И соль на губах от созвучий, Знать, в замысла ярый раствор Скатилась слеза дождевая. До 1919 г.
[1]
* Темным зовам не верит душа, *
Темным зовам не верит душа, Не летит встречу призракам ночи. Ты, как осень, ясна, хороша, Только строже и в ласках короче. Потянулися с криком в отлет Журавли над потусклой равниной. Как с природой, тебя эшафот Не разлучит с родимой кручиной. Не однажды под осени плач О тебе — невозвратно далекой За разгульным стаканом палач Головою поникнет жестокой. <1912>
* Мне сказали, что ты умерла *
Мне сказали, что ты умерла Заодно с золотым листопадом И теперь, лучезарно светла, Правишь горным, неведомым градом. Я нездешним забыться готов, Ты всегда баснословной казалась И багрянцем осенних листов Не однажды со мной любовалась. Говорят, что не стало тебя, Но любви иссякаемы ль струи: Разве зори — не ласка твоя, И лучи — не твои поцелуи? <1913>
* Дремлю с медведем в обнимку,*
Дремлю с медведем в обнимку, Щекою на доброй лапе… Дозорит леший заимку Верхом на черном арапе. Слывя колдуном в округе, Я — пестун красного клада, Где прялка матери-вьюги И ключ от Скимена-града! Не знают бедные люди, Как яр поцелуй медвежий!.. Луна — голова на блюде Глядится в земные вежи. И видят: поэт медведя Питает кровью словесной… Потомок Счастливый Федя Упьется сказкой чудесной. Прольет в хвою Песнослова Ресниц живые излуки… В тиши звериного крова Скулят медвежата-звуки. Словить бы Си, До для базара, Для ха-ха-ха Прова и Пуда! От книжного злого угара Осыпалось песни чудо. И только топтыгина лапой Баюкать старые боли… О, буквенный дождик, капай На грудь родимого поля! Глаголь, прорасти васильками, Добро — золотой медуницей, А я обнимусь с корнями Землею — болезной сестрицей! 19 ноября 1921
* Под древними избами, в красном углу,*
Под древними избами, в красном углу, Находят распятье, алтын и иглу — Мужицкие Веды: мы распяты все, На жернове — мельник, косарь — на косе, И куплены медью из оси земной, Расшиты же звездно Господней иглой. Мы — кречетов стая, жар-птицы, орлы, Нам явственны бури и вздохи метлы: — В метле есть душа — деревянный божок, А в буре Илья — громогласный пророк… У Божьей иглы не измерить ушка Мелькает лишь нить — огневая река… Есть пламенный лев, он в мужицких крестцах, И рык его чуется в ярых родах, Когда роженичный заклятый пузырь Мечом рассекает дитя-богатырь… Есть черные дни — перелет воронят, То Бог за шитьем оглянулся назад — И в душу народа вонзилась игла… Нас манят в зенит городов купола, В коврижных поморьях звенящий баркас Сулится отплыть в горностаевый сказ, И нож семьянина, ковригу деля, Как вал ударяет о грудь корабля. Ломоть черносошный — то парус, то руль, Но зубы как чайки у Степ и Акуль — Слетятся к обломкам и правят пиры… Мы сеем и жнем до урочной поры, Пока не привел к пестрядным берегам Крылатых баркасов нетленный Адам. 1916–1918
* На помин олонецким бабам *
На помин олонецким бабам Воскуряю кедровый стих… Я под огненным баобабом Мозг ковриги и звезд постиг! Есть Звезда Квашни и Сусека, Материнской пазушной мглы… У пиджачного человека Не гнездятся в сердце орлы. За резцами не вязнут перья Пеклеванных драчливых стай… Не магнит, а стряпка Лукерья Указует дорогу в рай. Там сосцы тишины и крынки С песенным молоком… Не поэты ли — сиротинки, Позабывшие Отчий дом? Не по ним ли хнычет мутовка, Захлебываясь в дрожжах?.. Как словесная бронза ковка Шепелявой прозе на страх! Раздышалась мякишем книга, Буква Ша — закваска в пере И Казбеком блещет коврига Каравану пестрых тире (1921)
* Потемки — поджарая кошка *
Потемки — поджарая кошка С мяуканьем ветра в трубе, И звезд просяная окрошка На синей небесной губе. Земля не питает, не робит, В амбаре пустуют кули, А где-то над желтою Гоби Плетут невода журавли. А где-то в кизячном улусе Скут пряжу и доят овец… Цветы окровавленной Руси — Бодяга и смертный волчец. На солнце саврасом и рябом Клюв молота, коготь серпа… Плетется по книжным ухабам Годов выгребная арба. В ней Пушкина череп, Толстого, Отребьями Гоголя сны, С Покоем горбатое Слово[2] Одрами в арбу впряжены. Приметна ль вознице сторожка, Где я песноклады таю? Потемки — поджарая кошка Крадутся к душе-воробью. Ноябрь или декабрь 1921
* Меня хоронят, хоронят,*
Меня хоронят, хоронят, Построчная тля, жуки. Навозные проворонят Ледоход словесной реки! Проглазеют моржа златого В половодном разливе строк, Где ловец — мужицкое слово За добычей стремит челнок! Погребают меня так рано, Тридцатилентным бородачом, Засыпают книжным гуано И брюсовским сюртуком. Сгинь, поджарый! Моя одёжа — Пестрядь нив и ржаной атлас! РазорвАлась тучами рожа, Что пасла, как отары, нас. Я — из ста миллионов первый Гуртовщик златорогих слов, Похоронят меня не стервы, А лопаты глухих веков! Нестерпим панихидный запах… Мозг бодает изгородь лба… На бревенчатых тяжких лапах Восплясала моя изба. Осетром ныряет в оконцах Краснобрюхий лесной закат, — То к серпу на солнечных донцах Пожаловал молот-брат. И зажглись словесные клады По запечным дебрям и мхам… Стихотворные водопады Претят бумажным жукам. Не с того ль из книжных улусов Тянет прелью и кизяком. Песнослову грозится Брюсов Изнасилованный пером. Но ядрен мой рай и чудесен — В чаще солнца рассветный гусь, И бадьею омуты песен Расплескала поморка-Русь 1921
