Пистоль Довбуша

— Правда?.. А я думала, ведьма…

Они шли медленно, пристально всматриваясь в темноту. А в лесу что-то ухало, шуршало…

Чтоб разогнать страх, Мишка заговорил о самом заветном:

— Знаешь, вот если найдем пистоль, я возьму его и скажу: «Ойо-гов! Волшебный пистоль! Убей ты гитлерюку-гадюку, бо пошел он войной на счастливую страну. Бо принес он беду и в Карпаты. Стреляй без промаху, как стрелял в руках Олексы!»

— Йой, Мишко! Говори еще, говори…

— А пистоль ка-а-к бабахнет, аж в горах светло станет. А гитлерюка-гадюка повалится на землю и никогда больше не встанет. А я скажу еще: «Бей заодно, пистоль, и хортика проклятого, и злого Ягнуса». А потом отдадим пистоль партизанам и скажем: «Гоните вы поганых фашистов в пещеру и палите их там, как спалил тот богатырь песыголовца!»

— Йой, если б так и было! — с восхищением произнесла Маричка. — Ты так славно умеешь рассказывать! Тебя дедо научил? А я уже ничего-ничего не боюсь! — скороговоркой продолжала она.

— И я не боюсь! — польщенный ее похвалой, весело сказал Мишка. — Пойдем дальше!

И опять они пошли, ступая осторожно, точно боясь раздавить заветный цветок.

— Йой, божечки! — неожиданно вскрикнула Маричка. — Гляди, светится!

Дети замерли. В траве, совсем рядом, что-то светилось бледно-зеленоватым светом. Им показалось, что звезда свалилась с неба и спряталась под деревом.

Несколько минут дети стояли как зачарованные, не в силах оторвать взгляда от светящегося кружочка. Какой-то суеверный страх мешал к нему приблизиться. Наконец Мишка, дрожа всем телом, подошел, протянул руку, затаил дыхание, словно страшился потушить огонек. Сердце билось так гулко, что мальчику чудилось, будто в серединке цветка выстукивают маленькие молоточки: тук-тук, тук-тук!

Наконец он нагнулся, схватил светящийся кружочек. Ой горе! Чего же он развалился в руке на мелкие кусочки-угольки?! Неужели оттого, что Мишка струсил? А он-то думал, что сейчас расступится земля и раскроется со скрипом сундучок, в котором хранится пистоль.

— Что я натворил?! Оробел я, потому цветок развалился…

Мишка чуть не плакал от обиды. Наверное, только сильные и смелые, как партизаны, могут найти пистоль. А он, Мишка, трус! Трус!

— А ну дай, я погляжу, — наконец осмелилась и Маричка. Она нагнулась над протянутой рукой Мишки. Взяла угольки. — Йой! Так это же гнилушка рассыпалась! Разве ж ты не знаешь, что гнилушки в темноте светятся? Моя мама зимой принесла раз трухлявые дрова, так они светились, как глаза у кошки. Я аж испугалась тогда.

— Это я виноват! — с отчаянием твердил Мишка. — Оробел я…

— Ты смелее меня, Мишко! — уговаривала Маричка. — Может, ты забыл? У волшебного цветка серединка красная, огнем горит. Мы еще найдем его! А это гнилушка!

Но Мишка не двигался. «Трус! Трус!», — стучало в голове.

Только успел закончить свою песню козодой, как его уже сменили соловьи и зорянки.

На востоке небо посветлело, словно кто-то приподнял край темного покрывала.

Дети спустились с холма и вдруг увидели село. Значит, они отошли недалеко. Кружились возле Дубчан! Значит, есть еще надежда, что цветок они найдут там, выше, в горах.

— Я не отступлюсь… Еще пойду ночью! — твердо сказал Мишка.

«Мишко, помоги!»

Хотя Дубчаны стояли в стороне от большака, хортисты и гитлеровцы часто заезжали в село. Сегодня они появились там под вечер.

Высокий рыжий немец зашел и во двор Гафии. Он как хозяин заглянул в сарай, в хату и сплюнул с досады: брать было нечего. Вот взгляд его прилип к вязкам грибов, которые висели у окна — сушились на солнце.

— О, гут[13]! — обрадовался гитлеровец и повесил на шею, точно бусы, все вязки.

«А чтоб ты подавился! — глядя в окно, вздохнула Гафия. — Бедный Мишка… Собирал, трудился, и для кого!»

Немцы обшарили полсела и уехали почти ни с чем: сараи и кладовушки у крестьян были пустые.

В это время пастушки поспешали домой. Маричка пасла свою Ласку у обочины дороги, потихоньку направляясь к селу. Мишка тоже спускался со стадом в долину. Неожиданно он увидел: возле Марички остановилась машина. С кузова спрыгнули два немца и направились к Ласке. Через минуту они уже тянули корову к машине.

«А вдруг они и сюда нагрянут?» — испугался Мишка и погнал коров обратно, прячась за деревьями.

— Мамо-о! Мамочко-о!

Мишка вздрогнул: в голосе Марички было столько страха и отчаяния!

— Мишко-о, помоги! — опять донеслось до него.

Пастушок оглянулся. Фашисты уже приставили к борту машины доски. Видно, по ним будут грузить Ласку. Мишка с тоскливой надеждой посмотрел на густой лес: где они, богатыри-партизаны? Только они могли бы помочь Маричке. Вон она упала посреди дороги прямо в пыль. И плачет. Плачет так, что Мишке слышно. Вот если б у него был пистоль Довбуша! Как бы он пригодился ему сейчас! Мишка враз справился б с фашистами. «Что же теперь делать?» — метался он между деревьями. Пастушок будто наяву увидел Маричкиных сестричек с пустыми стаканами в протянутых руках. Что делать? Дорога каждая минута. Нужно что-то придумать. И решение, которое он старался отогнать от себя, вдруг захватило и точно подтолкнуло его. Со всего размаха он ударил кнутом самую жирную серую Файну. Корова недовольно мотнула головой и лениво стала спускаться с холма.

— Ого-го! Пан офицер! Пан солдат! — закричал Мишка. — Постойте!

Он чуть не плакал, когда Файна останавливалась и как ни в чем не бывало спокойно щипала траву. Никогда она не казалась ему такой ленивой.

— Ого-гов! Та корова не гут! Эта гутейшая!

Наконец гитлеровцы заметили его. Остановились. Запыхавшись, он пригнал корову к машине.

— Панночку, эту грузите! Она жирная. Молока много дает! А вон та совсем тощая, хворая. — И Мишка раскашлялся, показывая на Ласку, у которой ребра торчали так, точно корова проглотила множество острых палок.

Немцы что-то говорили между собой, поглаживая блестящую шерсть Файны, и довольно улыбались. Один из них подошел к Мишке:

— Карош мальтшик! Любит германский армия. Ми корова чик — и ужин официр!

«Хоть и подавитесь! Только быстрей убирайтесь отсюда!» Мальчик боялся, чтоб они не забрали все-таки и Ласку. Лицо его горело, пот выступил на спине.

Маричка так и сидела на дороге, не в силах подняться.

Фашисты торопливо погрузили Файну и уехали. Дети облегченно вздохнули.

Маричка кинулась к Ласке.

— Сонечко мое! Голубка моя! Никому, никому я тебя не отдам, не бойся.

Ласка всегда выручала семью. Она и плуг тянула, и хворост возила. Как же не дорожить ею!

— Йой, Мишку… Это же ты… если б не ты…

Пастушок отвернулся: вот заладила.

— Божечки! — будто от тяжелого сна проснулась Маричка. Глаза ее округлились, руки беспомощно повисли вдоль тела. — Что ж теперь будет? Что тебе скажет таракан усатый?

Мишка до сих пор об этом не думал. Конечно, пан будет бить его, да еще как! Но это не страшно. Мишка уже научился терпеть. Ой, что будет, если Ягнус возьмет другого пастуха?

— А… а давай скажем, что немцы сами Файну взяли. — Голос Марички дрожал, словно она сидела на тряской телеге. — Скажем: ты уже гнал коров домой, а они подъехали и…

— Ха-ха-ха! — неожиданно раздался рядом ехидный смех. — Так и скажете, да? А я вот другое видел. Чужое добро раздавать не жалко?

Дмитрик, который прятался неподалеку, видел все, что произошло. Теперь он им отомстит и за Куцего, и за то, что они не принимают его в свои игры. Сегодня же он расскажет обо всем пану Ягнусу.

«Ого-гов! Паи солдат! Возьмите эту корову, она гут»! — передразнил он Мишку.

— Ты лучше не суйся. А то я быстро твой нос расквашу! — с угрозой сказал Мишка и сжал кулаки. А в глазах мелькнула тревога: донесет!

— Расквасишь! А я думаешь не могу? — смело стал наступать Дмитрик, чувствуя свое преимущество: он был на год старше, шире в плечах и гораздо сильнее Мишки. — Сегодня пан Ягнус узнает, куда ты Файну девал, — добавил он, наслаждаясь растерянностью своих противников.

Маричка готова была вновь расплакаться.

— Йой, Дмитрику! Не выдавай Мишку! Я больше тебя никогда не буду… Куцым обзывать. Хочешь, давай всегда будем играть вместе!

— Очень вы мне нужны!.. — скривил Дмитрик губы в презрительной усмешке.

В нем боролись противоречивые чувства. Он бы не выдал их пану, если б они и в самом деле приняли его в свою компанию. Ведь как надоело ему только со стороны наблюдать за их играми! Но разве можно верить этой задире глазастой! Поиграет несколько дней, а потом опять начнет обзывать и прогонять его. Нет, лучше он расскажет обо всем пану. По крайней мере хоть принесет домой несколько пенге[14].

…Тем временем подошли и остальные пастушки. Когда им стало все известно, они наперебой заговорили.

— Нечего его просить да еще и уговаривать. Дать ему надо так, чтоб землю носом понюхал! — негодовал Юрко. Он вытер с шумом нос, засучил рукава и приготовился к бою.

— И то правда, Мишко, посчитай ему зубы, — советовал и Петрик, спрятавшись на всякий случай за спиной Юрка. — Все равно ябеда донесет.

— И… и донесу, — уже не так уверенно произнес Дмитрик и попятился.

— Вот ты как… — вытянув шею и прищурив глаза, протянул Юрко.

И вдруг заложил два пальца в рот — пронзительно свистнул. Пастушки, как по команде, образовали вокруг Дмитрика кольцо.

— Так вот знай, — продолжал Юрко, — если только опять наябедничаешь, подлиза панская, мы тебя спустим во-о-н с той скалы и скажем, что сам упал. Так, хлопцы?

Мальчишки громко рассмеялись. Дмитрик побледнел.

— Отпустите меня. Чего вы прицепились? — заплакал он. — Не скажу я пану ничего. Пусть меня ведьма заберет, если донесу…

— Ну, а теперь катись! — приказал Юрко и для внушительности стукнул Дмитрика по затылку.

Тот кубарем покатился по пыли. Но тут же поднялся и побежал, не чувствуя под собой земли. Вслед ему неслись крики. Кто гикал, кто свистел, кто щелкал кнутом так, что пыль вихрилась на дороге.

— Давно бы с ним так, — упрекнула Маричка. — А то ябедничает, доносит, и хоть бы что ему.

— Только Мишке все равно от пана попадет… — с сожалением сказал Петрик.

Стало тихо. Было слышно, как шепчутся листья на деревьях да как заботливо купает Латорица камни.

Опустив голову и плечи, Мишка погнал коров в село. Друзья провожали его тревожными взглядами. Лицо Марички выражало растерянность и печаль.

— А что, если ты, Юрко, и ты, Петрик, пана… — вдруг горячо заговорила она и тут же перешла на шепот.

Мальчики внимательно прислушивались.

«Я не заплачу!»

Мишка шел медленно. Ему казалось, что звонки на шеях коров перекликаются сегодня особенно грустно: дзинь-дилинь, дзинь-дилинь. Да и село, чудится ему, встречает его настороженно и неприветливо.

Вот бы идти и идти. Если бы дорога проходила мимо Ягнуса! Но что поделаешь? Вон уже показался панский двор. Его словно кто-то придвигает к Мишке все ближе и ближе. Он открыл ворота, они резко заскрипели. Пастушок вздрогнул. Он входил во двор Ягнуса, точно по углям. Все было таким чужим, неприветливым. Высокие, островерхие скирды-оборочи будто ощетинились, наступали на Мишку.

Только старый рыжий Мурлай рванулся ему навстречу, завиляв хвостом. Мишка всегда бросал ему кусочки токана, даже когда сам был голоден.

Пастушок пошел к сараю. Вдруг он увидел Ягнуса и будто прирос к земле. Хозяин выводил из конюшни коня, видно, собрался куда-то ехать.

Пан сразу заметил: Файна не вернулась.

— А где же Файна? — резанул Мишку по сердцу знакомый бас.

— Немцы взяли, — ответил пастушок помертвевшими губами.

Ягнус приближался к нему медленно, пружинистым шагом:

— А ты где был? Куда смотрел? — Усы, как два остро отточенных клинка, зашевелились.

Мишка увидел: на высоких залысинах пана вздулись жилы. Взметнулась вверх рука с кнутом… И… посыпались удары на голову, на худую спину с острыми лопатками. Пастушок присел от жгучей боли. «Ну вот и все, — подумал он. — А я не заплачу! Назло ему! Бей, проклятущий! Скоро найду волшебный пистоль. Тебе не так попадет!» Закусив губы, чтоб не вскрикнуть, он посмотрел на пана смело и с ненавистью. Это еще больше распалило Ягнуса.

— Щенок! Жебрак[15]! Нет, чтоб упасть в ноги хозяину, просить прощения. Чер-р-вяк! Такую корову недоглядел. Вечным батраком тебя сделаю! Век будешь батрачить!

Вот удар пришелся по лицу. Из носа потекла кровь.

— Йой, божечки! Он убьет Мишку! — вскрикнула Маричка, заглядывая в щелку ворот. Она дрожала, как одуванчик на ветру. — Таракан усатый! Чтоб тебе святая Мария руки отняла! — заплакала она навзрыд и с отчаянием посмотрела в огород пана: там спрятались Юрко и Петрик. Они должны были бить из рогатки прямо в Ягнуса. Почему они медлят? Неужели им не удалось туда пробраться? Или не успели?..

Анця кружилась вокруг разъяренного хозяина, как наседка вокруг коршуна.

— Что вы делаете?! Убьете хлопчика! Разве же он виноват, что немцы взяли? А у людей разве ж не берут?!

Но пан будто не видел и не слышал ее. Наконец девушка не выдержала, подставила под удары свою спину, схватила Мишку за руку и, поддерживая его, выбежала со двора. Рядом, всхлипывая, шла и Маричка. Юрко и Петрик, перемахнув через забор, следовали позади.

— Ты виноват, что Мишке так попало! Ты! — накинулся Петрик с упреками на своего друга. — Почему мне не хотел отдать рогатку? Да я бы его с одного раза уложил. Вот треснуть мне! Так нет же: «Я стрелок. Я его сейчас в голову!» Очень ты его напугал!.. А теперь… Как теперь мы Мишке в глаза будем глядеть?

— Да замолчи же ты! И так тошно. Сам же ты не раз видел, как я на лету воробьев сбивал… — вздохнул Юрко. — А тут… руки задрожали, никак попасть не мог…

Мишка еле сдерживал стоны. Спина казалась обожженной, рубаха прилипла к телу.

— Ничего, легинеку, до свадьбы все заживет, — ободрила Анця и протянула ему платочек. — На, вытри лицо, а то мама увидит, испугается.