— А почему, собственно, они тоже не могут быть поддельными? Я не говорю, что это так или что газета фальшивая. — В его положении он конечно не мог знать наверняка. — Я просто говорю, что это возможно и этого достаточно, чтобы воздержаться от принятия окончательного решения.

Неимоверным усилием Фестенбург немного овладел собой.

— Отлично, вы предпочитаете не рисковать. Все происшедшее слегка вас дезориентировало — я это понимаю. Но, доктор, будьте хоть на минуту реалистом; вы видели газету, вы знаете, что каким-то способом, каким — я не буду уточнять, я заменил Молинари на его посту. И еще — через шесть месяцев после того времени, в котором вы пойманы с поличным как заговорщик против меня. И…

— Исполняющего обязанности Секретаря ООН, — дополнил Эрик.

— Что? — . — уставился на него Фестенбург.

— Эта ситуация, к которой применим термин “рго tеmроrе”. Это переходная стадия. Я никогда не был — и не мог быть — пойман с поличным. Газета просто пересказывает версию обвинения; еще не было суда, не было приговора. Я вполне могу еще быть оправдан, факты могли быть подстроены, сфабрикованы вами. Вспомним Сталина в последний год его жизни, так называемый…

— Не читайте мне лекций о том, что я и без вас знаю, Я понимаю, о чем вы говорите; я знаю, как Сталин одурачил умирающего Ленина. И я знаю о заговоре врачей, состряпанном Сталиным во время его последней болезни. Хорошо, — голос Фестенбурга был ровен, — я признаю это. Газета, которую я вам только что показал… Она фальшивая. Эрик улыбнулся.

— И я не являюсь исполняющим обязанности Генерального секретаря ООН, — продолжал Фестенбург, — но что касается того, что произошло на самом деле, — предоставляю вам предположить самому. Узнать вы не успеете; несколько мгновений спустя вы окажетесь в своем времени, так и не узнав ничего, абсолютно ничего, о будущем мире — тогда как заключив со мной маленькую сделку, вы знали бы все. — Он сердито посмотрел на Эрика.

— Я полагаю, — сказал Эрик, — что я идиот.

— Более того — упрямый идиот. Вы могли бы вернуться обладателем просто невероятного оружия — конечно в фигуральном смысле — для спасения самого себя и своей жены, Молинари. А вместо этого вы весь год будете расплачиваться за собственную неосмотрительность… если, конечно, протянете так долго. Увидим.

Первый раз за весь разговор Эрика захлестнуло сомнение. Не совершает ли он ошибку? Он даже не выслушал, что от него хотят. Антидота больше нет, слишком поздно. Разговоры останутся только разговорами.

Встав с места, Эрик торопливо взглянул в окно на город Чиенну.

Город лежал в руинах…

Стоя у окна и не отрывая взгляда от происходящего снаружи, он ощутил, что реальность, вещественность открывшейся перед ним картины начинает ускользать, и он цеплялся за нее, пытаясь замедлить это угасание.

— Желаю удачи, доктор, — глухо сказал Фестенбург, а затем и он превратился в почти неразличимую дымку на фоне распавшихся на части остатков стола, комнаты, предметов, которые только что были абсолютно непоколебимыми.

Эрик покачнулся — и попытался выправиться. Потеряв равновесие, он испытал тошнотворное ощущение полной невесомости… затем, ощущая пульсирующую боль в голове, осмотрелся и увидел вокруг столы кафетерия.

Вокруг него сгрудились люди, озабоченные и недоумевающие, боящиеся к нему прикоснуться — просто зрители.

— Благодарю за помощь, — проскрежетал он и неловко поднялся на ноги.

Зрители виновато разошлись по своим столам, оставив его в одиночестве. Все — кроме Кэти.

— Ты отсутствовал около трех минут, — сказала она.

Эрик не сказал ничего. У него не было ни малейшего желания с ней разговаривать, находиться рядом. Он чувствовал тошноту, его ноги подгибались, голова раскалывалась, и он подумал: “Совсем как при отравлении угарным газом. Как описано в старых учебниках. Как будто надышался самой смертью”.

— Можно тебе помочь? — спросила Кэти. — Я помню, что я чувствовала в первый раз.

— Сейчас я отведу тебя в изолятор, — сказал Эрик, — он схватил ее за руку, ее сумочка при этом качнулась к нему. — Твои запасы конечно у тебя в тебя, — сказал он и вырвал ее из рук Кэти, Через мгновение он уже держал в руке две продолговатые капсулы. Эрик опустил их в карман и вернул сумку.

— Благодарю, — сказала она с тяжеловесной иронией.

— Я тебя тоже, дорогая. Мы просто обожаем друг друга. В этой новой фазе нашего супружества. — Он повел ее к выходу; она покорно следовала за ним.

“Хорошо, что я не заключил сделку с Фсстенбургом, — подумал Эрик, — Но Фестенбург не оставит меня в покое, это не конец”. Правда, он обладал перед Фестенбургом одним преимуществом, которого не было у желтолицего писателя речей — он знал о разговоре, состоявшемся год спустя.

Из этой встречи Эрик узнал о политических амбициях Фестенбурга. Что он попытается сплести заговор и попытается купить себе поддержку. Форма Секретаря ООН оказалась подделкой, но притязания Фестенбурга были подлинными. Но было вполне вероятно, что Фестенбург еще не вступил в эту фазу своей карьеры.

В данный период времени Фестенбург не мог застигнуть Эрика Свитсента врасплох, потому что через год, без ведома своего теперешнего я, он раскрыл свои карты, И делая это, он не осознал смысла содеянного.

Это было крупным политическим просчетом, причем неисправимым. Особенно принимая во внимание тот факт, что на сцене присутствовали и другие стратеги, обладающие громадными способностями.

Одним из них был Джино Молинари.

Устроив свою жену в изолятор при Белом доме, Эрик позвонил по видеотелефону Джонасу Акерману.

— Значит ты знаешь о Кэти, — сказал Джонас Он совсем не выглядел счастливым.

— Я не собираюсь спрашивать тебя, зачем ты это сделал, — сказал Эрик. — Я звоню, чтобы…

— Сделал что? — лицо Джонаса исказилось. — Она сказала тебе, что это я втянул ее в это дело, верно? Это ложь, Эрик. Зачем бы я это сделал? Подумай сам.

— Не будем обсуждать это сейчас. Меня интересует, прежде всего, знает ли Вирджил что-нибудь о Джи-Джи 180.

— Да, но не больше, чем я. Мы не…

— Дай мне поговорить с Вирджилом.

Неохотно Джонас Акерман переключил разговор на кабинет Вирджила. Через мгновение Эрик оказался перед лицом старика, с простодушной развязностью смотрящего на него в упор.

— Эрик, я читал в газетах — ты уже успел один раз спасти его жизнь. Я знал, что ты справишься. Если ты будешь проделывать это каждый день… — Вирджил с восторгом хихикнул.

— Кэти стала наркоманкой от употребления Джи Джи 180. Мне нужна помощь; мне необходимо вытащить ее.

— Приятное выражение сошло с лица Вирджила, — Это ужасно. Но что я могу сделать, Эрик? Я конечно, был бы рад помочь. Мы все здесь любим Кэти. Ты врач, Эрик; тебе следует знать, что можно сделать.

— Скажите мне, с кем можно связаться у Хазельтина. Где делают Джи-Джи 180? — прервал Эрик его бормотание.

— Ах, да. “Хазельтин Корпорейшн”, Детройт. Давай посмотрим… с кем тебе поговорить. Возможно, с самим Бертом Хазельтином. Минуту, Джонас у меня в кабинете. Он что-то хочет сказать.

На экране появилось изображение Джонаса.

— Я не успел тебе сказать, Эрик. Как только я узнал, в каком положении оказалась Кэти, я сразу связался с “Хазельтин Корпорейшн”. Они уже послали своего человека. Он на пути в Чиенну; я рассчитал, что Кэти объявится там, когда она, исчезла. Держи Вирджила и меня в курсе. Удачи тебе. — Он исчез, заметно приободренный тем, что смог внести свой вклад.

Поблагодарив Вирджила, Эрик повесил трубку. Он встал и тотчас отправился в приемную Белого дома посмотреть, не появился ли еще представитель “Хазельтин Корпорейшн”.

— О, да, доктор Свитсент, — сказала девушка, сверившись с записями в своем блокноте. — Два человека только что прибыли; вас даже вызывали по селекторной связи из кафетерия. — Она прочитала фамилии. — Мистер Берт Хазельтин и женщина, мисс Бахис… Я пытаюсь разобрать ее почерк, да, кажется так. Их послали наверх, в вашу квартиру. Когда он добрался до квартиры, то обнаружил, что входная дверь приоткрыта; в его маленькой гостиной сидели двое незнакомцев, хорошо одетый господин среднего возраста в длинном пальто и блондинка, далеко за тридцать; она носила очки, которые вали ей солидный и компетентный вид.

— Мистер Хазельтин? — спросил Эрик, входя в комнату и протягивая руку. Оба гостя встали.

— Здравствуйте, доктор Свитсент. — Хазелтин пожал протянутую ему руку. — Это Хильда Бахис; она представляет отдел контроля за распространением наркотиков при ООН. Их пришлось проинформировать о происшедшем с вашей женой доктор, в соответствии с законом. Однако…

Мисс Бахис решительно произнесла:

— Мы вовсе не заинтересованы в аресте или наказании вашей жены, доктор; мы хотим ей помочь так же, как и вы. Мы уже договорились встретиться и с ней, но подумали, что лучше сначала поговори с вами, а затем спуститься к ней.

— Насколько велики запасы наркотика, которые ваша жена имеет при себе? — произнес мистер Хазельтин.

— У нее ничего нет, — сказал Эрик.

— Тогда позвольте мне вам объяснить, — сказал Хазельтин, — разницу между привыканием и наркоманией. При наркомании…

— Я врач, — напомнил ему Эрик. — Вам ни к чему рассказывать все это мне. — Он уселся, все еще ощущая последствия своего знакомства с наркотиком; голова продолжала болеть, и было больно дышать.]

— Тогда вы понимаете, что наркотик включился в ее обмен веществ и теперь организм требует под. держания этого состояния. Если лишить ее наркоти-ка, она умрет в течение… — Хазельтин подсчитывая про себя, — Какую дозу она приняла?

— Две или три капсулы.

— В отсутствие наркотика смерть, вероятно, наступит в течение двадцати четырех часов.

А с ним?

Она проживет примерно четыре месяца. За это темя мы, возможно, получим противоядие; не думайте, что мы над этим не работаем. Мы пробовали даже трансплантацию искусственной печени…

— Значит ей необходимо иметь этот наркотик, — скаазал Эрик и подумал о себе, о своем собственном положении. — Предположим, что она приняла наркотик только один раз. Значит ли,… Доктор, — прервал его Хазельтин, — неужели вы не понимаете? Джи-Джи 180 не предназначался для использования людьми — это орудие убийства. Он предназначен для превращения человека в наркомана после первого же употребления; он рассчитан на то, чтобы нанести возможно больший ущерб нервной системе и мозгу. Он не имеет ни вкуса, ни запаха; вы не сможете определить, когда его подложат вам в пищу или в воду. С самого начала мы столкнулись с проблемой, как уберечь наше собственное население от случайного использования этого наркотика; мы ждали, пока не будет изобретено противоядие, и только после этого намеревались применить его против нашего врага. Но… — он посмотрел Эрику в глаза, — ваша жена стала наркоманкой вовсе не в результате несчастного случая. Это было проделано умышленно. Мы знаем, кто дал ей наркотик. — Он взглянул на мисс Бахис.

— Ваша жена не могла получить наркотик в ТМК, — сказала мисс Бахис, — потому что ни единого миллиграмма этого вещества не отправлялось “Хазельтин Корпорейшн” своей головной фирме.

— Наши союзники… — произнес Берт Хазельтин. — Все дело в дополнительном протоколе к Договору о Мире; мы обязаны поставлять им образцы всех новых видов вооружения, производимых на Земле. ООН вынудила меня послать корабль с некоторым количеством Джи-Джи 180 на Лилистар. — По его лицу пробежала тень давнишней застарелой обиды.

— Партия Джи-Джи 180, — продолжила Мисс Бахис, — была из соображений безопасности отправлена на Лилистар в пяти контейнерах пятью различми кораблями. Четыре из них достигли Лилиистар. Пятый — нет; риги уничтожили его с помощью автоматической мины. Начиная с этого времени, наша разведка, действующая на территории Имлерии, постоянно доносит до нас сведения, что агенты Лилистар переправляют наркотик на Землю для использования против наших же людей.

— Эрик кивнул.

— Великолепно, она получила наркотик не в ТМК. Но какое это имеет значение?

— Это значит, — сказала мисс Бахис, — что ваша жена получила предложение от агентов разведки Лилистар и не может поэтому находиться здесь, в Чиенне; мы уже говорили с представителями Секретной службы. Ее необходимо перевести в Тиуану или в Сан-Диего. Другой возможности нет. Она конечно будет все отрицать, но совершенно очевидно, что она получила свой запас наркотиков в обмен на работу в качестве агента Лилистар. Возможно, поэтому она и последовала сюда за вами.

— Но если, — сказал Эрик, — вы лишите ее возможности получать наркотик…

— Это не входит в наши намерения, — сказал Хазельтин. — Как раз напротив; наиболее конструктивный метод прекратить ее связь с агентами Лилистар заключается в снабжении ее из наших запасов. Такова наша политика в подобных случаях… и ваша жена не первая; мы уже встречались с подобными случаями, и поверьте моему слову, мы знаем, что делать. Наш выбор ограничивается весьма скудным набором возможностей. Первая — она нуждается в наркотике только как в средстве поддержания жизни и уже одно это делает необходимым обеспечивать потребность в нем. Но существует и другая, и вам следует об этом знать. Космический корабль, который был послан к Лилистар, но подорвался на мине… у имеем основания подозревать, что риги имели возможность спасти остатки корабля. Они получили мизерное, но вполне реальное количество Джи-Джи 180, — Он остановился. — Они тоже работают над противоядием. В комнате наступило молчание.

— У нас на Земле нет лекарства, — продолжал Хазельтин. — Лилистарцы, безусловно, даже не пытаются его разработать, что бы они не наобещали шей жене. Они просто примериваются, как лучше использовать имеющееся в их распоряжении количество наркотика против нас или наших врагов. Так обстоят дела. Но риги уже могли получить лекарство, было бы несправедливо и аморально утаивать это от вас. Я не предлагаю, чтобы вы вступили в контакт с нашим врагом; я не предлагаю ничего — я просто стараюсь быть с вами честным. За четыре месяца мы можем получить это противоядие, а можем и не получить; у нас нет возможности заглянуть в будущее.

— Наркотик, — произнес Эрик, — может иногда предоставить эту возможность.

— Хазельтин и мисс Бахис обменялись взглядами.

— Верно, — сказал, кивнув Хазельтин. — Это особо секретная информация, о чем вы, конечно, знаете. Я полагаю, вы узнали это от вашей жены. Она двигается под воздействием наркотика именно в этом направлении? Это достаточно редкое исключение; возврат в прошлое, по видимому, является правилом. Эрик настороженно ответил:

— Мы говорили об этом с Кэти.

— Хорошо, — сказал Хазельтин, — это возможность, по крайней мере, теоретическая. Отправитъся в будущее, получить лекарство — возможно даже не само лекарство, а его формулу, запомнить ее и предоставить нашим химикам. И дело в шляпе. Кажется слишком простым, не правда ли? Действие наркотика включает в себя воспроизводство вещества, являющегося источником нового, неизвестного соединения, которое участвует в обмене веществ вместо Джи-Джи 180… Первое возражение, которое приходит голову, заключается в том, что противоядие в принципе невозможно, при этом путешествие в будущее совершенно бесполезно. Ведь до сих пор не найдено надежного средства даже от опиумной наркомании героин все еще остается запрещенным и очень опасным, почти как столетие назад. Но мне приходит s голову и более серьезное возражение. Лично я — а я руководил всеми стадиями испытаний Джи-Джи 180 — не могу избавиться от ощущения, что время в которое попадает человек под воздействием наркотика, просто галлюцинация. Я не верю, что это настоящее прошлое или настоящее будущее.

— Тогда что же это?

— То, к чему мы в “Хазельтин Корпорейшн” стремились с самого начала; мы утверждаем, что Джи-Джи 180 является галлюкогенным наркотиком и ничем больше. Просто то, насколько галлюцинация отчетлива, не может быть критерием; большинство галлюцинаций кажутся реальными вне зависимости и причины, их вызвавшей, будь то наркотик, шизофрения, травма головы или стимуляция определенны областей мозга. Вы, доктор, должны это знать; галлюцинирующий человек никогда не думает, что он видит, скажем, лимонное дерево — он его действительно видит. Для него это реальное ощущение, такое же реальное, как для нас присутствие в этой комнате, Ни один из тех, кто отправлялся в прошлое под воздействием Джи-Джи 180, не принес оттуда никакого вещественного свидетельства; никто из них не пропал или… Мисс Бахис прервала его:

— Я с вами не согласна, мистер Хазельтин, Я беседовала со многими из тех, кто находился под воздействием Джи-Джи 180, и они рассказывали такие детали, которые, я совершенно убеждена, они не могли узнать иначе, как побывав в прошлом. Я не могу лето доказать, но я в этом уверена. Извините за то, что я вас перебила.

— Дремлющие воспоминания, — раздраженно сказал Хазельтин, — или, Господи помилуй, прошлые жизни; возможно, существует переселение душ.

— Если Джи-Джи 180 действительно дает реальную возможность путешествовать во времени, — сказал Эрик, — он не может быть хорошим оружием против ригов. Это может дать им больше, чем они потеряют. Поэтому вам просто необходимо верить, что это просто галлюцинации, мистер Хазельтин. Пока вы не расстались с планами продать свое оружие правительству.

— Типичный пример аргумента “ad hominem”, — сказал Хазельтин — Нападай не на доводы, а на мотивы, вы меня удивили, доктор, — Он выглядел расстроенным. — Но, возможно, вы и правы. Как я могу знать? Я никогда не пробовал его, и мы перестали испытывать его сразу же, как только обнаружили его опасные свойства; нам разрешено экспериментировать только на животных. У нас есть еще те, кто первый испытывал наркотик да такие, как ваша жена, И… — он заколебался, затем пожал плечам и продолжил: — И конечно, мы давали его ригам в наших лагерях для военнопленный, иначе невозможно устатановить, какое действие он оказывает на них.

— Как они реагировали на это? -

— Примерно, как и наши люди. Наркомания, неврологические расстройства, галлюцинации — настолько сильные, что делают их безразличными к их реальному положехию. — Он добавил, обращаясь наполовину к сашому себе — Такие вещи проходится делать в военное время. А они говорят о нацистах.

— Мы должны победить, мистер Хазелтин, — добавила мисс Бахис.

— Конечно, — устало ответил Хазелтин, — вы совершенно правы, мисс Бахис, как бесконечно вы правы! — Он уставился в пол ничего не видящим взглядом.

— Дайте мистеру Свитсенту запас наркотика — сказала мисс Бахис.

Кивнув, Хазельтин залез в карман пиджака.

— Вот он, — Он извлек плоскую металлическую коробочку. — Джи Джи 180. Официально мы не можем дать его вашей жене, мы не имеем права снабжать наркоманов. Так что берите, а что вы с ним будете делать — это ваше дело. В любом случае этого ей хватит на всю оставшуюся жизнь. — Он не смотрел Эрику в глаза, он не отводил взгляда от пола.

Принимая коробочку, Эрик сказал:

— Похоже, вы не очень рады изобретению своей компании.

— Рад? — откликнулся Хазельтин. — Да, конечно, разве вы не видите? Вы знаете, как это ни странно, самое худшее было наблюдать за военнопленными порции наркотика. Они просто складывались, обмякали; для них не наступало облегчения. Они жили этим наркотиком, лишь только попробовав егo. Они радовались ему; галлюцинации были для них, как бы это выразиться? — развлечением… нет, не развлечением. Это захватывало их целиком. Я не дою, что это было, но они выглядели так, как будто заглядывали в бесконечность. Но это как раз то, что на медицинском языке называется…

— Жизнь коротка, — сказал Эрик.

— И подла, — добавил Хазельтин, как бы машинально, — Я не могу быть фаталистом, доктор. Может быть, вы удачливы или хитры, что-нибудь в этом роде.

— Нет, — ответил Эрик. — Едва ли. Быть все время подавленным нежелательно; фатализм — это не талант, а затяжная болезнь. Как скоро после приема Джи-Джи 180 начинается ломка? Другими словами, необходимо…

— Вы можете делать перерыв между приемом от двенадцати до двадцати четырех часов, — сказала мисс Бахис. Затем наступает коллапс механизма обмена веществ. Это — неприятно. Мягко говоря.

Хазельтин хрипло произнес:

— Неприятно — Боже милостивый, будьте реалистом, это невыносимо. Это смертельная агония, в буквальном смысле, И человек знает об этом. Чувствует, не будучи способным определить, что это такое. Немногие из нас переживали смертельную агонию.

— Джино Молинари, — сказал Эрик. — Он переживал. Но он уникален. — Пряча металлическую коробку в карман, он думал: “Итак, у меня есть не более двадцати четырех часов до того момента, когда я буду вынужден принять вторую порцию наркотика. Но это может произойти и сегодня вечером.

— Значит у ригов может быть противоядие. Не следует ли мне обратиться к ним для спасения своей жизни? Жизни Кэти? — Он не мог решить, “Возможно, — думал он, — я пойму это после первого знакомства с явлением ломки. А если не тоща то когда обнаружу первые признаки распада нервной системы”.

Он до сих пор не переставал изумляться, как его жена, вот так просто, взяла и отравила его. Какую же ненависть она должна к нему испытывать! Какое презрение к жизни. Но разве он не чувствует то самое? Он вспомнил свою первую беседу с Джино Молинари; его чувства тогда проявились предельно ясно. Они не отличались от чувств Кэти. В этом было одно из последствий войны — жизнь отдельное человека потеряла ценность. Так что он может видеть во всем войну. Это было бы для него легче. Но он знал, что война здесь не причем.