Попов

— Что ж мы сидим...

И в это время сидевший неподалеку от него Макаенок подхватил:

— Ждем обеда, Петр Миронович!

Все знали, что к обеду будет вино. Намек поняли и приняли... Все громко расхохотались.

За ужином произнес речь Аксенов. Он вспомнил, как завидовал когда-то украинцам — у них и Донбасс, и Криворожье, и Днепрогэс, а в Белоруссии ничего. Одна Белгрэс, да и та, что это за станция! А теперь? Теперь республика стала одной из самых промышленно развитых в стране.

А после ужина опять разбрелись кто куда. Одни вели умные разговоры, другие травили анекдоты. Возле домика № 15 «давал жизни» Максим Танк. Анекдот за анекдотом, и все соленые — не для женского уха... Все, кто был около него, покатывались со смеху.

В разгар веселого настроения Максим Танк вдруг повернулся и ушел куда- то, возможно, к себе на дачу. А мы побрели вдоль асфальта — просто так, прогуляться перед сном. Глядим, в том месте, где стоянка автомашин, собралась толпа — человек, наверное, двадцать... В середине круга — Машеров. Высокий, в черном костюме, белой рубашке и черном галстуке, он походил на монумент. Он говорил... Говорил увлеченно, даже запальчиво, и тыкал пальцем в сторону Василя Быкова. Быков стоял, как всегда, хмурый и молчал.

Речь шла о том, что надо, прямо-таки необходимо создать многосерийный телевизионный фильм, посвященный партизанам Ушатчины. Идея эта родилась лет семь назад, но дело пока что так и не сдвинулось с места.

— Пусть Анатоль Велюгин возьмется, он мастер! — подал кто-то голос.

— Я уже делаю по заказу Центрального телевидения два фильма. Один про Белоруссию, другой про Украину, вместе с украинцами, — сдержанно буркнул Велюгин.

Заговорили о трудностях, связанных с созданием такого фильма. Машеров уточнил, что это должен быть именно художественный фильм, но построенный на документальном материале. Фильм о подвиге народа в войне.

Одни были за, другие против... Дискуссия продолжалась. Когда стали расходиться, было уже далеко за полночь. Всем было ясно, что создать многосерийный художественный фильм не удастся.

Вернувшись в дом № 15, я лег спать. Слышно было, как за стеной переговариваются Иван Мележ и Алексей Русецкий. Мележ рассказывал о поездке по местам, связанным с Черняховским, о том, что продолжает переделывать роман «Минское направление»... Русецкий интересовался какими-то деталями, но какими, я не понял, — меня клонило в сон...

На другой день было воскресенье. Проснулись все рано. Когда я встал и вышел, Петрусь Бровка уже прогуливался по поляне. Василь Витка шел умываться. С ним был и Павел Ковалев, недавний главный редактор журнала «Полымя», а ныне просто персональный пенсионер республиканского значения. Тихо было только в доме № 16, где поместились Андрей Макаенок и Иван Шамякин. Вчера Шамякин страшно устал и вдобавок промерз. Вечером стоит на асфальте с измученным лицом, переминается с ноги на ногу.

— Вид у вас неважный, Иван Петрович, — говорю.

— Устал. И замерз. Не захватил плащ, думал, тепло будет, а тут...

— И шли бы себе спать!

— Неудобно как-то, — и кивает в сторону Машерова.

Пошли на Нарочь. Постояли на берегу, рассказывая анекдоты. Здесь были Павел Ковалев, Василь Витка, Алесь Божко. Потом подошли критики — Дмитрий Бугаев и Виктор Коваленко. Критики держались тихо и как-то обособленно.

Дальше все пошло по распорядку. Завтрак. После завтрака потолкались на берегу Нарочи. Потом сели в автобусы и поехали на теплоход. Потом прогулка на теплоходе и фотографирование возле памятника воинам и партизанам.

Потом — обед — уже с вином, — а после обеда опять сели в автобусы и поехали в Минск. Жизнь изучили, чего еще надо!

На границе с Вилейским районом (возвращались через Вилейку) остановились. Здесь нас уже поджидали участники художественной самодеятельности. Несколько песен — «развiтальных», — каждому из нас вручили памятные подарки — значок «Нарочь» и альбом «Нарочь»... Рукопожатия, взаимные благодарности и — снова в путь. По сторонам замелькали те же поля, леса, деревеньки. Только заборы уже не были подрезаны и побелены, и на улицах не стояли приодетые детишки, женщины и мужчины. Очевидно, в этих местах не проводилось недели, тем более месячника по благоустройству...

Если говорить об устроителях этой поездки-семинара, как ее называли в тостах, то наиболее благоприятное впечатление произвели А. Н. Аксенов и А. Т. Кузьмин. Первый отличается живым умом, живой речью и какой-то раскованностью в общении с людьми. Кажется, он чувствует себя прежде всего человеком, а потом уже секретарем, и в этом все дело.

Кузьмин все время был молчалив, сдержан. В воскресенье после завтрака подошел ко мне, взял под руку:

— Пройдемся!

Я ожидал, что разговор пойдет если не о литературе, то, по крайней мере, о журнале. Ничего подобного! Он стал вспоминать, как отдыхал здесь, на Нарочи, вот на этой поляне, дикарем. Поставил палатку и жил, ловя рыбу. В то время здесь жил какой-то местный рыбак, знавший места, где клюет. Он, то есть Кузьмин, все просил того рыбака поделиться секретами, споил цистерну водки, — черта с два. Выйдет на берег, разведет руками, показывая на горизонт:

— Во-он там! — и дело с концом.

Двойственное впечатление оставляет Машеров. С одной стороны, рост, осанка, голос. А с другой — некая заданность, граничащая с театральностью. Слова, которые он произносит, похожи на гальки, побывавшие в тысячах и тысячах руках: они круглы, гладки и... неинтересны. Слушаешь — все правильно, все так и надо, а — не задевает и не трогает.

Отталкивает и налет барства. М. М. Джагаров во время войны был боевым партизаном, чуть ли не начальником штаба бригады. Казалось бы, с ним-то Машеров и другие должны быть на дружеской ноге. Свой же брат, партизан...

Так нет, Джагаров буквально немеет и цепенеет при виде начальства. Во время обеда или завтрака ходит вдоль стола на цыпочках и со страхом посматривает на тарелки Машерова и Аксенова. Особенно Машерова. И обедает не вместе со всеми, а в сторонке, за отдельным столиком, судя по всему, предназначенным для обслуживающего персонала.

Впрочем, в «обслуживающий» попал и председатель райисполкома. Под конец, во время обеда, Машеров поднял его и давай отчитывать. Мол, так дело не пойдет... Мол, ты такой-сякой, эгоист и прочее... О чем шла речь, мы не поняли. Но всем стало неловко. Позже, когда прощались на границе с Вилейским районом, этому председателю все особенно сочувственно жали руку.

27 июня 1972 г.

Вышел шестой номер «Немана». В нем — великолепные стихи Светланы Евсеевой, стихи человека, который много пережил, передумал, на деле познал, почем фунт лиха, и все же сохранил и веру в жизнь, и желание жить.

Забыв о том, что есть предел,

Что где-то все кончали,

Что общество спокойных стрел

Там ждет ее в колчане...

Так устремленна и остра!

Не скучно ей... Напротив!

Я одинока, как стрела,

Когда она в полете.

6 июля 1972 г.

Вчера встречали Фиделя Кастро. Впечатление было такое, будто весь Минск высыпал на проспект. Толпы, толпы... Многие с флажками. Где-то около часа дня мы, неманцы, тоже вышли на крыльцо редакции. Смотрели на публику, которая рекой текла по тротуару, говорили о Фиделе, о притягательной силе его личности.

И вдруг возгласы:

— Едут! Едут!

В самом деле — со стороны площади Победы двигалась вереница машин: впереди три желто-синих «ГАИ», следом — открытая машина, в которой стояли Фидель Кастро, Машеров, еще кто-то... Нас как ветром сдуло на тротуар — хотелось поближе посмотреть на человека, который стал одной из самых ярких фигур нашего столетия.

Высокий, немного неловкий, широкоплечий, чувствуется — очень простой. Стоял, поглядывая то направо, то налево, и помахивал правой рукой. Публика тоже махала. Молча... Только где-то на другой стороне вдруг раздался одинокий выкрик: «Viva!»— и все.

Сегодня есть сообщение, что Фидель Кастро вернулся в Гавану. Может статься, что в Минск он больше не заглянет. А Минска без него уже и не представишь. Пролетел — как метеор, — оставив в душах людских какой-то след.

Так, наверное, бывает всякий раз, когда судьба (или случай) сталкивают нас, хоть ненадолго, лицом к лицу с настоящим человеком.

22 июля 1972 г.

На перекрестке стояла машина, нагруженная лесом. Рядом топтались, а вернее сказать, не топтались, а перебегали с места на место, что-то выкрикивая, четверо мужчин. Разобрать можно было лишь одно слово — лоси. Мы подошли. Поляна была довольно широкая и светлая — на ней частенько играли детсадовские ребятишки... Слева — подросший сосонник, справа — саженцы поменьше, — они еще огорожены колючей проволокой. Почти на самой

дороге — высокий, развесистый, возможно, двухсотлетний дуб. Впереди, шагах в сорока, действительно паслись лоси. Самец-рогач довольно внушительных размеров и стройная, тонконогая, какая-то вся поджарая самка. На машину (мотор продолжал тарахтеть) и на людей они не обращали никакого внимания.

— Идут, идут! Смотрите, идут! Сюда идут! — наперебой выкрикивали мужчины. В их словах слышались и восхищение лесными великанами, и опасение, как бы эти великаны не кинулись на людей.

Мы с Валентиной прошли немного вперед и стали на открытом месте. Дуб, правда, был рядом, шагах в пяти от нас, и я подумал, что в случае чего можно укрыться за этим дубом.

Однако лоси не проявляли агрессивных намерений. Они медленно брели и брели вдоль опушки, обкусывая на соснах молодые побеги, изредка останавливались, как-то мельком, равнодушно взглядывали на людей, снова начинали кормиться.

Вот они совсем вышли на поляну. Мужчины взобрались на уложенные в кузове бревна, и машина покатила дальше. Мы остались, так сказать, пара на пару: лось с лосихой и мужчина с женщиной. Не только могучие, но и красивые животные! Я впервые видел их на свободе так близко. Двадцать шагов, пятнадцать… Хорошо различаешь рога — лопаты — и толстые губы, и «серьгу» у самца, и светло-коричневую шерсть, слышишь ровное, спокойное, полное достоинства дыхание.

— В эту пору они не опасны, вот в октябре-ноябре, когда у них начинается гон, другое дело! Тогда им не попадайся! — говорю я, а сам не свожу глаз с лосей.

Вот они подошли совсем близко, шагов на десять… Остановились и стоят, смотрят на нас, мы — на них. Посторонний мог бы, наверное, подумать, что мы играем в старинную игру: кто кого переглядит. Но «игра» продолжается недолго — минуту, ну от силы две… Рогач делает еще шаг, и наши нервы не выдерживают — мы пятимся, пятимся, а потом и совсем уходим.

Перед тем как свернуть направо, в сторону Московского шоссе, я оглядываюсь в последний раз. Лоси стояли посредине поляны — неподвижные, как неживые, — и с сожалением смотрели нам вслед. «Ах, какие люди, как они недоверчивы!» — казалось, думали они в недоумении.

27 июля 1972 г.

Заглянул один ученый, — кажется, Манин, кандидат и прочее. Он печатался у нас в «Немане».

Разговорились о том, что материальная сторона в жизни людей берет верх над идейной, то есть духовной.

— Почему это происходит? — я пожал плечами. — Ведь идеология-то наша еще молодая!

— Ну, пятьдесят лет — это уже не молодость, даже для идеологии, — заметил кандидат. — А во-вторых, и всякие влияния сказываются — на всех, сверху донизу. Все хотят иметь дачи, машины... не знаю, что еще... А завел человек дачу, машину — у него и интересы появляются дачные. И все, что раньше было на первом плане — революция, коммунизм, — отодвигается куда-то в сторону. Для него, для этого человека, куда важнее какого-то абстрактного коммунизма конкретные доски для ограды, удобрения для огорода... наконец, колесо для машины...

* * *

Был академик Н. П. Еругин. Принес книгу «Будущее науки» (выпуск пятый), сделал дарственную надпись.

* * *

Андрей Макаенок — после того, как я передал ему суть разговора с Маниным, кандидатом:

— Не знаю, не знаю... — он вперил взгляд куда-то в угол. — Вот я сейчас говорю не для тебя — для себя, чтобы уяснить прежде всего для себя, — думал ли я, когда писал «Трибунал», о материальных благах? Нет! Честное слово, нет! Я говорю это не для тебя — для себя, значит, я не лгу. Да мне и лгать нечего... Нет и еще раз нет! Не думал! Материальные блага пришли потом, сами по себе... Понимая, что они принадлежат мне по праву, я взял их и стал пользоваться ими.

Но к разговору с Маниным это, кажется, не имеет прямого отношения.

31 марта 1973 г.

Мысли некстати...

Андрей Вознесенский сложен, усложнен, зачастую впадает в безудержный формализм, в котором тонут мысли и чувства.

Другое дело Евг. Евтушенко. Он предельно прост и общедоступен, и этим — отчасти — объясняется его популярность. Эти общедоступность, желание быть общедоступным приводят иногда к тому, что Евтушенко перестает

верить себе и начинает разжевывать то, что и так ясно. Отсюда — многословие и вялость стиха.

* * *

Чингиз Айтматов, наверное, принадлежит в первую очередь киргизской литературе, как Василь Быков — белорусской. Но без того и другого уже невозможно представить и русской литературы. Как и в старые времена, русская литература делается сейчас руками писателей многих национальностей. Разница лишь в том, что раньше, начиная писать по-русски, писатель чаще всего старался быть русским и становился русским. Сейчас же, пиша по-русски (или переводя себя на русский, что практически все равно) писатель остается национальным и тем самым как бы вносит в море русской литературы струю своей национальности.

29 апреля 1973 г.

Мне пятьдесят пять. И много и мало — это как смотреть.

В этот день (в страстную субботу) было партийное собрание. Доклад делал А. Т. Кузьмин, секретарь ЦК КПБ по пропаганде. Я сидел в президиуме рядом с Иваном Мележем, Максимом Танком и Иваном Шамякиным, а потом и выступал, — и думал о том, что все это суета сует. Захотелось — как-то пронзительно захотелось — туда, в Прыганку, в дола и лога, в сосновый бор... Видно, и правда, старость — это одиночество, а одинокий человек больше живет прошлым. Именно там, позади, мелькают мгновенья, которые сейчас, спустя годы и годы, представляются счастливыми.

28 мая 1973 г.

Вчера в «Правде» Евг. Евтушенко — едва ли не впервые! — назван большим поэтом. Признание знаменательное. Однако оно наводит и на грустные размышления. Талантливые люди у нас сперва подвергаются всякого рода гонениям, а потом уже получают признание. Разве не такова судьба не только Евг. Евтушенко, но и Василя Быкова? А если заглянуть подальше, то и Мих. Булгакова? О «шипах» при жизни и «розах» после смерти хорошо сказано в Аленкиной пьесе «Дом на берегу моря», которую мы сегодня сдаем в набор.

6 июня 1973 г.

Опять семинар. Писатели, художники и композиторы побывали в Институте физики Академии наук БССР и в объединении «Планар» — так, кажется, оно называется...

Впечатление огромное. Будто попадаешь в совершенно иной, фантастический мир. Все просто и сложно, знакомо и незнакомо... Лазеры, мельчайшие по размерам электронные приборы... Когда читаешь о них — одно, а когда видишь и осязаешь, — совсем другое.

И вот что бросилось в глаза. Когда говорят специалисты, ну, скажем, директор института физики Б. И. Степанов или генеральный директор объединения «Планар» И. М. Глазков, все хорошо. Ты чувствуешь, что эти люди стоят с веком наравне, они отлично знают то, о чем говорят, и речь их кажется хотя и далеко не простой, но вполне естественной и убедительной. Но вот слово берет партийный работник, в данном случае — П. М. Машеров, и получается чепуха. Набор каких- то пустых слов.

Машеров сначала перебивал Глазкова репликами. Потом поднялся и проговорил минут пять-десять. И вся его речь представляла собой примитивную вязь, сотканную из пяти-шести, в сущности, одинаковых фраз. Я записал их, эти

фразы, в том порядке, в каком они произносились:

— Мыслить на уровне новых категорий... Мыслить новыми категориями... Работать на началах новых категорий... Минский автозавод я не отнесу к числу тех, кто мыслит новыми категориями... Там, где должны действовать

факторы объективного влияния... Работать на уровне большого напряжения моральных и умственных сил... Область действия факторов объективного порядка...

И все слова, слова, слова.

Он высок, строен, красив. Когда выходил, чтобы сказать что-то, то скрещивал на груди руки и слегка вскидывал голову. Нy точь-в-точь Наполеон Первый!

...Не знаю, как остальным, а мне почему-то было очень грустно.

14 июня 1973 г.

Вот уж поистине — нет добра без худа, как и худа без добра.

...Приходит к Макаенку директор литературного архива. Муж умер, сына надо женить — купи то, другое, третье, — а денег нет. «Дай, Андрей Егорович, взаймы рублей пятьсот-шестьсот...» Отказал — обидел.

Несколько дней спустя является Владимир Короткевич. И — та же песня: собрался с женой за границу, а грошей нема, — одолжи восемьсот-девятьсот рублей... И Короткевичу отказал, и в его лице нажил врага. А сколько таких случаев! На Макаенка многие смотрят, как на денежный мешок, и многие (из этих многих) не прочь запустить в него руку. Но — увы! — Макаенок тоже не промах!

9 декабря 1973 г.

О господи, опять беда на нашу голову! Главлит снял повесть Петра Мильто из первого номера лишь по той причине, что в ней показаны действия нашей армейской разведки на Халхин-Голе и в Маньчжурии.

Разговор по телефону проходил в таком духе: