Попов

— Значит, Марина Константиновна, повесть снимается?

— Нет, что вы! Редакции надо только взять разрешение...

У кого? Какое? Ведь это повесть! Все в ней вымышлено — и герои, и описываемые события.

Все равно. Надо взять разрешение в управлении разведки Генерального штаба. Мол, сведения, сообщаемые автором, не являются секретными. Или что- нибудь в этом роде.

Но ведь улита едет, когда-то будет. Пока в Генеральном штабе читают, пока заключают... Пройдет месяца три, а то и все полгода... Выходит, надо снимать.

— Повторяю еще раз: мы не снимаем! Мы только требуем разрешения Генерального штаба. Вы как хотите, в конце концов, это дело редакций. А мы не снимаем! И вообще... Учтите на будущее, что все, что касается армейской разведки, должно проходить через разведуправление.

— Спасибо. Учтем. — Кладу трубку.

И вот как будто неплохо сбитый первый номер летит в тартарары. Вместо повести «На сопках Маньчжурии» даем повесть «Ужин в Лозовахе». Но первая хоть читается (по художественному уровню они примерно одинаковые), вторая же так и дышит скукой. Усилия редакции «заманить» читателя, дать ему с первого номера что-то интересное, читабельное разбились о железобетонную стену Главлита. А ведь это только цветочки. Впереди у нас записки Эдика Свистуна. Мама родная, что-то будет!

19 декабря 1973 г.

Когда-то на этом месте были огороды, поля, сады и, может быть, перелески. Потом город разросся и подмял все это под себя. О прошлом напоминают лишь уцелевшие кое-где вековые липы, купы яблоневых и других фруктовых

деревьев.

Но жаворонки, должно быть, по привычке, прилетают по-прежнему сюда, на это место. Летом на пустыре, который со временем превратится в асфальт или площадь с чьим-нибудь монументом, они порхали стайками, взвивались в небо и оттуда рассыпали свои нехитрые трели. Слушая их, легко было представить себя где-нибудь вдали от города.

Сейчас зима. Декабрь. Морозы доходили до двадцати градусов. Это вам не шуточки! А жаворонки не улетели. Во всяком случае, не все улетели. Идешь на работу или с работы, глядишь, то тут, то там вспархивают пара, другая, третья. Держатся ближе к тропинкам, копаются в мусоре, наверное, ищут корм. Подпускают совсем близко. Только когда подойдешь шага на три-четыре, вспархивают и перелетают на новое место.

Как-то я взял в карман горстку пшена. Завидев жаворонков, рассыпал пшено и ушел. Оглянулся. Жаворонки хотя и не сразу, однако же вернулись и стали клевать. Может быть, они и остались-то зимовать здесь, в городе, среди девяти- и двенадцатиэтажных зданий, потому что прониклись доверием к людям? Мол, не обидят, прокормят, с ними — большими и сильными — нам никакие холода не страшны... Или почуяли, что зима будет теплая? Кто знает!

27 декабря 1973 г.

Заказ на первый номер за 1974 г. составил 118 500. Невиданная цифра! «Неман» стал вровень с некоторыми московскими журналами. Во всяком случае, в этом году «Дружба народов» и «Наш современник» выходили куда меньшим тиражом.

Но, как обычно бывает, возникли затруднения с бумагой. М. И. Делец, председатель комитета, вознегодовал. Еще бы — непредвиденные хлопоты! Директор издательства В. Ф. Терещенко тоже схватился за голову. Макаенок в ЦК,

к А. Т. Кузьмину. Тот обещал помочь. Посмотрим, что выйдет, на какой тираж наскребут бумаги. Рассчитываем на сто — сто десять тысяч.

Популярность журнала растет, а работать становится труднее. Впрочем, наверное, в этом есть своя закономерность. Особенно тяжело с Главлитом. Повесть Петра Мильто «На сопках Маньчжурии» пробили, точнее сказать, отстояли. Оказалось, визы Генерального штаба и не требуется, все можно решить на месте, было бы желание. Теперь боимся за записки Эдика Свистуна. А вдруг не поймут в Главлите, заартачатся, снимут? На всякий случай готовим запасной вариант — набрали и сверстали повесть Валерия Высоцкого «Ужин в Лозовахе» и сегодня сдаем в набор большой кусок румынского детектива «Смерть манекенщицы».

Позавчера Макаенок сказал, что надо закрепить стотысячный тираж и на следующий, 1975 год. Я заметил, что дела у нас складываются неплохо, есть что печатать, и повестей, и романов — всего хватает, лишь бы нам не помешали... И это правда. Повесть Аркадия Савеличева «Воротись до полуночи», роман Эрнеста Ялугина «Острова», рассказы Лидии Вакуловской (из цикла «Черниговские сказания») — одного этого достаточно, чтобы «заманить» читателя и подписчика. Лишь бы нам не помешали.

29 декабря 1973 г.

Кончается год, грядет новый, полный тревог и волнений. Окончательный тираж «Немана» еще не утвержден. Весь вопрос упирается в бумагу.

Экономисты подсчитали, что при тираже 110 000 экз. журнал даст за год 168 тыс. руб. чистой прибыли! Экономим на копейках, а тут тысячи... Есть о чем подумать!

Вчера звонил из Москвы Никифор Пашкевич. Рецензию на книгу Ивана Шамякина приняли, хотят дать в третьем номере. Для меня это все равно — что во втором, что в третьем... Книга не по душе, и рецензия получилась вялая, неинтересная. Вместо того, чтобы сказать правду, я хожу вокруг да около.

Боимся за Эдика Свистуна. Все боимся... Арлен Кашкуревич нарисовал остроумные рисунки. И Кашкуревича будет жалко, если все полетит в тартарары. 2—3 января получим вторую корректуру, значит, числу к десятому наша бесценная Марина Константиновна прочитает и скажет свое веское слово. Вообще-то в повести ничего нет, никакой крамолы. Просто боимся, что Марина Константиновна не поймет. А коли не поймет, то и не пропустит.

Погода стоит мерзкая. Мокрядь, слякоть, даже воздух кажется каким-то водянистым — дышать нечем. Вот вам и зима!

* * *

Только что разговаривал с директором издательства В. Ф. Терещенко по телефону. Он, что называется, обрадовал: первый номер печатаем тиражом 106 000 экз. Остальные 12 тыс. 500 — коту под хвост.

8 января 1974 г.

Вчера позвонил Петр Хорьков и сообщил, что Аленке за пьесу «Просительница» присуждена третья премия на конкурсе.

— Передай от меня самые горячие поздравления, — сказал он.

Я спросил, что собою представляет эта премия. Хорьков ответил, что в данном случае важны не деньги (двести рублей не бог весь какой капитал), а, так сказать, моральный фактор. Я согласился с ним. Да, моральный фактор в данном случае, может быть, важнее двухсот рублей. Зато автор... автор рассудила по- иному. «Как? Только двести рублей? Почему так мало?» Премией Аленка обязана, конечно, Макаенку. Не попадись пьеса ему на глаза, не прочитай и не оцени он пьесу по достоинству, и не видать бы ей даже этих двухсот рублей как своих ушей.

* * *

А сегодня решился вопрос и с Эдиком Свистуном. Опасения в общем оказались напрасными. Наша Марина Константиновна две первых части одобрила без всяких разговоров. Предложила только убрать три строки насчет иностранцев, которым мы привыкли верить.

Что ж, теперь посмотрим, что скажет критика. Во всяком случае, судьба Эдика Свистуна теперь целиком и полностью в руце божией, и мне, автору, ничего не остается, как возвести очи горе и сказать:

— О господи, боже милостливый...

18 января 1974 г.

Макаенка приглашает к себе Полянский, нынешний министр сельского хозяйства. Наверное, хочет дать «социальный заказ»: мол, напиши-ка пьесу о современной деревне.

Перед тем как отправиться в Москву, Макаенок побывал у Машерова и попутно, между прочим, выбил кое-что для «Немана». Ну, во-первых, две штатные единицы: зав. редакцией и фотокорреспондента. Затем — две с половиной

тысячи на рецензирование рукописей. И, наконец, тысячу двести на командировки.

«Неман» стал популярнее, и работать стало труднее. Каждому хочется напечататься в нем! Сегодня предстоит трудный разговор с Александром Адамовичем и Янкой Брылем. Они «толкают» свою «вёску». Мы берем, но только шесть листов: по два в трех номерах. Им это кажется мало. А мы больше дать не можем, потому что материал-то однообразный, да и известный. Он уже вряд ли привлечет читателя.

2 февраля 1974 г.

Полмесяца не брался за дневник. Все некогда было. За это время много воды утекло.

Прочитал повесть Виктора Козько «Здравствуй и прощай». Есть отличные места, особенно там, где он описывает тайгу. Но в общем, когда читаешь, не покидает чувство зажатости. Будто весь мир клином сошелся на крохотном

пятачке и дальше ходу нет.

Аленка закончила пьесу «Под созвездием Гончих Псов». По-моему, это шаг вперед — для нее, для автора, разумеется... И главное, вполне, вполне цензурно, чего не скажешь о «Кругах» и «Художнике». Посмотрим, как примут эту пьесу и здесь, и там...

Макаенок вернулся из Москвы окрыленный. Он все больше проникается мыслью, что наступает время для сатиры и сатириков. Для серьезной сатиры. Что ж, поживем — увидим.

Мой Эдик Свистун выходит в люди. На первых порах он вызывает даже не улыбки, на что я рассчитывал, а скорее удивление и не доумение. Что это, мол, за чудище?! Во всяком случае, такой прием ему оказали в «Вечернем Минске». Сначала попросили, хотели дать в нескольких номерах, а потом вдруг вежливо отказались. Бормотали что-то насчет объема... Но было ясно, что дело не в объеме, просто-напросто Эдик оказался слишком экстравагантным для такой серьезной, добропорядочной газеты, какой является «Вечерний Минск».

10 февраля 1974 г.

Читаю седьмой том Достоевского. Отрывки, наброски, незаконченные фразы, — словом, черновая работа мысли. Но — какой мысли! При чтении возникает почти физическое ощущение, как Достоевский ходил сутулясь или часами просиживал за столом, над чистыми листами бумаги, обдумывая идеи, образы, характеры и, наконец, конструкцию романа в целом. Это, наверное, самая мучительная и увлекательная часть работы.

15 февраля 1974 г.

А «Вечерний Минск» я напрасно хаял. Эдик Свистун понравился, и редакция хочет дать его в нескольких номерах. Правда, в отрывках.

* * *

Вчера была редколлегия. Я докладывал об итогах прошлого года и планах на этот год. Итоги выразились в цифрах достаточно внушительных: начинали мы год тиражом 60 000 экз., а кончаем тиражом без малого 69 000 экз. Доход

планировался 59 000 руб., а фактически составил 73 628 руб. Ну, и планы ничего, дай бог силы выполнить их! Главное — есть проза! Есть, есть! И Виктор Козько, и Аркадий Савеличев, и Эрнест Ялугин — все это серьезно.

16 февраля 1974 г.

Солженицын лишен советского гражданства и выдворен из страны. Говорят, в ФРГ. Из-за скудости нашей информации (всего десять строчек петита) случай с Солженицыным вызывает уйму кривотолков. В интеллигентских кругах брожение, пусть тихое, словесное, но брожение: мол, мы не можем судить, дайте нам почитать этот самый «Архипелаг ГУЛАГ».

13 февраля, до того, как передали сообщение, Макаенку позвонил Матуковский, собкор «Известий»:

— Слушай радио, — говорит, будут передавать сообщение, и ты должен знать, в чем его суть.

— Что за сообщение?

— Оно касается Солженицына.

— А почему я должен знать суть?

— Твоя подпись стоит под одним заявлением... Там много подписей, но в том числе и твоя...

На другой день, перед тем как начать заседание редколлегии, мы с Макаенком сидели у меня в кабинете и толковали о всякой всячине. Когда разговор коснулся Солженицына, я открыл стол и вынул рассказы этого автора, присланные когда-то в «Неман» на предмет опубликования.

— Порвать?

— Нет, зачем же! Пусть лежат! — возразил Макаенок.

А вчера зашел ко мне Олег Фомченко из «Вечернего Минска» и сказал, что нет-нет да и раздаются звонки в редакцию. Некие «доброхоты» выражают свое возмущение. Звонят, разумеется, из автоматов.

— Почему? На каком основании? — И все в этом роде.

Между прочим, Олег Фомченко заходил лишь затем, чтобы сообщить «пренеприятное известие»: редактор «Вечернего Минска» Язылец зарезал-таки Эдика Свистуна. Испугался и зарезал. Бедный Эдик!

16 февраля 1974 г.

Вчера в редакцию пожаловал консул Польской Народной Республики Роман Вацлавский, человек лет под пятьдесят, как мне показалось, который изо всех сил старался выглядеть дипломатом.

Утром Макаенок позвонил мне и попросил купить бутылку коньяку и конфет, что я и сделал, когда шел на работу. За его счет, разумеется, у меня в кармане хоть шаром покати... Мы сидели за столиком, пили, вернее — тянули коньяк, закусывая конфетами, и вели всякие разговоры. Консула интересовало все и... ничего. То он спрашивал, над чем Макаенок работает, какую пьесу пишет, то как бы между прочим напоминал, что в апреле исполняется 30 лет освобождения Польши, тем самым намекая, что надо бы как-то отметить эту дату в журнале. Я сказал, что хорошо знаю Польшу, а когда речь зашла об Елене Гуре (Гиршберге), спросил, как замок Гер. Гауптмана, сохраняется ли. Вацлавский сказал, что да, сохраняется, хотя по всему чувствовалось, что он не в курсе.

Разговор в таком духе продолжался ровно час. Потом консул взял свою рюмку, поднял ее:

— Ну, на «посошок», как у нас говорят!

— У нас тоже говорят на «посошок», — заметил Макаенок.

— Ну, так у вас и у нас... На «посошок»! — И, чокнувшись с нами, выпил, встал и начал одеваться.

Мы проводили его до порога.

За коньяком не могли не вспомнить и о Солженицыне. Макаенок сказал, что там (имеется в виду — на Западе) повозятся с ним год, ну, может быть, немного больше, и все его забудут.

— Да, конечно, — неуверенно мотнул головой консул.

18 февраля 1974 г.

Люди живут ожиданием перемен. Каждый намек на эти перемены, каждое обнадеживающее словцо, исходящее «оттуда», то есть из верхов (низы сейчас не способны на какие-либо активные действия) вызывают щемящее чувство надежды.

По словам Макаенка, Полянский поддержал его мысль о том, что там надо смелее писать о недостатках. Он будто бы сказал даже так: «Сколько у нас в ведомстве журналов? Тридцать? Ну так вот, один из них надо сделать журналом острой сатирической направленности!»

Завтра приезжает В. Ф. Шауро, зав. отделом ЦК КПСС. На встречу с ним приглашены Макаенок и я. Может быть, ничего нового Шауро не скажет. Однако мы ждем... Ждем — чего? И сами не знаем, все еще ждем того, что берется, а не дается.

20 февраля 1974 г.

Увы, ожидания были действительно тщетными. Ничего нового Шауро не сказал. Была обычная лекция об идеологической работе в сов ременных условиях, потом ответы на вопросы, касавшиеся, главным образом, Солженицына. Если верить лектору, у нас все хорошо, луч шего не надо. И литература процветает, и театр, и кино, одним сло вом, все, все.

Солженицына выдворили во Франкфурт-на-Майне. Там его встретил Генрих Бёлль. После двухдневного пребывания у Бёлля (дружба!) Солженицын отправился в Швейцарию, в Цюрих, поближе к своим капиталам. А капиталов у него, говорят, накопилось порядочно. До выхода «Архипелага ГУЛАГа» у Солженицына на счету было полтора миллиона. А сейчас около двух или более двух! Человек знал, какой товар дороже ценится!

Завозились и наши «левые». Евтушенко написал письмо на имя Брежнева. Это письмо каким-то образом попало в Италию и было напечатано в какой-то буржуазной (говорят, что буржуазной) газете, а потом и передано по радио.

В связи с этим не состоялся его творческий вечер в Колонном зале, который должен был транслироваться по телевидению.

Отвечая на записку, Шауро сказал, что о вечере не могло быть и речи — Евтушенко был в таком состоянии... Макаенок бросил реплику :

— Он что, был пьян?

— Нет, — ответил Шауро, — Евтушенко не был пьян, но находился в таком состоянии, что о вечере не могло быть и речи.

Андрей Вознесенский в разгар событий работал здесь, под Минском, в Аксаковщине. Когда случилась история с Солженицыным и когда стало известно о письме Евтушенко, Вознесенский сразу собрался и махнул в Москву.

«Посоветоваться с Зоей Богуславской, как ему вести себя», — пошутил по этому поводу Макаенок.

14 марта 1974 г.

Умер журналист, острый ум и острое перо.

Умер человек с задиристым, ершистым характером, с множеством недостатков, но и с достоинствами, которые, несомненно, с лихвой перевешивали эти недостатки.

Умер Борис Устинов.

13 марта он умер, и в тот же день в «Вечернем Минске» появился Указ о присвоении ему звания заслуженного работника культуры республики. Вечно- то мы опаздываем!

Говорят, незадолго до смерти ему зачитали текст Указа. Он будто бы сказал: «Ну все... Это конец!» И это, действительно, был конец. Итог. Черта.

Мы с ним долгое время были соседями. Жили через коридор. Виделись каждый день. Потом разъехались и — разошлись. Он любил карты и выпивки, мне это было неприятно, и общих точек соприкосновения с годами становилось все меньше и меньше. Встречались чаще всего в редакции «Немана»: Борис то приходил занять пятьдесят рублей (обязательно пятьдесят), то приносил материал, мелкий, для «разных разностей»... Разговор был, что называется, на ходу: «Как жизнь? Как Валентина Алексеевна?» Вот и все. Месяца два назад я встретил его в лечкомиссии. Он сделал вид, что не заметил меня, и прошел мимо. Я тоже не остановил его. Лишь обернулся и посмотрел ему вслед — на его согбенную спину уже пожилого и к тому же больного человека. У него оказался рак правого легкого.