Попов

15 октября исполнилось тридцать лет с тех пор, как мы с Валентиной встретились. Было это в сосновом лесу где-то на полпути между Ржевом и Старицей. Мы отступали... Накануне утром медсанбат с трудом проскочил через горящий Ржев, остановился в лесу, переждать до вечера. Потом, не дождавшись, когда начнет темнеть, двинулись дальше, но проехали километров пять-шесть, свернули влево и остановились в том сосновом лесу. Раненые прибывали, — пришлось оставить палатки, зарыть ящики с медикаментами, одеяла, простыни, — все, что мешало двигаться дальше. Спали кое-как, на березовых листьях, а утром я проснулся, вышел из палатки к костерку, смотрю — она, Валентина. Ее ППГ на конной тяге, как он назывался, разбомбили немцы, командир и замполит дали деру, а их, девчат, медсестер и санитарок, бросили на произвол судьбы. И они пошли... на запад, и напоролись на штаб нашей 246-й стрелковой дивизии. Валентина была лаборанткой, а нам нужна была лаборантка, вот ее и взял в медсанбат начсандив Тарханов. У нее были удивительные глаза — большие, темные, глубокие, умные,

ласковые... Не знаю, еще какие. Эти глаза и сразили меня сразу и наповал, на всю жизнь.

11 ноября 1971 г

Юлька (глядя, как мать ест):

— Мама, а когда я была у тебя в животе, я что, пережеванное ела?

13 декабря 1971 г.

Вчера воротился из Москвы, с совещания по критике. Совещание так себе. Уровень в общем низкий. Но поездкой доволен. Мавзолей Ленина, музей А. П. Чехова на Садовой-Кудринской, вечер памяти Некрасова, Музей им. А. С. Пушкина, Кремль... И куда ни зайдешь — дух захватывает. Огромное впечатление производят импрессионисты. Без них мировое искусство было бы беднее. Смотришь на Сезанна, Ренуара и Ван Гога и глазам не веришь. Иллюзия полнейшей, причем — живой, а не мертвой, застывшей реальности.

17 декабря 1971 г.

Двуличие, двурушничество и двусловие входят в привычку. Виль Липатов, давая интервью по телевидению, сказал, что у нас нет проблемы «отцов и детей»... Нет — и баста! На совещании, посвященном молодым, кто-то заявил, будто у нас поэту или прозаику, входящему в литературу, нет ничего проще, чем издать первую книгу. И то и другое, мягко выражаясь, не соответствует действительности. Проблема «отцов и детей» всегда была, есть и будет, ее можно не замечать, но она, проблема, от этого не перестанет существовать, ибо заключает в себе движение жизни, ее диалектическое развитие от низших к более высшим формам. «Дети» умнее своих «родителей», они не признают и отрицают что-то из того, что дорого их родителям, и одно это уже заключает в себе некую проблему. Что касается первых книг, то тут надо иметь в виду вот что. «Дети» в силу своей молодости правдивее своих родителей. И пишут они правдивее, откровеннее. Попробуй-ка напечатать! Или — напечататься! Да «родители» (всякие Полевые, Кожевниковы, Косолаповы, Алексеевы — им несть числа…) костьми лягут, но не пропустят. Другое дело, если «ребенок» научился лгать и приспосабливаться. Такому все пути открыты. Но такого «ребенка» подстерегает серьезная опасность. Ложь и талант две вещи несовместные, — ложь убивает талант.

21 декабря 1971 г.

Звонок в редакцию. Беру трубку.

— Здравствуйте, Георгий Леонтьевич! Это говорит ваш читатель… Хочу сделать критические замечания... Что ж это вы дали своей «Тростене» подзаголовок — из записной книжки?.. Это же поэма!.. Настоящая поэма!.. — И — пошел, пошел. Эпитеты самой превосходной степени. — Кончил читать в два ночи — хотел сразу позвонить, — не решился. Может, спит человек...

Вот как!

Я слушал, не сомневаясь в искренности слов того, кто говорил, и все же мне было неловко, и я невольно краснел. Шакинко, наш худред, бывший в это время у меня в кабинете, догадался, в чем дело, и расплылся в улыбке.

Но вот долгая «критика» (она продолжалась минут десять-пятнадцать) кончилась. Я спросил:

— Кто же со мной говорит?

И — в ответ:

— Василь Витка…

Вот от кого не ожидал так не ожидал. Он всегда производил на меня впечатление человека мягкого, душевного и замкнутого или, во всяком случае, сдержанного. И вдруг — такая открытость и щедрость. Редкие в наше время.

27 декабря 1971 г.

Еще звонок... Роман Ерохин, из «Советской Белоруссии»:

— Слушай, только что прочитал твою «Тростену»… Начал так, без особого интереса, куда, думаю, клонит... А потом вчитался и — до конца... Это же гимн России... — И т. д. в этом роде. Только неманцы пока сдержанны: ни похвалы, ни порицания…

22 февраля 1972 г.

Зашли Александр Адамович, потом — Янка Брыль. Разговорились. Адамович пишет статью о Василе Быкове. По заказу Виталия Озерова, главного редактора журнала «Вопросы литературы». Я сказал, что лучшая вещь Быкова — это все-таки «Meртвым не больно». Образ Сахно (и образ самой сахновщины) делают эту вещь типичной на все времена. — Вот ты и напиши об этом в своем журнале, — засмеялся Адамович. Брыль просидел часа полтора. Не спеша полистал второй номер «Немана», всматриваясь в фотографии украинских поэтов, отпуская замечания, как о своих добрых знакомых.

О Романе Лубкиевском:

— Смотри ты, усы отпустил! Казак!

То же самое заметил также об усах Петра Скунца. А на Лину Костенко смотрел-смотрел и восхищенно воскликнул:

— Воительница!

25 февраля 1972 г.

Смерть настигает нас в пути — и это независимо от возраста. Человек живет, строит какие-то планы, хочет что-то делать, уже не себе — другим, и вдруг… Нежданно-негаданно.

Когда-то (в 1961—1962 гг.), помню, ходил в «Неман» высокий, красивый, совершенно седой старик, Алексей Габриель. Он уже давно был на пенсии, задумал большую книгу о пограничниках двадцатых годов и первые рассказы

из этой книги хотел опубликовать у нас в журнале. Мы взяли, нашли литературного редактора, Рыгора Нехая, а когда тот отредактировал (кстати, отредактировал он из рук вон плохо, пришлось потом возиться и возиться…), сдали

в набор. Автор прочитал корректуру и... больше я его не видел. А скоро узнал, что он умер, так и не дождавшись выхода в свет своего, может быть, заветного детища.

И вот — новый случай. Вячеслав Шатилло, странный, нелепый человечина. Когда-то (если не изменяет память, тоже в 1961 году) мы напечатали его первую повесть — «Плыви, мой челн». Критик Яков Герцович разнес ее в пух и прах... Я тогда считал и теперь считаю, что критика была несправедливой. Герцович подошел к повести просто-напросто без учета специфики жанра… Но автору она подрубила крылья, эта критика, и он стал отчаянно метаться в поисках «себя». Бросил радио, где работал, и пошел на завод в качестве... не знаю — кого... Кажется, в качестве писателя-наблюдателя. Собрал материал... для романа! Потом ушел с этого завода и поступил на другой, редактором многотиражки, потом очутился каким-то образом в академии.

Однажды он принес очерк о директоре завода — мы забраковали его как слабый в литературном отношении. Та же участь постигла и роман о рабочем классе. После долгого перерыва он вдруг (именно вдруг) положил на стол повесть «Лабиринт», которую мы приняли безоговорочно. После повести он явился с романом на рабочую тему, но роман оказался слабее, и мы вернули его на доработку. И вот наступил февраль, в середине месяца номер вышел из печати (с повестью «Лабиринт»), и мы узнаем, что автор, Вячеслав Шатилло, увы, пятого сего месяца умер. Был — и нет человека!

Грустно!

25 апреля 1972 г.

В «Немане» опять осложнения. Материал Григория Вейсса о встречах с немецкими писателями (Келлерманом, Фалладой и Гауптманом) в сорок пятом — сорок шестом годах взят Главлитом под сомнение. Причина? Да очень простая! Не может быть, чтобы московский автор предложил сразу «Неману»... Сначала он предлагал наверняка в Москве, там отвергли, зарезали, забраковали... Почему же забраковали? Вот вопрос! И, пуская в ход современную технику, то бишь телефон, начинают докапываться до этого почему... А время идет, а нервы — они не железные!

Вчера кто-то в редакции пошутил:

— Если бы выпустить номер, сделанный исключительно из материалов, зарезанных Главлитом, то это, наверное, был бы самый интересный номер из всех за время существования журнала!

Шутка шуткой, а забракованы-то были, и правда, самые интересные вещи.

13 мая 1972 г.

Кончил вчерне записки Эдика Свистуна. Хотел, чтобы Аленка прочитала, но та пренебрежительно загнула уголки губ: «Беллетристика!» Дал Валентине. Она всегда была строгим, даже жестоким критиком. Но и она... Дошла до «праздника дождя» и захлопнула папку: «Скучно!»

А мне нравится... Нравится, вот беда! Книга (не роман, не повесть, а именно книга) кажется мне и не скучной, и не пустой. Конечно, это не детектив, не захватывающая любовная история. Это улыбка при взгляде на наши нынешние и будущие проблемы. Но разве такая улыбка не имеет права на существование?

Вчера кончил читать и править. Кое-что вычеркнул, в отдельных местах немного дописал. И... вступил в полосу колебаний, когда не знаешь, получилось у тебя или не получилось, а если не получилось, то что надо сделать, чтобы в конце концов все-таки получилось. Теперь книга будет колоть, как иголка в сердце, пока... пока не пересилю себя и не возьмусь за новую перепечатку, вторую по счету. А там, возможно, последует третья, за третьей — четвертая...

18 мая 1972 г.

Разговор о Хемингуэе. Я сказал:

— Написать такую книгу (речь шла о романе «Острова в океане») и отложить, почувствовав, что она ниже всего, что тобою опубликовано,— это может только настоящий талант!

Помолчав немного, Макаенок заметил:

— Одного я не понимаю... Как такой писатель мог охотиться, то есть убивать? У меня был кот. На даче... Как-то приезжает жена Делендика, глянула и руками всплеснула: «У кота стригущий лишай!» Надо пристрелить — не могу!

Знаю, что надо, иначе заразишься сам, да и дети... И — не могу! Пришлось просить Броника, тот привез какого-то шофера с автобазы, и шофер пристрелил. А мне этот кот три ночи подряд во сне снился. Будто бы входит ко мне, смотрит в упор, как бы говоря: «Ну что, доволен?»

Я сказал, что это трудно объяснить — насчет охоты... У меня тоже был случаи. В Силезии. Шел с ружьем по опушке леса (дело было недалеко от Оэльса, возле деревни Гросс-Рауден), гляжу, вдали что-то сереет в траве. Заяц, думаю... Прицелился, нажал на спусковой крючок... После выстрела подхожу и — о, ужас!— лежит весь в крови косуленок. Сердце так и оборвалось. Закопал косуленка (он был уже мертв), засыпал травой и домой. И целую неделю после этого не находил себе места.

Макаенок передернулся, глаза его влажно заблестели.

— Но вот что любопытно, — продолжал я, — птиц, животных мы жалеем, хотя с удовольствием едим их мясо. И в то же время продолжаем оставаться равнодушными к людям. Помочь друг другу — много ли таких найдется? Недавно в аптеке я наблюдал такой случай. У девочки (на вид ей можно было дать лет шесть-семь) заболела мать. Доктор выписал лекарство, мать дала денег — ровно столько, сколько надо было, и послала в аптеку. А девочка то ли заигралась, то ли по рассеянности, но потеряла десять копеек. Подает рецепт в кассу, а денег не хватает. Она в слезы. Лекарство-то не дают! Собрался народ, сочувствуют, разумеется, но... Одного сочувствия мало. И никому не пришло на ум дать ей эти десять копеек. Понимаешь, кота жалко, косуленка жалко (всем жалко), а девочки не жалко. Что слезы? Высохнут... А сколько таких девочек ежедневно льют слезы — одна оттого, что нечего одеть и обуть, другая оттого, что ее подружке покупают конфеты и мороженое, а ей не могут купить — у матери денег нет, — третья, наконец, оттого, что Маньку возят на машине, а у нее и дешевенького велосипеда детского нет и не предвидится... Да только ли от этого!

11 июня 1972 г.

Макаенка принял Машеров. Разговор у них был долгим и приятным. Прежде всего Машеров поинтересовался новой пьесой — «Таблетку под язык», — она и написана по заказу или по подсказке Машерова, — спросил, почему ставится в Москве, а не здесь. Макаенок будто бы сказал:

— Пьеса готова. А что касается Москвы, то там мне подсказать что-то могут, здесь же я сам подсказываю...

Потом (уже под конец) разговор зашел о «Немане». Машеров будто бы заметил, что журнал благотворно влияет на Макаенка-драматурга, поэтому, мол, об уходе нечего и думать.

Мы, неманцы, довольны, даже несмотря на то, что Машеров разрешил главному, если надо, не появляться в редакции неделями и месяцами.

— Есть в редакции люди, на которых ты можешь положиться?.. Чего еще надо!

25 июня 1972 г.

17—18 июня — поездка-семинар... Маршрут: Минск—Логойск—Плещеницы—Бегомль—Докшицы—озеро Нарочь.

Из Минска до границы с Логойщиной нас сопровождал секретарь Минского райкома партии. На границе — оркестр, самодеятельность, цветы. Дальше — председатель Докшицкого райисполкома.

В Бегомле — остановка. Возложение венков к памятнику воинам и партизанам. Митинг в сквере. Самодеятельность, речи, стихи. Знакомство с местным музеем. И — дальше. Через грибные и ягодные леса.

Начались остановки — на полях, около хлебов. Директор совхоза, а в другом месте — председатель колхоза кратенько (в течение трех-пяти минут) рассказывали о своих хозяйствах, о том, что когда-то лет десять-двенадцать назад) урожай был 4—5 центнеров с гектара, а сейчас 30—35 центнеров с гектара. В чем дело? Очистили поля от камней, стали больше вносить органических и минеральных удобрений и сеять перекрестным способом.

В Докшице остановка. Секретарь райкома, женщина, приглашает в ресторан. Входим — и глазам не верим. Длинный стол, заставленный винами и закусками. Тут было все вплоть до жареных поросят. Нy, разумеется, отведали, то есть выпили и закусили, потом плотно пообедали — все это под тосты за писателей, композиторов (вместе с писателями было человек шесть-семь композиторов), за руководителей района и, наконец, за рядовых тружеников.

Потом осмотр полей (из окон автобусов) и следующая остановка, в парке совхоза «Ситце» — так, кажется, он называется... Народу собралось человек, наверное, двести, а то и все триста. Как и в Бегомле, гости поднялись на площадку (очевидно, танцевальную), уселись полукругом. Опять самодеятельность, речи, стихи.

Максим Танк вспомнил, что именно здесь, в Ситцах, он скрывался когда-то, будучи комсомольцем-подпольщиком.

Поехали дальше. Через поля, которые, и правда, производят огромное впечатление. Густая высокая рожь, такая же густая пшеница «мироновская-808»... В прошлом году урожай получили: ржи — тридцать с лишним центнеров,

пшеницы — по 40—43 центнера с каждого гектара. Для этих мест неслыханно и небывало!

И добились этого как будто несложным путем. Убрали камни (здесь все начинается с уборки камней), хорошо распахали и так же хорошо удобрили землю и посеяли перекрестным способом районированными и для этой местности семенами. Ну и уход: подкормка, прополка гербицидами... Господь бог помогал — дождей хватало.

Ехали-ехали, и вдруг Василь Хомченко заметил:

— Вот едем сто с лишним километров, и ни одной надписи по-белорусски!

Председатель райисполкома, сидевший в нашем автобусе с микрофоном в руках, как настоящий гид, хитровато (он, кажется, вообще мужик себе на уме) улыбнулся:

— Как же? А на границе района? «Сярдэчна запрашаем!..» Было, было! Но вот и еще одна граница — граница между Докшицким и Мядельским районами. Самодеятельность, речи, взаимные благодарности. Ру ководство совхоза

«Ситце» приготовило — «на развітанне» — янтарную медовуху крепостью, как уверяли, пять-шесть градусов.

Секретарь ЦК КПБ А. Т. Кузьмин сунул Василю Быкову сразу две рюмки. Быков подходит ко мне:

— Ну, давай выпьем!

Выпили. Распрощались. Поехали дальше. Отсюда, от границы, нас сопровождал председатель Мядельского райисполкома, менее остроумный и более сдержанный, чем его докшицкий коллега.

И картины по сторонам пошли иные. Поля похуже, урожай пониже, люди пожиже.

На всем пути (а дорога не близкая) заборы в деревнях ровненько подпилены и побелены известью. Секретарь Докшицкого райкома партии уверяла нас, будто в районе объявлен месячник борьбы за культуру села. А в других районах? Тоже месячник? Или только неделя?

И — толпы людей, особенно много школьников, мальчишек и девчонок, большей частью — малышей. Приоделись, как на праздник, в руках — букеты цветов. А машины не только не останавливаются, но даже не притормаживают.

Раздаются возгласы:

— Помашите рукой!

Кое-кто приникает к стеклам, улыбается, машет...

Нашу компанию «вела» машина ГАИ сине-желто-полосатая, с постоянно мигающим ярким синим фонарем на крыше. Всюду, где дорога раздваивалась, стояли парни с красными повязками на рукаве, а на перекрестках и в селах — милиционеры, один, двое, реже — трое. Парни (наверное, дружинники) указывали направление, куда надо ехать, милиционеры брали под козырек. Возле милиционеров, как правило, толпились детишки, женщины, мужчины, одним словом — народ. Мужчины стояли молча и руками не махали.

Но вот и Нарочь. Нас поместили в городке для туристов. Место неважное: низинка, кругом еловые леса, до озера далековато... Едва устроились, едва осмотрелись, как приезжает начальство. Выхожу из домика, смотрю —

стоит П. М. Машеров. Направляюсь в его сторону. Он замечает меня и делает несколько шагов навстречу. Здороваемся так, как будто знакомы друг с другом давным-давно, хотя я не уверен, что он знает, кто я и кем работаю. В лицо знает (мы встречались и на совещании в ЦК КПБ, и на съезде писателей), но и только.

Вокруг нас сразу же образуется группа. Алесь Божко подходит, еще кто-то... Потом и А. Н. Аксенов, второй секретарь ЦК КПБ.

Машеров:

— Устали в дороге?

Говорю, что да, устали, дорога долгая, да и впечатлений... Разговор заходит о докшицких полях. Я сказал, что лет четырнадцать назад, когда я работал в «Колхозной правде», объездил всю республику, представляю, что тогда здесь было, и теперь поражен. В таких местах и такие урожаи!.. Маляров стал хвалить секретаря райкома партии, вообще людей, которые добились буквально чуда. Позже, в ресторане, он вспомнил, как в оные времена самолично снаряжал ходоков в Казахстан. Старики съездили, облюбовали место... Когда вернулись, сказали, что в Казахстане хорошо — земли много и земля хорошая, — но... нет вот этого леса... И переселяться отказались. И вот теперь на бедных, считавшихся совсем бесплодными землях люди получают лучшие в республике урожаи. Скоро П. М. Машеров перешел к другой группе, потом к третьей, женской, — мы остались с Аксеновым. Оказалось, Аксенов знает Алеся Божко. Он стал вспоминать, как последний в сороковых годах не испугался поехать в какой- то самый бандитский район Западной Белоруссии.

В ресторан, где был накрыт стол, пошли пешком. Дорога лесная, кое-где в лужах. В нашей кучке (Макаенок, Шамякин, еще кто-то) был Аксенов. Разговор зашел о Китае. Почему — не помню, но эта тема всех почему-то интересовала. Аксенов сказал, что, по сообщению одной гонконгской газеты, Мао Цзэдун при смерти. В Пекин вызваны все члены ЦК.

Ужин был как ужин, обильный во всех смыслах. И закуски, и вина, и тостовречей — всего хватало.

Удачно хохмил Андрей Макаенок. Когда выехали из Минска, секретарь райкома партии рассказал, что на птицефабрике имени Крупской (это район Зеленого Луга) проигрывают музыку, отчего куры лучше несутся и быстрее растут

и жиреют.

— Хорошо бы у нас в Союзе писателей организовать группу, которая ходила бы по птицефабрикам и читала наши произведения... курам на смех. Все польза! В дороге председатель Докшицкого райисполкома стал рассказывать историю о том, как медведь напал на школьников, шедших на сенокос. Увидев косматого хозяина тайги, ребята перебежали на другой берег какой-то речки и остановились, ожидая, что будет дальше. Медведь переплыл речку, хотел взобраться на крутой, обрывистый берег, но ребята замахали руками, платками и не пустили. Тогда медведь вернулся обратно, увидел брошенную кем-то газету и стал рвать ее в клочья.

В этом месте рассказа Макаенок взял из рук председателя райисполкома микрофон (автобус был радиофицирован) и громко сказал:

— Это была газета «Літаратура і мастацтва»!

А наутро, когда позавтракали (без вина), вдруг все попритихли. Сидели и ждали, когда поднимется начальство и объявит распорядок дня. Тишина продолжалась с минуту. Ее нарушил Машеров. Вставая из-за стола, он сказал: