В поисках единорога

А она разрыдалась, как малое дитя, и, проливая реки горячих слез, призналась, что влюбилась в меня с первого взгляда еще в Толедо и заставляла Инесилью одалживать ей свои вуали и покрывала, чтобы ходить ко мне. Я отвечал, что тоже принадлежу ей безраздельно, и прочее, что в подобные моменты услады говорят друг другу влюбленные. Мы плакали вместе, и, смешивая наши слезы, обнимались, и в конце концов снова уступили зову природы, а потом попрощались самыми нежными словами.

Когда она ушла, утро уже стояло в разгаре. Я поднялся с кровати, чувствуя, как подгибаются у меня колени, и пошел в соседние комнаты, где расположился фрай Жорди со своим послушником. Они уже проснулись. Я отвел фрая Жорди в сторонку и честно поведал о случившемся и о том, что у нас больше нет приманки для единорога. Он, как мне показалось, не очень-то удивился и даже, вопреки моим ожиданиям, не рассердился, а сказал, что и сам догадывался о нашей с доньей Хосефиной любви и что без толку плакать над пролитым молоком — вместо этого надо отыскать другую девственницу, понадежнее, которая послужит нашим целям.

На следующий день мы по секрету переговорили с Манолито де Вальядолидом, который успел завязать знакомства среди городских сводников, и он отправился к ним с предложением солидного вознаграждения — мы сами, правда, не знали толком, откуда его возьмем, — за настоящую девственницу, не из тех сомнительных девиц, что они обычно подсовывают чересчур доверчивым иноземцам. Сводники бросились на поиски, но ни одной девственницы не обнаружили, потому что мавры, при своих грубых обычаях и при своей похотливой натуре, все как один, от зеленого юнца до дряхлого старца, страстные охотники до женских прелестей; они за деньги покупают невинность бедных девиц, вонзая зубы в еще не созревший плод, так что не успеет у девочки вырасти грудь, как ее уже совращают. О том, чтобы идти через пустыню с семилетним ребенком — единственный надежный вариант, который удалось найти, — не могло быть и речи, так что мы приняли решение искать девственницу в негритянских землях. Фрай Жорди после долгих и основательных размышлений сделал вывод, что сгодится хоть белая, хоть мулатка или вовсе черная — надо только отмыть ее хорошенько да принарядить, и негритянка, если особо не приглядываться, сойдет для дела не хуже испанки. На этом мы если и не совсем успокоились, то по крайней мере смирились и набрались терпения, считая часы до отбытия и мечтая на славу послужить королю. Также было уговорено, что, раз отпала необходимость тащить через пустыню донью Хосефину и ее служанок, женщины останутся ждать нашего возвращения в Марракеше под опекой жены Альдо Манучо. Сам Манучо между тем очень сдружился с фраем Жорди, поскольку, хоть и принадлежал к купеческому сословию, отличался глубокой набожностью. Фрай Жорди каждый день ходил к нему в дом читать мессу, а потом лакомиться деликатесами с кипрским вином, так что Альдо Манучо с радостью согласился взять под свое покровительство женщин, да еще похвалил наше благоразумие. Мы вздохнули с облегчением, и все были довольны, кроме Инесильи, которая извела меня мольбами взять ее с собой, чтобы им с Андресом де Премио не разлучаться. Рассчитывая таким образом еще сильнее разжечь его преданность и усердие, я уступил, несмотря на предчувствие, что женщина принесет нам одни хлопоты и головную боль, как оно впоследствии и вышло.

Тем временем Манолито де Вальядолид свел знакомство с мавром по имени Альсален, приятным в обхождении, еще не женатым, сыном влиятельного лица. Близкие по возрасту и схожие характером, они целые дни проводили вместе, наслаждаясь обществом друге друга. Манолито даже к обеду и ужину не являлся домой, объясняя это тем, что, раз нам все равно ничего не остается, как ждать, он занялся изучением языка мавров и их обычаев, чтобы потом приносить больше пользы на королевской службе — быть может, его назначат посредником в посольских делах, когда мы вернемся в Кастилию. На это я ничего не отвечал, но вот фрай Жорди что-то недовольно ворчал себе под нос, опустив голову, — иной раз я улавливал слова о каком-то содомском грехе. А Паликес подружился с мавританским учителем грамоты, который немного говорил по-кастильски, потому что был родом из окрестностей Гранады, из деревни Ильора, где его отец держал рабов из христиан — они-то и учили его нашему языку. По дружбе он одалживал Паликесу своего раба-мулата, чтобы тот помог ему овладеть негритянской речью, и Паликес делал большие успехи, поскольку, как уже было сказано, обладал редкостным талантом запоминать всякую абракадабру. Правда, его предупредили, что негры разделены на множество племен, которые живут в разных поселениях и областях и в каждой местности свое наречие, так что они и сами, даже будучи одной расы и одного цвета, друг друга порой не понимают. Что, в общем-то, неудивительно, ведь, если подумать, подобное происходит и среди христиан: каталонца плохо понимают в Кастилии, кастильца плохо понимают в Валенсии, а баска не понимают нигде.

Текли дни праздного ожидания, и мы убивали время в турнирах, танцах, пирах и прочих удовольствиях, благопристойных и не очень. Наступил август, и в праздник Вознесения Богородицы мессер Альдо Манучо устроил во дворе своего дома прием для христиан. Все явились в лучших одеждах и украшениях, столы ломились от яств, играли и арабские музыканты и христианские по очереди, много было роздано даров, подношений и милостыни. Я уже не таясь сидел рядом с доньей Хосефиной, и все видели, что мы — пара, о чем и раньше многие догадывались; и полетели сплетни, и зажглись улыбки, и зазвучали поздравления, вогнавшие в краску нас обоих, пошли по кругу шуточки и фривольные куплеты. Я даже порадовался скудости винных запасов, благодаря которой это подтрунивание не перешло границ дозволенного, а следовательно, все остались веселы и довольны.

Неделю спустя на город напал упомянутый выше Альдадари по прозвищу Рыжий с большим числом пеших и конных воинов. Ворота были заперты на засовы, а некоторые безопасности ради и вовсе замурованы изнутри. Люди Мирамамолина вышли на битву, и два войска встретились на близлежащей равнине, где находилось несколько колодцев. Горожане облепили башни и зубцы западной стены, чтобы без риска для себя глазеть на вздымающуюся вдали пыль сражения. Вскоре прискакали гонцы с вестью, что Рыжий разбит и обращен в бегство. Вслед за ними явились и другие, сообщившие о причине его поражения: часть его войска была подкуплена и перешла на сторону противника. Себастьяно Матаччини — с крыши чьего дома я наблюдал за битвой, хоть и не мог ничего разглядеть, кроме тучи пыли на горизонте, — объяснил мне, что подобное коварство характерно для мавров и правитель, затевая войну, никогда не уверен до конца, не продастся ли половина его войска врагу, не поднимут ли против него оружие собственные солдаты, не прикончит ли его на месте охрана. Вот мавры и платят так щедро христианам, желающим поступить к ним на службу, ибо доверяют им больше, нежели своим соотечественникам и единоверцам. Выслушав все это, я не на шутку перепугался и решил не терять бдительности.

Спустилась ночь, и мы отправились спать, однако весь город был освещен, как на большой праздник, никто не думал об отдыхе — на улицах повсюду играла музыка, люди танцевали, пели, дрались, то там, то тут раздавались крики, вспыхивали факелы. Мавры праздновали победу Мирамамолина, точно так же, как в случае неудачи праздновали бы его поражение и победу его врага. Я всю ночь не мог сомкнуть глаз от этого непрерывного гвалта и мечтал о том, чтобы донья Хосефина навестила меня, но она в тот раз не пришла, поскольку была занята — успокаивала перепуганных служанок, читала с ними девять молитв о душах в Чистилище и молитвы святому Антонию и святому Иакову, как будто война у порога. Инесилья, не знавшая, что сталось с Андресом де Премио, была безутешна и принималась горько рыдать всякий раз, когда мимо дома проезжала телега с отрубленными головами — а они еще с вечера ездили постоянно. Бедняжка воображала себе, что все наши погибли в бою.

Из упомянутых голов мавры выстроили гору, которая возвышалась подобно египетской пирамиде на площади Джема аль-Фна, и я наконец понял, почему эта площадь названа по-арабски „средоточие смерти“. На ней собралось великое множество мавров и мух — весь город ринулся любоваться головами; иной раз кто-то брал одну из кучи и пинал ее ногами, пока не являлись стражники, чтобы отобрать трофей и вернуть на место. Когда на следующий день, ближе к полудню, мы тоже пришли посмотреть, на площади уже стало посвободнее и несколько слуг Мирамамолина жгли благовония, чтобы хоть немного заглушить тошнотворный запах. Головы пролежали так три дня. Потом смрад сделался настолько невыносим, что пришлось увезти их подальше от города и закопать в навозной яме.

К вечеру приехал Андрес де Премио и сообщил, что наши арбалетчики сражались доблестно, лучше всех, и получили в награду богатые дары от Мирамамолина, а также причитающуюся им часть трофеев. Некоторые даже прислали золото и жемчуга в подарок мне, фраю Жорди, донье Хосефине и остальным. Единственная неприятность — лекарь Федерико Эстебан куда-то пропал, когда больше всего был нужен. Одному арбалетчику, Фелипе де Онья из Бургоса, стрела попала в бедро, и рана была очень серьезной. Услышав это, фрай Жорди тут же велел оседлать мула, схватил свой ларец с зельями и в сопровождении двух солдат поспешил к месту расположения войск, чтобы облегчить страдания раненого.

Назавтра в город прибыли многие из тех, кто принимал участие в битве. Они строем шли вдоль стен Марракеша и все несли у пояса по большой связке нанизанных на проволоку человеческих ушей, только правых (левые в счет не шли). Казначеи Мирамамолина расставили свои столы у ворот Баб-Дуккала — снаружи, под сенью пальм. Они пересчитывали трофейные уши, бросали их в корзину и выдавали по серебряной монетке за каждое. Потом содержимое корзин высыпалось в костры, и там горело столько ушей, что казалось, будто в тот день на всех жаровнях города жарили мясо — такой запах разносился повсюду. Зато все, кто хорошо сражался, получили достойную плату, а иные даже разбогатели. Многие из наших арбалетчиков приходили к нам поздороваться и показывали свои связки, довольные, как малые дети, и у кого было больше ушей, тот громче хвастался. Один только Педро Мартинес, который со шрамом, хоть и собрал хороший урожай, все помалкивал и глядел как-то грустно.

Наконец все получили причитающиеся им награды, прошел вечер и наступила ночь. Мавры продолжали ликовать и праздновать победу, а мы ушли пораньше, чтобы не мешать их гулянью. Так всегда поступали местные христиане, дабы избежать случайных стычек и недоразумений.

На другой день, в пятницу, ко мне снова пришел Инфарафи, тот, что представлял нас Мирамамолину, принес подарки мне, а также донье Хосефине и фраю Жорди и сообщил, что пришло время собирать караван. Я должен подготовить отряд к отъезду через две пятницы, в полнолуние, как велит обычай. Инфарафи посоветовал приобрести верблюдов и мешки для воды, которые здесь шьют из козьих шкур и называют бурдюками, и запастись прочими разными вещами, необходимыми для перехода через пустыню.

Потом мессер Альдо Манучо мне объяснил, что Мирамамолин потратил все свое золото и серебро на оплату воинов, дары и награды и казна его опустела, в то время как с севера лазутчики доносят слухи о том, что Рыжий снова собирает войско, больше и сильнее разбитого, чтобы отнять-таки у него город и трон. Следовательно, он вынужден послать караван, который привезет еще золота, и по окрестным деревням уже разосланы гонцы с требованием снарядить верблюдов и погонщиков. Мирамамолин рассчитывает, что мои арбалетчики в случае чего защитят караван, — таким образом он одновременно оказывает услугу королю Кастилии и получает даровую охрану. Более того, если мы исхитримся быстро поймать нужного нам единорога, то сможем вернуться с тем же караваном шесть месяцев спустя.

Я принял к сведению все услышанное и, как только фрай Жорди вернулся от своих добрых дел, призвал товарищей подумать вместе, что делать с животными — тащить с собой лошадей и мулов не имело смысла, они не приспособлены для тягот песчаной пустыни. Было решено их продать и взамен купить верблюдов, которые будут нам куда полезнее. Однако я был так привязан к Алонсильо, что не стал продавать его, а оставил в конюшнях Альдо Манучо, где у него будет вдоволь сена и ячменя, — благо генуэзец сам любезно предложил позаботиться о моем скакуне, пока мы не вернемся из негритянских земель. За это я ему был бесконечно признателен, как и за покровительство, оказанное донье Хосефине и другим женщинам, кроме Инесильи. Она собиралась ехать вместе с Андресом де Премио, как я уже говорил.

Таким образом продвигались наши приготовления, и в один прекрасный день Манолито де Вальядолид огорошил меня известием, что он к неграм не пойдет, потому что арбалетчики теперь богаты и платить им не нужно, тем более что денег из казны короля кастильского у нас все равно не осталось. Следовательно, человек, не владеющий оружием и не обладающий выносливостью, будет нам скорее обузой, нежели помощником. Его доводы, логичные и в высшей степени разумные, остудили мой первоначальный порыв связать его, как тюк, и увезти силой. Я ведь отлично понимал, что хочет Манолито одного — остаться с этим мавром Альсаленом, с которым они стали неразлейвода и целыми днями ходили вместе, благоухая изысканными ароматами на всю округу, в обнимку или держась за руки. Даже по нужде они сопровождали друг друга и ничуть не стеснялись посторонних взоров. Должен предупредить, что подобное бесстыдство у мавров не особенно осуждается. Еще отмечу, что, с тех пор как мы ступили на африканский берег, Манолито носил только мавританскую одежду, во всем подражая Альсалену и, кажется, пользуясь его гардеробом. Я хотел было устроить ему взбучку, но фрай Жорди успел шепнуть мне, что наш король, когда вступает в такого рода связи, тоже одевается на восточный манер, чем привел меня в ужас и полнейшее недоумение.

Время, как известно, день за днем ведет всякое дело к желанному завершению. В час отъезда, в пятницу двадцать первого октября, все было готово — кони проданы, арбалетчики же научены ездить на верблюдах, что гораздо труднее, чем кажется на первый взгляд. Верблюд — животное не в пример более строптивое и менее разумное, нежели лошадь, поэтому обращаться с ним следует намного строже, чтобы заставить слушаться и идти куда надо. К тому же он очень больно кусается и ужасно лягается, так что его стоит остерегаться — ему нельзя доверять и с ним невозможно подружиться, как с лошадью. Иначе говоря, лошадь — это животное христианское, благородное, надежное и бесстрашное, тогда как верблюд похож на мавра и так же опасен и вероломен. Как бы там ни было, верблюдов мы купили из породы мехари — от других они отличаются более крупным копытом, а также большей мощью и выносливостью. Каждый арбалетчик лично осматривал и торговал своего верблюда, проверяя, чтобы тот был покрепче, ибо втайне солдаты надеялись вернуться богатейшими из богачей, отобрав у негров все их золото, для чего им, конечно, понадобятся сильные вьючные животные.

Прежде чем отправиться в путь, я предложил возместить ущерб, если у горожан имеются на нас какие-либо жалобы, и ко мне пришла одна уличная женщина и пожаловалась, что Педро Мартинес, который с порезанным лицом, использовал ее и очень грубо с ней обошелся, а обещанных денег не заплатил. Я тут же позвал его и велел дать женщине несколько монет, и она убежала донельзя обрадованная, а он вышел от меня рассерженный, бормоча невнятные угрозы. Затем настало время отправляться в путь. Все пребывали в славном расположении духа, и только у меня занозой в сердце засела тоска от расставания с доньей Хосефиной, несмотря на утешительную мысль о том, что я оставляю ее в роскоши и неге, под присмотром добродетельной жены Альдо Манучо.

Глава девятая

В день отъезда, как предписано обычаем, сам Мирамамолин вышел провожать караван, а с ним — все его советники и знатные мужи Марракеша. Они поднялись на высокую башню, которая зовется Белой и находится возле ворот Баб-Герима, что прямо напротив дворца, а мы вереницей проходили мимо под бой барабанов. Караван шествовал в строгом порядке; отовсюду неслись приветственные крики горожан, облепивших крепостные стены в таком количестве, что казалось, будто здесь собралась добрая половина мира. Мы и вправду являли собой внушительное зрелище — около двух тысяч человек и пять-шесть тысяч верблюдов, навьюченных корзинами с солью, тканями и прочими товарами, в том числе стеклянными побрякушками, зеркальцами и мотками медной проволоки. Люди большей частью шли пешком, ведя за собой в поводу верблюдов. Предводитель каравана по имени Мохамет Ифран знал толк в своем ремесле, так что под его опекой нам ничто не грозило.

До врат пустыни, то есть до местечка под названием Уладрис, мы добирались еще две недели, в течение которых двигались среди бесконечных пальм, то и дело обходя маленькие орошаемые садики и огороды. На ночлег караван останавливался в весьма удобных загонах, построенных кем-то раньше на расстоянии дня пути друг от друга. Посередине загона сваливались тюки и корзины, а верблюдов погонщики выводили на прогулку, чтобы те ели и пили в свое удовольствие. Отсюда пошла шутка, что наши животные избалованы не меньше, чем знаменитый верблюд Тамерлана, имевший право безнаказанно пастись где ему заблагорассудится. Дело в том, что им следовало набраться сил, перед тем как идти в пустыню, — по той же причине дневные переходы были короткими и не слишком трудными.

На очередной стоянке выяснилось, что один из погонщиков украл у товарища небольшой кусок сукна и несколько монет. Мохамет Ифран, упомянутый выше предводитель каравана, в тот же вечер призвал обоих к своей палатке. Остальные столпились вокруг, и воцарилась полная тишина, нарушаемая только ревом верблюдов. Он их внимательно выслушал (истца и ответчика, а не верблюдов), затем кликнул палача и велел отрубить вору руки. Палач повиновался, культи наказанному перевязали, чтобы тот не истек кровью, а руки насадили на длинный шест и пронесли по всему загону, оповещая о свершившемся возмездии. Калеку же, уходя, бросили за ненадобностью, так как проку от него каравану больше не предвиделось. Этот Мохамет, столь безжалостный в отправлении правосудия, был высок, худощав и немногословен. Он никогда не повышал голоса, однако все, кто служил под его началом, торопились выполнять его волю даже раньше, чем прозвучит приказ. И как я уже заметил, хорошее поведение выходило им дешевле.

В час трапезы, дважды в день, на рассвете и на закате, каждый ел из своих припасов. Мавры собирались для совместной трапезы группами по семь-восемь человек, и мы поступали так же. Питались мы в основном кашей из особой муки, с какой арабы готовят вяленую баранину, но, поскольку запасы в тех краях пополнить негде, через несколько дней мука у нас кончилась, и в дальнейшем пришлось довольствоваться той же пищей, что у остальных. Чего нам не хватало, так это вина и сала, которых магометане, темный народ, не употребляют. Фрай Жорди не уставал повторять: „Ну что сказать о законе, запрещающем человеку столь отрадные вещи, как вино и свинина? Такие жестокие правила противны природе и подходят разве что скоту, но уж никак не людям — в этом я убедился на собственной шкуре“. Так или иначе, пришлось привыкать, и то были еще цветочки.

Когда караван проходил место под названием Сагора, ко мне явились несколько арбалетчиков с просьбой разрешить отряду одеваться на мавританский манер, то есть в просторные одежды до земли, а длинный кусок ткани наматывать на голову таким образом, чтобы почти все лицо было закрыто и оставалась только щелочка для глаз. Хитрость в том, что в подобном облачении человек сильно потеет, а так как оно пропускает воздух, получается ощущение прохлады; кроме того, не нужно целый день отплевываться от песка. Я посоветовался с фраем Жорди, и он дал разрешение. Но я поставил одно условие: когда вернемся в Кастилию, никому не рассказывать, что мы пересекли пустыню одетые как мавры, иначе нас засмеют или, того хуже, наградят какими-нибудь гнусными мавританскими прозвищами. Все тут же согласились, сочтя эту предосторожность в высшей степени разумной и необходимой. Так что дальше мы шли, закутавшись в белые одеяния, — чтобы поддержать своих солдат и не выделяться среди них, я и сам последовал их примеру. Фрай Жорди и его послушник выдержали еще два дня, но в конце концов сдались и они, ко всеобщему тайному облегчению.

В скором времени мы ступили в область, которая по-арабски называется Сахель, или Дорога жажды и страха. Столь звучных имен удостоилась каменистая пустошь, необозримая, как открытое море, местами плоская, местами гористая, где нет ни деревьев, ни травы, ни других растений, за исключением редких кустов и колючек. Животные там тоже не водятся, разве что обитатели пустынь, из тех кому не требуется вода: ящерицы, змеи, скорпионы да еще изредка гиены и дикие собаки, вечно скалящие зубы, как волки в феврале, — словом, одни опасные твари. Вода встречается редко, только в колодцах, разбросанных на расстоянии многих дней пути один от другого, и найти их очень трудно. Колодцы эти на удивление глубоки, вода в них едва пригодна к питью, солоноватая и горячая. Но если караван собьется с дороги или наткнется на пересохший колодец, то все погибнут, и люди и верблюды, — а порой именно так и случается.

Первый колодец, который мы обнаружили после мучительного восьмидневного перехода по обрывистым тропам и выжженным каменистым урочищам, носил имя Чега. Накануне мы весь день шли по ущелью, усеянному останками людей и верблюдов, некогда заблудившихся и нашедших здесь свой конец. Человеческие кости были совершенно белые, еще белее тех, что мы видели возле замка Ферраль, где впервые пришла ко мне моя донья Хосефина; на верблюжьих же скелетах сохранилась жесткая, высохшая шкура, натянутая туго, словно кожа на барабане. Когда мы проходили мимо, Мохамет Ифран, указывая на них, пояснил мне: животные умерли только потому, что погонщики утратили рассудок от зноя и жажды и зарезали их, чтобы напиться крови. Иначе верблюды учуяли бы воду, и им хватило бы сил до нее добраться — правда, возле колодца они бы все равно погибли из-за того, что некому набрать из него воды и напоить их. Таков суровый закон пустыни: животным не выжить без человека, а человеку — без животных. Мы оценили мудрость его слов и наглядность преподнесенного нам урока.

Идти дальше становилось труднее день ото дня. По мере нашего продвижения по пустыне дни делались все жарче, а ночи — все холоднее. Рассказываю и сам удивляюсь: как это возможно, чтобы в одном месте в течение суток знойное лето сменялось суровой зимой? Но являлись нашим глазам и более странные чудеса. Проходя местность, которую называют Дахад, мы лицезрели одинокие валуны, разбросанные по каменисто-песчаной почве, и каждый был столь велик, что трое мужчин, взявшись за руки, не смогли бы охватить его. И валуны эти двигались сами по себе, словно гигантские улитки, оставляя за собой глубокий след в земле, не выдерживающей их тяжести. И снова пустился в объяснения Мохамет Ифран: это не что иное, как духи пустыни, сказал он, и катаются они, чтобы скоротать досуг, наперегонки. По-арабски духи пустыни называются „эфрим“, иногда они благоволят караванам, а иногда нет, так как нрава они переменчивого и озорного. Как и люди, они делятся на мужчин и женщин, и если женский дух заглядится на караванщика и влюбится, то уже не покинет его никогда, даже если тот выйдет из пустыни. Валун будет ждать его возвращения на границе плодородных земель и неотступно сопровождать караван, заботясь, чтобы он ни в чем не испытывал нужды, указывая, если потребуется, колодцы, и тайные источники, и лучшие дороги, по которым быстрее и безопаснее всего добираться к намеченной цели.

Еще одно чудо, весьма удивительное. В пустыне из-за недостатка дождей и родников не бывает настоящих рек, зато есть реки из песка, одни главные, другие поменьше, иные мелкие песочные реки притоками впадают в большие — точно как в христианском мире. И все они движутся (ночью сильнее, чем днем), текут между камней и скал и порой стирают с лица земли дороги, а порой изменяют их направление, иногда могут засыпать колодец, а другой раз — обнажить новый. Словно морские волны, перекатываются струи песка — если случилось тебе заночевать в русле такой реки, то проснешься наутро под песчаным одеялом, и это невероятное зрелище, как будто тебя похоронили накануне.

Мы, христиане, были малость подавлены — и куда сильнее напуганы столь мрачным путешествием, но никто не выдавал своих чувств, даже с ближайшими друзьями не делились, боясь показаться трусливее мавров. Так что, зажав, как говорят в народе, сердце в кулак, мы следовали за караваном и старались во всем подражать нашим спутникам — бесспорно, эти люди хоть и иноверцы, да знали куда лучше нас, что и когда делать. Мы ели и пили в те же часы, что они, по нужде ходили туда же, куда они, — словом, повторяли каждое их движение за единственным исключением. Дважды в день мавры прекращали все дела и, простершись на чепраках лицом в сторону Мекки, возносили свои молитвы. Мы же в это время собирались вокруг фрая Жорди, слушали мессу, и молились истово, и каждый в сердце своем просил Господа о благополучном окончании этого путешествия. А я, кроме того, молил Его даровать мне скорое возвращение, чтобы моя донья Хосефина снова была со мной — я вспоминал ее день и ночь, и мысли о ней разгоняли тоску. Воображение рисовало мне, как я откажусь жить без нее дальше и как повелитель наш король с Божьей помощью отдаст мне ее в жены в награду за труды мои, когда я, вернувшись, преподнесу ему не один рог единорога, а целых четыре или даже пять. Я обещал себе, что буду холить и нежить госпожу моего сердца, одену ее в шелка и драгоценности, как королеву, чтобы все родственницы и соседки ходили к нам в гости любоваться ею, скрипя зубами от зависти. В подобных мечтах я черпал утешение и мужество на протяжении всего пути.

Когда в первый понедельник следующего месяца караван остановился на привал неподалеку от оазиса под названием Силет, одного из наших, парня по имени Хуан Гарсиа, укусила в ногу какая-то тварь. Родом он был из городка в окрестностях Толедо, превосходный арбалетчик. Лекарь надрезал место укуса, пустил кровь как следует, чтобы выгнать яд, но все равно пораженная плоть опухала и чернела, и глаза его стекленели от внутреннего жара, и пересохла слюна, и сколько ни прикладывал фрай Жорди свои мази, сколько ни поил его разными настойками, сколько ни молились мы за него — ничто не помогло, он умер. Первая в наших рядах смерть в чужом краю, зловещее предзнаменование грядущих потерь, опечалила и удручила нас безмерно, поэтому, войдя в Силет, мы ничуть не обрадовались, хотя ждали этого, как великого дара.

Силет представляет собою небольшую долинку с семью колодцами, пальмовыми рощами да скудной зеленью, сильно обглоданной верблюдами и козами. По ней разбросаны несколько жалких глиняных лачуг, там и тут видны полуразрушенные стены — остатки какой-то деревни, стоявшей здесь в лучшие времена. В тени саманной стены мы и разбили стоянку, на которой провели два дня, чтобы животные вдоволь напились воды. А на второй день пришли туареги, те самые, что разбойничают в пустыне и берут мзду с караванов. Их было всего-то десятка три, вооруженных короткими мечами, но, несмотря на это, Мохамет Ифран принял их в высшей степени радушно и со всеми церемониями, а потом удалился в свой шатер с одним из них, судя по всему — главарем, тощим человечком с жидкой белой бородкой. Долго они о чем-то договаривались, затем из шатра вышел мавр, который ведал хозяйственными делами каравана (он тоже сидел с ними), и велел перегрузить на туарегских верблюдов кое-какие ткани, несколько треножников и котлов, а также какое-то количество соли и боеприпасов — это и была наша дорожная пошлина. Когда погрузка завершилась, туареги рассыпались в прощальных любезностях и удалились, гордо выпрямившись в своих седлах. Самое занятное, что голову они обматывают неимоверно длинными кусками ткани черного цвета, поэтому струящийся из-под тюрбанов пот окрашивает в синеватый оттенок их лица, а заодно и руки (во время беседы они то и дело прикладывают руки к лицу). Таким своим видом туареги страшно гордятся и никогда не моются, чтобы его не утратить, — впрочем, возможно, сказывается и недостаток воды в пустыне, ведь даже мавры там совершают омовение при молитве не водой, а пылью. Уж поверьте, когда спустя два месяца тягот и лишений мы вышли оттуда, пахло от нас ничуть не лучше, чем от верблюдов. Однако, как будет видно из дальнейшего, недостаток воды оказался далеко не худшим из уготованных нам испытаний.

Все в том же Силете я велел отслужить заупокойную по погибшему арбалетчику, после чего мы двинулись дальше по этой неприветливой земле, призывая на помощь все свое мужество, чтобы терпеть обжигающий зной. Клянусь истинной верой — да не усомнятся в моих словах христиане! — что нет на свете места более унылого и жуткого, чем мавританская пустыня. Солнце как будто стоит в зените чуть ли не до самого вечера, словно отверстое жерло раскаленной печи, терзая людей и животных. Лучи его так безжалостны, что даже тени съеживаются, и пышет жаром земля, и обжигают камни, и кожаные ремни, и железные пряжки, и если дотронешься до них ненароком, на коже остаются волдыри и язвы, и пот струится ручьями, и пересыхают ноздри, и в иссохшем горле пропадает голос. Однако же довольно жалоб. На сем подробное описание ужасов пустыни прекращаю.

В первое воскресенье нового месяца добрались мы до большого холма по имени Зериба, с чьей каменистой вершины увидели далеко впереди, на расстоянии трехдневного перехода, не меньше, увенчанную облаками горную цепь. Весь караван разразился победными криками, и даже верблюды заревели, выражая свою радость. Арабы объяснили нам, что за теми горами находится первый город земли негров, что город этот велик и славен и зовется он Томбукту. Тут и мы разделили всеобщий восторг. Фрай Жорди, подцепивший какую-то дрянную лихорадку, на радостях мигом избавился от своей хвори, воспрял духом и, подойдя к нам с Андресом, предложил отслужить сегодня три мессы вместо одной и спеть хором Те Deum Laudamus[14]. Что мы, христиане, и сделали с похвальным рвением, преклонив колена, ибо мнилось нам, что, раз подошли к концу наши мытарства в пустыне, остальное уже будет проще простого.

Итак, мы продолжили путь с легким сердцем, и на пятый день, в пятницу, замаячила на горизонте белая линия, которую мы приняли за стены Томбукту. А еще через сутки навстречу нам вышли горожане, встречая караван таким ликованием, каким кастильцы встречают долгожданный дождь после затянувшейся засухи. В сопровождении шумной толпы мы вошли в Томбукту и поняли, что никаких белых стен вокруг города нет, — нас обмануло марево, дрожащее над раскаленной землей.

Размерами Томбукту превосходит наши города, хотя на самом деле трудно сказать, где он начинается и где кончается. Почва здесь имеет рыжевато-коричневый оттенок, и россыпь дышащих на ладан домиков, кое-как слепленных из глины, тростника и веток, совершенно с нею сливается. Окраины к тому же вообще покинуты жителями, заселен только центр, а вокруг — целые кварталы заброшенных, опустевших, разваливающихся лачуг, где обитают разве что гиены и прочие твари да порой находят приют местные преступники. Сразу видно, что город переживает глубокий упадок и что когда-то, задолго до нашего приезда, он знавал лучшие времена.

Население состоит в равной мере из негров и арабов, а также потомков смешанных браков между ними, по которым и не скажешь, какой в них больше крови — черной или мавританской. Дома все одинаково бедные, никто не выглядит богаче соседа — похоже, ни один житель не обладает сколько-нибудь ценным имуществом, и нищета вокруг такая беспросветная, что смотреть больно. Но очень скоро мы узнали, что страна эта называется Сонгаи, и по количеству дней, необходимых для перехода из одного города в другой, вычислили, что она больше Кастилии и имеет форму квадрата, по углам коего расположены четыре города: помимо Томбукту есть еще Гао, Сале и Дженне. Король со своими приближенными и знатью живет в Гао и никого к себе не пускает — маврам туда вход закрыт под страхом смерти от рук палача. А Томбукту — всего лишь место, куда стекаются караваны и куда негры привозят свои товары: рабов, золото, слоновьи бивни, звериные шкуры и орехи кола. Орехи эти особенно ценятся у мавров, поскольку у грызущего их согревается сердце, как у христиан от вина. В обмен же на все эти замечательные вещи негры просят одного — соли, как можно больше соли. Иногда еще берут ткани и какие-нибудь чепуховые вещицы. Представьте только, какая нужда гнетет этих людей, коли им приходится менять многое на малое, золото — на соль.

В Томбукту нам отвели немыслимых размеров загон, выходящий на городскую площадь. Мы обосновались там, оставив снаружи сопровождавших нас негров. Про каковых негров надо сказать, что ходят они практически без одежды, лишь причинные места завесив тряпкой, которая, впрочем, мало что скрывает. А потому мы не могли не заметить, что срамной уд у негров значительно длиннее, чем у христиан и даже чем у мавров. И это всем нам было очень обидно. Только у Инесильи разгорелись глаза, и Андрес все время бросал на нее свирепые взгляды, хотя она утверждала, что радуется окончанию утомительного перехода по пустыне, а вовсе не чему-либо иному.

Затем мы расположили своих верблюдов, тюки и дорожные сумки в отведенном нам углу загона, оставили с ними хорошую охрану из арбалетчиков и отправились вслед за маврами, в самом радужном настроении спешившими туда, где, как нам сказали, находилась река. И в самом деле, на расстоянии двух арбалетных выстрелов виднелась густая ярко-зеленая роща, а за ней лениво несла свои мутные воды река невиданной ширины. Так велика она была, что казалась чуть ли не океаном, а точнее, напоминала низовье Гвадалквивира, где он впадает в открытое море, только более полноводное и спокойное. Сотрясая воздух восторженными воплями, мы бросились мыться, и от того, что такая толпа народу одновременно, сталкиваясь и плескаясь, залезла в реку, коричневая прежде вода сделалась серой, как будто в нее насыпали пепла, — столько грязи сошло с купальщиков. Остаток дня промелькнул незаметно — в отдыхе и всевозможных увеселениях. Правда, наглотавшись воды из щедрого родника, бьющего возле площади, мы вознаграждены были сильнейшим расстройством желудка и всю ночь промучились коликами и поносом, что навлекло на нас безжалостные насмешки остальных. Справедливость восторжествовала, когда на следующее утро означенный недуг добрался и до них.

Весьма поучительное наблюдение: с того дня, как мы вошли в пустыню, Мохамет Ифран перестал наказывать погонщиков за мелкое воровство и прочие проступки, вместо этого он скрупулезнейшим образом диктовал список их прегрешений писцу, приставленному к каравану, чтобы вести учет товарам. Теперь же, по прибытии в Томбукту, он устроил оглашение списка. Писец выкрикивал имена провинившихся, они один за другим выходили за ограду, и им на ноги надевали кандалы, в каких здесь обычно держат рабов, — не железные, а из дерева и проволоки. Когда вывели всех — получилось человек тридцать или чуть больше — Мохамет Ифран объявил каждому его наказание: столько-то ударов плетью, а в одном случае — отсечение руки. Потом с них сорвали одежду, и пришли очень грозные экзекуторы с кожаными бичами и располосовали им спины посреди площади на глазах у многочисленной публики, состоявшей из негров, мавров и мулатов. Истязуемые заходились криками и воплями, не заботясь о подобающей мужчинам сдержанности, да и какая тут сдержанность, когда у тебя позвоночник ободран до кости. Страшно было смотреть, как падали на землю клочья кожи, как хлестала кровь, словно у свиней на бойне. Когда наказание завершилось, им залепили раны целебными травами, что останавливают кровь, перевязали влажными тряпками и уложили в тени, щедро снабдив водой для утоления жажды. Двое не пережили наказания, остальным на память остались ужасные шрамы. Неудивительно, что у негров не редкость исполосованные белыми рубцами спины — следы суровой кары, ведь в этой стране человек дорого платит за каждый свой проступок.

На следующий день с утра караванщики собрались в загоне, посреди которого был выстроен шалаш из веток и листьев, дабы Мохамет Ифран мог удобно расположиться в тени. Им раздали плату за пересечение пустыни, каковой платой служили соль и медная проволока. Дальше каждый волен был выгодно обменять у негров свою долю на что пожелает. В числе прочих Мохамет Ифран позвал и меня, чтобы вручить мне три мешка соли от имени Мирамамолина, как было оговорено перед нашим отъездом. Исполненный радости и признательности, я велел разделить соль поровну между арбалетчиками и слугами — пусть потратят заработанное на любые удовольствия по своему усмотрению.

Первые два дня мы провели в палатках на своей стороне общего загона, но там вечно сновало туда-сюда множество людей, верблюды ревели без умолку, от запаха навоза, который никто не давал себе труда выносить, перехватывало дыхание. Не было ни нужников, ни даже просто навозной ямы ни для людей, ни для животных. Спалось в этом шуме и смраде неважно. Поэтому вскоре мы надумали отселиться. Подходящее место искали вдоль реки, чтоб не испытывать недостатка в воде, и нашли — такой же загон, длиной в один полет стрелы, окруженный глинобитной стеной, отчасти разрушенной. Заручившись согласием Мохамета Ифрана, мы перенесли туда наши палатки, устроили стойла для своих верблюдов, заложили проломы камнями и кирпичом-сырцом, взятыми из близлежащих покинутых лачуг. Теперь нам стало гораздо удобнее. Затем я распорядился, чтобы солдаты не ходили в город поодиночке, а только группами не менее десяти человек, надеясь таким образом избежать смертей, ножевых ранений и потасовок, ежедневно случавшихся в темных закоулках и прямо на улицах. Ведь вся жизнь здесь кипела вокруг караванов: с нашим приходом окрестные жители валом повалили в город, день ото дня их количество, и без того внушительное, увеличивалось, причем каждого терзал голод. Представьте себе, им ничего не стоило выпустить ближнему кишки ради жалкой горстки соли.

Негритянки приходили тоже, еще чаще негров. Нам объяснили, что женщины из соседних деревень, прослышав о караване, бросаются в Томбукту продавать свое тело. Когда караван уходит, они возвращаются домой к мужьям и детям, изрядно разбогатевшие и довольные, хоть и обремененные грехом прелюбодеяния. Арбалетчики стали приходить ко мне с рассказами, как они спали с негритянками да мулатками и какое от этого получили удовольствие. Из любопытства я решил тоже попробовать, и попробовал, и нашел, что с черной женщиной — все равно как с белой, только у черных женские места куда более темные и горячие и пахнут не тухлой рыбой, как у белых, а лежалой вяленой бараниной. И волосы у них там такие кудрявые, что напоминают скорее комки грязи — сколько они ни мойся, ничего не изменится. (Впрочем, я не имел в виду сказать, что они часто моются.) Поскольку предлагаемый путешественникам выбор огромен, цена за их услуги ничтожна. Малой горсти соли им вполне достаточно, и они убегают счастливые, уверенные к тому же, что покупатель, будучи белым и не сведущим в местных обычаях, остался внакладе. Они спешат скрыться в толпе, боясь, как бы тот не пожалел о своей неслыханной щедрости и не догнал их, чтобы отнять половину соли.

Еще одна удивительная и достойная упоминания вещь: есть всего два или три негритянских лица, и всё. Других не бывает, будто все они братья, вышедшие из одного чрева, — не то что мы, белые, ведь у нас каждый имеет собственную физиономию и двух одинаковых не найдешь, сколько ни ищи. По этой причине негры, стремясь избежать путаницы, обязательно носят какие-нибудь отметины: у одних на лице шрамы, которыми они сами себя награждают в детстве, на манер нашего крещения, у других не хватает пальца или мочки уха, у кого-то следы от избиения камнями, у кого-то рубцы от плетей — словом, признаки один другого краше. Надо, однако, заметить, что у всех у них здоровые, ослепительно-белые зубы. Это, вероятно, оттого, что зубами негры пользуются мало — еды-то у них всего ничего. Еще у них почти не растет борода, ноздри широки сверх меры (благодаря чему они обладают отменным нюхом), а губы толстые, что весьма удобно для поцелуев. У молодых женщин груди полнее и выше, чем у белых, словно рвутся кверху, а у мужчин, как я уже говорил, срамный уд поразительной длины. Последнее, полагаю, из-за того, что он у них всегда на свободе, на воздухе, не стянут-спеленут одеждой, как принято у христиан приличия ради, но главное — они его при каждом удобном случае беззастенчиво пускают в ход. Ведь люди эти примитивны, склонны к разврату и страх Божий им неведом.

Глава десятая

Несколько дней спустя я позвал Паликеса и отправился навестить Мохамета Ифрана, чего раньше избегал, не желая разговорами отвлекать его от неустанных трудов. Я сообщил ему, что, поскольку мои люди отдохнули и набрались сил, мы просим позволения продолжить наш путь туда, где можно отыскать единорога. Мохамет Ифран принял нас чрезвычайно любезно, угостил, по обычаю своей страны, финиками и молоком и ответил, что лучше подождать, пока придут некие жители далекой деревни Карафа — они, дескать, превосходные следопыты и разбираются в населяющих Африку чудищах, кроме того, один из них, особенно шустрый, наверняка согласится послужить нам верой и правдой и проводить в места, где сподручнее всего ловить единорога, если Мохамет Ифран его лично о том попросит. Горячо поблагодарив за совет, я вернулся к своим и устроил совещание. Мои соратники единодушно выразили согласие — разумнее и вправду обождать, как предлагает Мохамет Ифран.

Тем временем в город день за днем прибывали партии молодых негров, скованных деревянными цепями по двое за шеи, словно животные в обозе, — это были рабы, которым предстояло уйти с караваном. Как выяснилось, всякий раз трое из четверых по дороге умирают в пустыне. Они тоже это знали, и такая покорность своей черной судьбе отражалась на их усталых печальных лицах, что сердце вздрагивало от жалости.

Вслед за ними приходили другие: кто-то приносил легкий золотой порошок в надетых на шею кожаных кисетах, кто-то тащил на голове стопки дурнопахнущих шкур, кто-то доставлял менее ценные вещи. Все это обменивалось на соль. Целый город превратился в шумный базар, где все торговались со всеми: мавры с неграми, мулаты с неграми, негры между собой и так далее. На улицах стоял оглушительный гвалт, люди суетились, размахивали руками, хватали друг друга за плечи, толкались, вцеплялись в бороды — издали это скорее напоминало потасовку, нежели торговлю. Паликес дни напролет отирался среди них, усердно изучая наречия разных племен, дальних и ближних, что меня вполне устраивало, — я даже освободил его от какой бы то ни было иной работы, лишь бы он как можно больше нахватался чужих слов, которые, подозревал я, еще нам ох как понадобятся. Так оно впоследствии и вышло. Однако же не все верно истолковывали мою предусмотрительность, и кое-кто выражал недовольство.

Фрай Жорди со своим послушником и слугой-негром, которого он взял к себе и нарек Черным Мануэлем, прочесывал прибрежные рощи, а бывало, и подальше забирался в поисках всяких трав. Расспрашивал о них местных стариков, травников и целителей, учился варить зелья и микстуры, узнавал полезные свойства листьев и корешков, не виданных в христианском мире, делал запасы на будущее и радовался новому опыту. Андрес де Премио, ни дать ни взять законный супруг, отращивал брюшко на Инесильиной стряпне, а кроме того, построил ей в углу загона отдельную хижину, крытую тростником, будто шалаш для детских игр, и лишь украдкой с завистью поглядывал на арбалетчиков, бегавших по вечерам к негритянкам, тогда как ему приходилось оставаться в обществе Инесильи и фрая Жорди. Я же увидел в этом подтверждение непреложной истины: никогда не бывает человек доволен своим уделом. Ведь Андрес завидовал арбалетчикам из-за того, что они вольны шляться по негритянкам сколько пожелают, а они завидовали ему из-за того, что у него под боком своя белая — и ходить никуда не надо.

Дни утекали беззаботной вереницей, я исправно наведывался в большой загон смотреть, кто и откуда прибывает, но жители далеких земель, которых мы ждали, все никак не показывались. Я уже начал опасаться, не лукавит ли с нами Мохамет Ифран, и твердо решил: если к Богоявлению они не придут, не терять более времени и, наняв проводников из местных, покинуть город. Пора и честь знать.

Наступило Рождество Господа нашего Иисуса Христа — здесь оно приходится на жаркое время, словно август на дворе. По случаю праздника мы облачились в лучшие свои наряды, соорудили посреди загона красивый деревянный алтарь, задрапированный яркими тканями. Фрай Жорди отслужил мессу, которой мы внимали всем сердцем и которую Федерико Эстебан сопровождал столь изысканной музыкой, что, закрыв глаза, можно было представить себя в церкви — не хватало только запаха ладана. По окончании службы фрай Жорди устроил Черному Мануэлю торжественное крещение, где крестной матерью была Инесилья, а роль крестного отца досталась мне. Потом мы, согласно обычаю, преподнесли ему дары: я отдал свою шерстяную шапочку, уверенный, что при этой адской жаре она мне больше не понадобится, а Инесилья — стеклянные бусы. Далее последовала праздничная трапеза: сначала многочисленные плоды здешней земли, к коим мы уже начали привыкать (они чрезвычайно странные на вкус, но очень сочные и сладкие), затем жареная дичь, добытая накануне. Все пришли в отличное расположение духа и, невзирая на отсутствие вина, дружным хором пели песни, плясали и веселились — словом, получилось самое настоящее пиршество, как и подобает в такой день.

Рассвет застал у наших ворот великое множество коленопреклоненных негров, исступленно умоляющих о крещении. Фрай Жорди аж прослезился, а потом и вовсе разрыдался от умиления — вот ведь чудо совершил наш Господь, обратив столько сердец к истинной вере как раз тогда, когда мы почтили Его Рождество. Пред лицом Провидения мы как один опустились на колени и, благочестиво выводя слова, пропели Те Deum Laudamus. Все утро мы крестили негров в реке, заменившей нам воды Иордана, однако после полудня по городу промчался слух, что этим новообращенным уже не дают ни шерстяных шапок, ни разноцветных бус, ни других каких-либо подарков, и тут же набожность с них как ветром сдуло, и они стали уходить, гневно выкрикивая бранные слова на своих африканских наречиях. Бедный фрай Жорди остался стоять посреди реки, уязвленный и негодующий на непостоянство веры человеческой. Еще десяток-другой дней с его чела не сходили тучи. Происшедшее послужило нам весьма назидательным уроком.

Когда до Богоявления — назначенной даты отъезда — осталось всего два дня, прибежал слуга Мохамета Ифрана с сообщением, что наш долгожданный проводник прибыл. Я позвал Паликеса, Андреса де Премио и еще пятерых арбалетчиков, и вместе мы отправились в большой загон, где Мохамет Ифран принял нас чрезвычайно любезно, с типично мавританским радушием, коему я уже научился не слишком доверять. Вскоре он кликнул ошивавшегося поблизости негра, на вид очень юного и менее уродливого, чем прочие его соплеменники, с которыми нам доводилось встречаться до сих пор. Кожа у него была гораздо светлее и чище. Ифран сказал, что звать его Бобором и что как проводник он отлично сгодится для нашей цели. Паликес принялся объясняться с ним на всех наречиях, выученных им у негров, но взаимопонимание заставило себя ждать. Долго он размахивал руками, рисовал на песке рогатую лошадь и прикладывал прутик к морде одного из привязанных неподалеку верблюдов, дабы нагляднее показать, как выглядит единорог, прежде чем негр уразумел, о чем ему толкуют. Сначала он все слушал с серьезной миной и глядел на нас точно на помешанных, но наконец с размаху хлопнул себя по лбу, от души расхохотался, сверкая белыми зубами, и усердно закивал, давая понять, что да, знает он единорога. Потом повернулся к северу и стал указывать на виднеющиеся вдали горы, нарочито вытягивая палец, чтобы обозначить, сколь велико расстояние. Все страшно обрадовались, и только у меня на сердце печальной тенью лежала тоска — словно след всех тех событий, пережитых нами в Африке. Я полагал, что это от разлуки с доньей Хосефиной — по вечерам мои мысли неизменно устремлялись к ней. Как бы там ни было, мы договорились с Бобором, что отправимся через три дня и что в качестве оплаты он будет получать чашку соли каждые сутки, а когда мы поймаем единорога, то подарим ему верблюда. Он остался доволен, мы же вернулись на свою стоянку, вполне удовлетворенные и сделкой и оборотом, который принимают наши дела.

Три дня спустя мы свернули лагерь, собрали все свои пожитки, и я пошел прощаться с Мохаметом Ифраном. Я вручил ему три письма, чтобы он передал их генуэзцу Альдо Манучо, когда вернется в Марракеш. Одно — для госпожи моей доньи Хосефины, два других — для коннетабля и короля. В каждом я подробно описал нынешнее положение дел и все, что случилось с нами до сего дня. К ним прилагался краткий и ясный отчет о нравах африканцев и об их образе жизни — на случай, если кто пожелает прочитать его.

На заре условленного дня мы нагрузили своих верблюдов. Не прошло солнце и половины пути к зениту, как мы уже в образцовом порядке двигались по дороге на север, вниз по течению большой реки, через прекрасные тенистые рощи. Всего нас было сорок восемь белых мужчин и одна женщина, а также пятнадцать чернокожих, нанявшихся к нам в услужение, три негритянки и Бобор, наш проводник. Легкой походкой он шел впереди каравана, показывая деревья и кусты и болтая без умолку, — видимо, рассчитывал произвести впечатление опытного знатока здешней местности. Паликес не отставал от него, поддерживал беседу и тыкал пальцем в разные предметы, чтобы тот говорил, как они называются. Следом ехала группа арбалетчиков на верблюдах, за ними слуги вели в поводу верблюдов, груженных тюками, за ними — остальные арбалетчики и мы. Влажный, заросший травой берег избавлял арьергард от необходимости давиться пылью, поднимаемой идущими впереди, а к тошнотворному запаху верблюжьего навоза наши носы уже давно привыкли. Таким манером мы пробирались сквозь труднопроходимые порой заросли. Пространство между редкими развесистыми деревьями (высотою больше старого ореха, цветом — темнее кипариса) было занято высокой травой и густым кустарником, так что время от времени приходилось орудовать ножами и мечами, чтобы расчистить путь верблюдам.

Так прошел месяц, но синие горы не приближались, а, наоборот, как будто удалялись от нас. На вопросы Паликеса Бобор отвечал, что мы скоро дойдем, но через сколько именно дней — не говорил. От этого Педро Мартинес по кличке Резаный приходил в бешенство и обещал задать проводнику такую взбучку, что тот у него как миленький заговорит по-христиански. И вообще, твердил он, этот глупый негр не настолько глуп, как нам кажется, в конце концов он нас ограбит и бросит блуждать в лесу. Я приказывал Резаному заткнуться, но сам в глубине души тоже мучился дурными предчувствиями — только на людях изо всех сил прикидывался спокойным и терпеливо ждал дальнейшего развития событий.

В один прекрасный день мы остановились на поляне, поросшей высокой густой травой, где река делала поворот, не ускоряя своего плавного течения. Здесь решено было провести два-три дня, чтобы дать верблюдам отдохнуть — некоторые из них совершенно вымотались. Странное дело, засушливую знойную пустыню они переносят куда лучше, чем влажный климат. Я велел построить на берегу загон, окруженный рвом и частоколом, рассчитывая таким образом обеспечить нам хоть какую защиту на время постоя. Наши чернокожие слуги работали с большой неохотой, как люди, непривычные к труду, да еще бросали злобные взгляды на солдат, которые от души веселились, глядя, как неуклюже они копают. Внутри ограды мы поставили палатки и в них заночевали.

Когда взошло солнце, выяснилось, что Бобор и остальные негры, а также и негритянки исчезли, прихватив с собой весь наш запас соли, пару мешков с продовольствием, ткани и еще кое-какие мелочи. Особенно нас огорчило, что они украли запасные тетивы для арбалетов. День мы подождали, потом я разослал несколько отрядов на поиски, и к полудню один вернулся с сообщением, что след найден. Обнаружил его упомянутый ранее Рамон Пеньика, из числа сопровождавших нас дружинников коннетабля, в Хаэне он слыл отличным следопытом. Как знаток своего дела он заверил меня, что все пятнадцать негров ушли вместе, и Бобор с ними. На расстоянии примерно лиги от лагеря беглецы соединились с группой, насчитывающей, судя по следам, добрую сотню человек, и дальше они двинулись вместе. Следы уводили в лес, и мои люди не осмелились продолжить погоню, не предупредив меня. Я посоветовался с Андресом де Премио, и, обсудив положение, мы решили, что завтра двадцать арбалетчиков пойдут со мной, а Андрес останется с прочими охранять стоянку.

Когда солнце опустилось за горизонт и наступила ночь, мы легли спать, но перед тем выставили побольше часовых на случай внезапного нападения. И не напрасно — в полночь поднялся страшный шум, кто-то закричал, Вильяльфанье затрубил в свой рожок, поднимая лагерь по тревоге. Мы высыпали из палаток с оружием в руках, но успели заметить лишь несущиеся прочь тени. Андрес де Премио, в чем мать родила, громовым голосом приказывал своим солдатам пускать в ход арбалеты, и некоторые стали стрелять в бегущих, мстя за гибель наших часовых. До утра мы не смыкали глаз, подбрасывали хворост в костры, чтобы не пропустить возвращение негров, но они не вернулись. На рассвете мы подсчитали ущерб. Из четверых солдат, несших караул, двоим перерезали горло, один получил удар клинком в грудь и истекал кровью, а другой сумел не только отбиться, но и прикончить двоих нападавших. Они оказались из числа тех, что шли с нами в качестве слуг. Арбалетчики отправили на тот свет еще троих, чьи тела мы нашли чуть поодаль: их спины были живописно утыканы арбалетными стрелами. Из тридцати двух наших верблюдов двадцати девяти негры перерезали поджилки, так что они не могли подняться с земли и вообще больше ни на что не годились. Я потом распорядился их зарезать, чтоб не мучились. Поэтому в тот день мы наелись мяса до отвала, но запивали его слезами, ибо в ужасе созерцали свое бедственное положение, горько сетуя на злой рок. К вечеру вернулись посланные на разведку арбалетчики, ведя за собой пленного негра. Ему в бедро попала стрела, и сообщники бросили его. Языка, на котором он изъяснялся, не поняли ни Черный Мануэль, ни Паликес. Поскольку толку от него не было никакого, я позволил солдатам сорвать на нем зло. Его подвергли жестоким пыткам, оскопили и выкололи глаза, вследствие чего он быстро испустил дух.

С наступлением темноты мы разложили большие костры и снова выставили удвоенную охрану, строго наказав часовым не зевать. Но в эту ночь негры не посмели приблизиться, только воинственно покрикивали издали, чтобы напугать нас и дать понять, что они рядом.

Наутро мы стали совещаться: следует ли нам вернуться в Томбукту за новыми проводниками или же двигаться дальше вниз по реке. Кое-кто предпочел бы вернуться, но большинство, в том числе и я, считали, что, следуя течению реки, мы наверняка скоро выйдем к какой-нибудь деревне или к морю, и это куда надежнее, чем идти обратно без верблюдов. Покончив со спорами, мы погрузили вещи на трех оставшихся верблюдов, а что не могли забрать с собой — сожгли. Пламя охватило несколько палаток из превосходного холста, одежду, ткани — было бы грешно бросать все это на поживу тем, кто так люто нас ненавидит и преследует. Опечаленные, но не утратившие надежды, мы продолжили путь. Раненный накануне арбалетчик вскоре умер, избавив нас от необходимости тащить его на самодельных носилках. Ему устроили похороны, фрай Жорди прочел молитву за упокой его души, и все мы внимали ее словам и повторяли их с набожным благоговением.

Два дня спустя мы вышли на обширное поле сочной травы. Посередине протекал ручей, впадающий в реку, а на берегу его стояла крошечная деревенька — россыпь круглых соломенных хижин, формой напоминающих шлем, а искусным плетением — корзинки. В хижинах обитали негры и негритянки со своим многочисленным потомством, и никто из них не носил одежды. Все население деревеньки высыпало нам навстречу, не проявляя ни малейших признаков враждебности. Кожа у них была намного темнее, чем у предателей, которых мы оставили позади, и поэтому я приказал не обижать их, если только они не нападут первыми. Паликес издалека обратился к ним на одном из известных ему наречий, туземцы его частично поняли, объяснили, что величают себя племенем Голубя. Вскоре они уже тащили нам фрукты, просяную муку и прочие съедобные вещи. Мы решили разбить лагерь неподалеку от них, на небольшом холме возле реки, и оставаться здесь, пока не разберемся, куда нам двигаться дальше.

Эти „голуби“ оказались славными людьми. Каждый день к нам являлась от них целая делегация — они доверчиво приносили еду и разную хозяйственную утварь и даже позволяли своим женщинам валяться по кустам с арбалетчиками, а сами смеялись, словно бесхитростные дети, пока им наставляли рога. Из чего мы заключили, что наши новые знакомцы обладают мирным, незлобивым нравом и до крайности простодушны. Неудивительно, что мы к ним по-своему привязались. Возвращаясь после охоты — неизменно успешной, благо антилопы и буйволы часто спускались на водопой, — мы отдавали туземцам лишнее мясо (коего всегда получалось много), чем заслужили их благодарность и доброе расположение. Тем не менее я не прекращал ежедневно выставлять часовых и зорко стеречь лагерь на случай, если вернется изменник Бобор со своими людьми. Что и произошло всего несколько суток спустя. Однажды наши охотники вернулись бегом, едва переводя дух. Солдаты сообщили, что наткнулись, без всякого сомнения, на Бобора и его шайку, насчитывающую не меньше двух сотен негров. Андрес де Премио с большим отрядом отправился на поиски и застал неприятелей дружно храпящими среди бела дня на лесной полянке, без всякой охраны, будто им не грозит никакая опасность. Наши набросились на них, убили тридцать четыре человека и взяли в плен Бобора, их предводителя. Сам Бобор в этой суматохе не пострадал, если не считать пустяковой раны на ноге, которую Федерико Эстебан ему потом зашил и быстро вылечил. Я отверг горячие просьбы арбалетчиков выпустить ему кишки и четвертовать, а вместо этого велел подвергнуть его пыткам и через Паликеса дознаться, какая причина заставила его столь подло обойтись со своими нанимателями. Он ответил: дескать, на то была воля Мохамета Ифрана, потому что мавры не хотят, чтобы белые люди заходили дальше пустыни, в леса, где находятся золотоносные копи. Это, по их мнению, навлекло бы страшные беды на Африку. Такой поступок Мохамета Ифрана вполне укладывался в мое о нем представление и мог быть правдой. Мы объяснили пленнику, что никакого золота нам не нужно, а нужен только рог единорога, он же поклялся в обмен на помилование проводить нас туда, где обитает зверь, и заверил, что это совсем недалеко, в сорока днях пути, если удаляться от большой реки. Но после всего случившегося мы не испытывали доверия к бывшему проводнику, так что некоторое время держали совет и постановили Бобора казнить ради устрашения прочих предателей. Возмездие за наших товарищей, погибших по его вине, и за понесенный нами ущерб тоже представлялось справедливым. И наконец, мы рассудили, что проводников можно найти и других, честнее и надежнее этого. Словом, невзирая на его рыдания и отчаянные мольбы, я отдал пленного на растерзание арбалетчикам. Его четвертовали — а точнее, разорвали натрое, верблюдов-то было всего три, — останки нанизали на колья и выставили на всеобщее обозрение подальше от лагеря. На них тут же налетели стервятники, которых в Африке больше, чем у нас воробьев, а ночью подоспели еще какие-то любители падали, и наутро восходящее солнце осветило лишь обглоданные дочиста кости. Все-таки забавно, с какой поразительной скоростью исчезает мясо в этом суровом краю.

Еще две недели мы провели в блаженном ничегонеделании, и уж теперь-то чернокожие разбойники не смели приближаться к реке. За это время мы успели не раз побеседовать с жителями плетеных хижин. Паликес показывал рукой разные направления и пытался выяснить, что, например, находится вверх по течению реки, а что вниз по течению, что за горами, а что — там, где садится солнце. Туземцы старались отвечать как можно обстоятельнее, насколько позволяло им собственное дремучее невежество, и похоже было, что они говорили правду. Я хотел поскорее двинуться дальше, поскольку видел, что кое-кто из арбалетчиков чересчур привык к негритянкам, и опасался, как бы они не попытались увести женщин с собой. Посему я выбрал путь на север, туда, где, по словам Бобора, за горами водились единороги. С нами пошел один паренек из деревни, которого солдаты бесцеремонно прозвали Мордой за весьма приметную физиономию. Зато, в отличие от своего предшественника, он производил впечатление человека порядочного.

Удалившись от большой реки на расстояние двух дней пешего хода, мы прошли очередную рощу и внезапно очутились на огромной равнине, которая, казалось, уходила в бесконечность, и только маячащая на горизонте гряда серых гор очерчивала ее предел. За исключением редких невысоких холмиков, равнина была совершенно плоская, будто устланная плотным ковром из высокой травы. Кое-где виднелись кустарники самых причудливых видов и форм, а порой глаз натыкался на нечто вроде крошечных рощиц из совсем низеньких ветвистых деревьев. Иногда к ним подходили антилопы, чтобы сорвать растущие на них фрукты и орехи. Удивительное зрелище.

На равнине этой паслись многочисленные стада антилоп, газелей и быков самых разных видов, но интереснее всего были белые мулы в черную полоску, будто разрисованные краской, очень быстроногие. Если приручить их, это избавит нас от лишних тягот, вызванных недостатком вьючных животных, догадались мы и бросились за ними вдогонку. Негр Морда хохотал до слез, словно в жизни не видывал более потешного зрелища, и прикрывал глаза ладонями — так в его родной деревне играют с детьми и слабоумными. В итоге он оказался прав: как мы ни старались, догнать их было невозможно и заарканить тоже. Впрочем, одного мы пристрелили, чтобы рассмотреть поближе, и выяснилось, что он действительно напоминает обыкновенного осла, только уши у него толще и короче, а мясо более темное и жесткое. Андрес де Премио утверждал, что у него на родине, в Овьедо, есть точно такие животные, но поскольку астурийские небеса слишком щедры на дождь, полосатая раскраска с них смылась. По его словам, порода эта называется „астурийский пони“ и славится неукротимым нравом. Самец отличается от небольшого жеребца разве что солидным размером и черным цветом детородного органа.

На этих и других местных животных охотиться было проще простого, только подкрадываться к ним на арбалетный выстрел следовало сзади, так как они наделены необычайным нюхом и, когда ветер дует им в морду, способны учуять что угодно.

Впоследствии нашим взорам не раз являлись всякие чудеса: невиданные змеи, странные травы, цветы в человеческий рост и прочие диковинки, которые внушали надежду, что и единорог скоро встретится на нашем пути. Сидя вечерами вокруг костра, мы рассуждали так: подстрелить единорога наверняка можно, как других здешних четвероногих обитателей, и, сколько бы он ни свирепствовал, против силы наших арбалетов ему не устоять. И никакой нет нужды приманивать его девственницей. Подобные мысли укрепляли наш дух и помогали стойко переносить тяготы и лишения похода по безымянным безлюдным местам. Больше месяца потребовалось нам на то, чтобы пересечь необъятную равнину, и за все это время нам не попалось никаких следов человеческого жилья, что нас весьма удивляло. Почему не жить на такой хорошей земле, где в изобилии водится дичь и воды всегда вдоволь?

Глава одиннадцатая

В первое воскресенье марта нам попался колодец, надежно огороженный камнями, к нему вела тропинка. Мы решили двинуться по этой тропинке, и вскоре увидели нескольких чернокожих женщин в свободных одеяниях, и, приблизившись к ним на расстояние выстрела, стали махать им руками и кричать на негритянском наречии, что мы не причиним им вреда. Однако женщины нас явно не поняли, переполошились и со всех ног бросились наутек. Нам ничего не оставалось, как проследовать за ними по тропинке, пока перед нами не выросло поселение из доброй сотни круглых глинобитных лачуг, крытых тростником, как иные пастушьи домики в Кастилии. Вокруг поселения стояла низкая глиняная оградка, недотягивающая до звания стены и годная лишь для того, чтобы не пускать животных в пределы деревни, но никак не для защиты от врагов. Из этого можно было заключить, что население здесь мирное, и потому мы смело шли вперед, в то время как навстречу нам толпой высыпали негры. Оттенок их кожи был в точности как у предателя Бобора, но, поскольку среди них было полно женщин и детей, мы ничего не боялись и спокойно шествовали в строгом походном порядке, хотя на всякий случай я приказал замыкающим держать наготове заряженные арбалеты. На расстоянии броска камня от нас негры остановились, и вперед вышел, судя по всему, их предводитель, старик, закутанный в некое подобие мантии. Его выкрашенные хной распущенные лохмы напоминали львиную гриву. Когда он поднял руку — что у африканских племен служит знаком дружбы, — остальные негры, до сих пор сотрясавшие воздух гортанными криками, немедленно замолчали. Надо отметить, что негры бывают разных видов и разной масти, но всех их объединяет одна привычка: собравшись вместе, они орут, будто с них кожу живьем сдирают, и вдобавок топают ногами как одержимые, поднимая тучи пыли. Фрай Жорди даже высказывал мнение, что именно из-за этой привычки у них такие большие ступни и такие широкие ноздри. Ведь, когда они устраивают праздничное веселье, пыль стоит столбом, так что честный христианин ни вдохнуть, ни выдохнуть не может — а они знай себе дышат своими приплюснутыми носами.

Когда расстояние между нами сократилось вдвое, остановились и мы. Их главный сделал еще шаг вперед, а с нашей стороны вышли я и Паликес. Причем Паликес чуть заметно дрожал. Негр приблизился ко мне, и я приветствовал его на мавританский манер — приложил правую руку ко лбу, устам и сердцу. Означает сие „мои мысли, и слова, и чувства — с тобой“, и нет в мире более коварного и лживого жеста, ибо известно: если мавр тебя таким образом привечает, лучше не поворачивайся к нему спиной. Но я-то всего лишь хотел проверить, поймет ли собеседник мое приветствие, и он понял и ответил тем же, из чего следовал вывод, что этим людям уже доводилось общаться с маврами. Потом Паликес заговорил — и был понят. Он рассказал, какое дело привело нас в африканские края, и что мы подданные величайшего из христианских королей, и что ищем мы зверя, который называется единорогом. Старик понял все, кроме одного — про единорога, чем немало меня огорчил. Так или иначе, он повернулся и что-то сказал, отчего толпа за его спиной расступилась, и мы двинулись по образовавшемуся проходу. Туземцы взирали на нас с почтением, а кое-кто из них с детской застенчивостью протягивал руку, чтобы пощупать нашу белую кожу. Они никогда еще не видели подобного, думали, что это им кажется или что мы зачем-то намазались белилами, и страшно удивлялись, выяснив, что это наш природный цвет. Иных пугали наши бороды, и они робко пытались их подергать. Я велел своим людям не принимать это за оскорбление (откуда невежественным неграм знать, чтО таскание за бороду влечет за собой в Кастилии?) и потерпеть, как терпели бы подобное обращение от малых детей. Арбалетчики послушались — все, кроме пресловутого Педро Мартинеса, сиречь Резаного, который принялся бубнить себе под нос, что я, дескать, допуская подобные вольности, подвергаю их страшной опасности и что он даже отцу родному не позволит дергать себя за бороду. К счастью, на его-то бороду как раз никто и не покушался, она у него была жиденькая, с проседью и придавала ему вид столь отталкивающий, что ни один человек, будь он хоть трижды негр, не пожелал бы до него дотрагиваться по собственной воле.

Тем временем мы прошли между хижин и очутились на площади посреди деревни. Одну сторону площади занимало строение — тоже из кирпича-сырца и с такой же плетеной тростниковой крышей, как у остальных, но значительно превосходящее их размерами. Не будь негры язычниками, оно вполне сошло бы за церковь. Перед ним стояла просторная хижина, увешанная бусами и звериными шкурами, — как мы догадались, это было жилище вождя. Мы остановились у входа, и к нам вышел сам вождь. В жизни не видел я таких толстых людей. Жир шматами свисал с его рук и зада, пузо смахивало на громадную бочку, складки тройного подбородка доходили до грудей, подобных вымени дойной коровы. Это зрелище предстало нам во всей красе, ибо, если не считать побрякушек из расписного тростника и слоновой кости, негритянский вождь приветствовал нас в чем мать родила, только срам прикрыт тряпочкой. Старик, который привел нас, сообщил, что это царь Фурабай, но мы в дальнейшем звали его Толстопузом, благо в здешних краях вожди не склонны обижаться на свои прозвища. Сам же он отрекомендовался царским лекарем и первым советником, а звали его Кабака. Он объяснил своему повелителю, кто мы такие и зачем явились, после чего вождь поманил меня к себе и довольно долго изучал — то есть дергал за бороду, щупал плечи, гладил по голове своими мягкими сальными пальцами, похожими на черные колбасы. Я покорно все это выдержал, терпеливо и скрывая отвращение. Потом за спиной Толстопуза показались четыре женщины, завернутые в многослойные пестрые ткани. Волосы их были заплетены в немыслимое количество крошечных косичек и украшены яркими побрякушками. Две лишь самую малость уступали объемом своему вождю, зато две другие были молоды, изящны и прекрасно сложены. Кабака сказал, что это жены Толстопуза, и назвал их имена, но я запомнил только молоденьких — Аскиа и Дума. Они казались почти на одно лицо, точно сестры (как я уже упоминал ранее, у чернокожих нет такого разнообразия физиономий, как у нас, белых), только в глазах Аскиа плясали чертики, и рука ее дрогнула, будто бы она колебалась: можно меня потрогать или нет? Я тут же предъявил ей самую дружелюбную улыбку, на какую был способен, в ответ она залилась веселым, соблазнительным смехом, и Толстопуз загоготал тоже, тем самым, видимо, давая свое позволение. Тут девушка окончательно осмелела, и теплая нежная ручка принялась гладить мою шею. Где-то внизу живота у меня зародилась сладкая дрожь, и по телу разлилось блаженство — на зависть моим товарищам, которые еще мгновение назад тихо давились хохотом, пока жирный вождь ощупывал меня, как кобылу на ярмарке. Затем Толстопуз произнес речь, и Паликес сумел перевести: ему, мол, интересно, какие дары мы привезли. В здешних краях не принято ходить в гости с пустыми руками — в этом отношении нравы негров испорченны не меньше, чем у белых. Поломав голову, я решил всучить вождю наряд, подаренный мне коннетаблем. Все равно он только оттягивал мой заплечный мешок и с того дня, как мы ступили в пустыню, ни разу не пригодился. К тому же было очевидно, что в африканской глуши мне едва ли представится возможность в нем покрасоваться. Поэтому я извлек его на свет и преподнес вождю. Тот принял подарок с восторгом, осмотрел его со всех сторон, радуясь, как ребенок — новой игрушке, и, хотя при столь необъятной толщине никогда не смог бы его надеть, вывесил на почетном месте у себя в хижине, всячески демонстрируя свое удовольствие. Еще некоторое время прошло в рассказах о нашей стране и наших семьях, и наконец Толстопуз отпустил нас, ведь ему тяжело было долго стоять на ногах. Кабака и остальные проводили наш отряд к близлежащим хижинам и устроили на ночлег со всеми удобствами — мы давно привыкли жить в куда худших условиях. Негры принесли лепешек с разнообразными фруктами и закатили пиршество, оказывая нам почести и стараясь во всем угождать. Потом они удалились, чтобы мы могли отдохнуть.

По прошествии недели я собрался, захватив с собой местных проводников, идти дальше, в страну львов, где, по словам Кабаки, должен водиться и единорог, о котором я все время расспрашивал и которого он никогда не видел. Но тут одна за другой потянулись разные задержки, вынудившие нас больше года просидеть в той деревне. Конечно, это произошло совершенно вопреки моей воле, я-то только и мечтал выполнить поручение повелителя нашего короля и вернуться поскорее в Кастилию, однако обстоятельства сложились иначе. Наступила Пасха, но арбалетчики отмечали ее не как подобает христианам — исповедью, молитвами и постом, а ежедневной охотой, поглощением мяса и безудержным блудом с негритянками. Фрай Жорди приходил ко мне с увещеваниями: дескать, невоздержанность чревата ослаблением телесным, ибо, согласно медицинским трактатам, кто не в меру тешит плоть свою, теряет аппетит, а пьет, напротив, слишком много, так как распаляет в себе жажду, — словом, избыток резких движений ведет к истощению, а истощение и перенапряжение рука об руку ведут к разрушению организма… Однако ни я сам, ни тем более арбалетчики не внимали его мудрым наставлениям, вот и покарал нас Господь за нечестивые деяния наши. Кара пришла в виде нарывов, которые выскакивали по всему телу, наподобие оспы, раздувались и лопались, выпуская зловонный гной. В паху плоть разъедало так, что страждущий не мог ходить, не в силах был даже подняться на ноги, чтобы справить нужду, и такие же нарывы появлялись на затылке, и глаза слипались от гноя. Оказалось, туземцы с этой напастью знакомы, но они переносят ее рано на своем коротком веку, от нее умирает много детей. Из наших за два месяца скончались четырнадцать человек, в том числе лекарь Федерико Эстебан и послушник, помогавший фраю Жорди, после чего у меня осталось всего восемнадцать арбалетчиков. Андрес де Премио тоже заболел, но выжил. Фрай Жорди каждый день пробовал разные отвары, мази и примочки, но они совсем не действовали. Из объяснений монаха следовало, что здесь не растут нужные травы, их якобы можно найти только в некоторых областях Каталонии да еще в стране Прованс. Все это было весьма познавательно, но облегчения не приносило. Между тем вождь Толстопуз относился к нам с трогательной заботой, каждый день присылал еду из своих небогатых запасов и не скупился на прочие полезные вещи, столь необходимые в нашем положении, чем заслужил мою искреннюю благодарность. Чтобы не оставаться в долгу, я подарил ему трех верблюдов, на которых он давно заглядывался, а также лишние палатки и одежду, которые нам уже были без надобности и только мешали бы в путешествии. Когда настал праздник Всех Святых, я велел отслужить панихиду по нашим покойникам, и в последующие дни мы с похвальным рвением молились за каждого по очереди.

За год вынужденного пребывания в деревне кое-кто из наших научился худо-бедно изъясняться на местном наречии, тогда как нравы и обычаи туземцев не переставали нас удивлять. Свадьбы, например, праздновались так: несколько парней женятся сразу на нескольких девушках, то есть все они женятся между собой — словом, от кого потом рождаются дети, понять никак невозможно. Правда, некоторые младенцы появлялись на свет с довольно светлой кожей, и сразу было ясно, что тут постарались арбалетчики. Да и наша Инесилья родила в тот год от Андреса, но ее младенец умер несколько дней спустя.

Фрай Жорди тем временем очень подружился со старым Кабакой, они постоянно делились друг с другом познаниями в области всяких трав, зелий и заговоров. Вместе они уходили туда, где деревья образовывали некое подобие леса, собирать целебные листья и корешки. Я же завязал приятельские отношения с толстым вождем. Изо дня в день я навещал его и развлекал придворными церемониями, как принято у нас в Кастилии. Проверенный метод — любого монарха, будь он черный или белый, лесть услаждает и склоняет на твою сторону. Толстопуз всякий раз меня одаривал и без конца расспрашивал о звездах и о пустыне, о лодках и кораблях, плавающих по морю, коего он никогда не видел, о короле кастильском и о наших войнах с маврами. По мере своих возможностей я старался давать точные и обстоятельные ответы. Но пока я беседовал с ним, мысли мои устремлялись к его молодой жене Аскиа, чьи упругие груди и крутые бедра напрочь лишали меня рассудка. Развлекаясь в деревне с другими негритянками, я неизменно думал о ней, и даже во сне она мне не давала покоя. Правда, во сне, стоило мне лечь с ней, как она начинала уменьшаться, сначала становилась с ребенка, потом с тряпичную куклу, потом и вовсе таяла, исчезая из виду, и хотя я понимал, что это все не наяву, не проходило ощущение, будто кто-то меня высмеивает и наказывает за грех прелюбодеяния. Как бы там ни было, за этот год мы не раз встречались с ней в кустах, зарывшись поглубже в заросли папоротника чтобы выпустить на волю свою похоть. Она сама приходила ко мне — помимо плотского желания, в мои объятия ее влекло любопытство.

Год миновал, и я все чаще сводил разговоры с Андресом де Премио и фраем Жорди к тому, что пора бы уже подумать о возобновлении поисков единорога. Тут они оба со мной соглашались. Договорились, что, когда негритянская деревня затеет переезд, мы тоже снимемся с лагеря, но направимся в другую сторону, к своей неизменной цели. Касательно переезда, полагаю, требуются некоторые разъяснения.

В Африке земли так много, а людей так мало, что территории сами по себе не имеют никакой ценности, как у нас воздух или море. Поэтому каждый может иметь столько земли, сколько пожелает, границ здесь не существует, надо только уйти туда, где никого нет, выжечь участок, расчистить его под пашню — и сей на здоровье. Но поскольку негры по природе своей не слишком трудолюбивы, поля у них обрабатываются плохо. После двух-трех урожаев почва истощается, потому что ее не удобряют, не поливают как следует, не вскапывают, не держат под паром, как это заведено у крестьян в христианском мире. Вот и приходится им бросать хозяйство и отправляться на поиски новых плодородных земель. Поэтому деревни в Африке не стоят на месте, как в Кастилии, а раз в несколько лет переезжают, и жители их вечно носят свой дом на закорках, сегодня они здесь, завтра там, так и ютятся в лачугах и не умеют ни дома строить из кирпича и камня, ни оградительные стены — в нашем понимании — возводить, ни дороги мостить.

Когда пришла пора племени толстого вождя перебираться на новые земли, я испросил у него разрешения покинуть их, ибо наш путь к единорогам лежал в другом направлении. Толстопуз и весь его народ, прощаясь с нами, сильно горевали, и проливали слезы, и раздаривали нам свое скудное имущество. Кабака отдал фраю Жорди ожерелье из бусинок и семян, обладающее большой целебной силой, а монах в ответ подарил ему крест, который тот повесил на шею вместе с прочими украшениями, но понимал ли старик его значение, мне неведомо. Фрай Жорди усвоил жестокий урок, полученный в Томбукту, и с тех пор никого больше не крестил и не пытался объяснять неграм христианское учение. Аскиа накануне отъезда вручила мне мешочек золотого песка, поскольку выяснила, что белые почитают его за великую драгоценность, и я был очень огорчен, что мне нечем ее отблагодарить: кроме нищенских лохмотьев на теле да оружия у меня ничего не осталось.

Два дня мы шли на север. На третий, в пятницу второго июля, мы проснулись и обнаружили, что Педро Мартинес, он же Резаный, и пятеро его дружков, которые вечно плясали под его дудку и шептались с ним по углам, сбежали ночью, прихватив тринадцать арбалетов, три шпаги, все наши жалкие остатки соли и немного золота, припасенного кое-кем из солдат. Я не на шутку рассердился, но не был уверен, стоит ли их преследовать (следопыты Себастьян де Торрес и Рамон Пеньика сказали, что это просто, свежие следы ведут на юг) или идти дальше без них. После небольшого совещания решили продолжить путь. По рассказам арбалетчиков выходило, что Резаный со товарищи отправились в золотоносный край, о котором успели многое выспросить у негров. Те утверждали, что место это находится на юге, в пятидесяти днях пути, у высоких гор и большой реки, называемой на местном языке Фалеме. Обитающие там негры страну свою зовут Бамбук и не имеют никаких дел с соседями. Желающие купить у них золото привозят с собой соль, а торговля ведется по следующим правилам. Приезжие оставляют соль на их берегу реки, на специально отведенной поляне, кучами такого веса, какой способен поднять один человек. Потом они возвращаются обратно на свой берег и ждут. Спустя какое-то время из-за кустов и деревьев появляются жители Бамбука, подходят к соли, осматривают ее и кладут рядом с каждой кучей плетеную мисочку с горстью золотого порошка, после чего исчезают в чаще. Тогда торговцы снова переправляются через реку, изучают оставленное золото и, если находят количество достаточным, забирают его, а если нет, то удаляются на свою стоянку, ничего не тронув. Негры Бамбука выходят снова и, увидев, что золото лежит на месте, разражаются истошными воплями и колотят себя в грудь, словно их постигла страшная беда, потом добавляют еще немножко драгоценного порошка и снова прячутся. Таким образом торг продолжается, пока торговцы не будут удовлетворены и не заберут мисочки. Но иногда случается, что негры Бамбука обижаются и сами уносят свое золото. Тогда торговцам остается только увезти соль, и обе стороны ждут следующего утра, чтобы начать все заново.

Итак, отправились мы дальше по дороге, которую дорогой я называю лишь условно, потому что шла она по совершенно необитаемым местам. Это было заметно по тому, с какой доверчивостью нас подпускали к себе стада антилоп, газелей и прочих здешних животных. Временами нам приходилось продираться сквозь густые заросли леса, где водились огромные змеи и ужасно злые москиты, и стоял удушливый зной, и воздух был так влажен, словно поблизости кипели котлы с водой. К степи, называемой по-негритянски Калопе, мы выбрались изможденными до предела. Перед нами, насколько хватало глаз, раскинулись бескрайние просторы, на горизонте не виднелось ни гор, ни чего-либо другого. Все пространство покрывали высокие желтые травы и редкие раскидистые деревья, дающие хорошую тень. Идти стало намного удобнее, мы добывали мясо на охоте и в целом неплохо проводили время. Всего нас было девять белых и тридцать негров, выделенных нам толстым вождем в качестве слуг и провожатых. Они охотно отправились с нами, так как поклажа, разделенная на всех, почти ничего не весила, а обращались мы с ними по-свойски, запанибрата.

В этой степи мы наконец увидели львов, которые, впрочем, не осмеливались к нам приближаться, и других могучих и грозных хищников. Часто проходили стада уже знакомых нам полосатых мулов. Теплилась радостная надежда, что и до пастбища единорогов недалеко. Но однажды утром вдали показалось нечто вроде негритянского каравана. Когда расстояние между нами сократилось, оказалось, что это вовсе не кочующая деревня, как мы сначала подумали, а вереница рабов под конвоем. Среди них не было ни белых, ни мавров — это одни негры вели куда-то других. Завидев нас, они остановились, стражники подняли палки и принялись лупить своих пленников по головам, чтобы заставить их лечь и укрыться в траве. Я вышел вперед с Паликесом и тремя арбалетчиками, намереваясь спросить, где мы находимся и как отыскать единорогов, однако не успели мы дойти до них, как вся охрана, человек пятьдесят, завопила наперебой и осыпала нас дождем из дротиков и стрел. Арбалетчику по имени Кристобаль де Никуэса стрела навылет пробила грудь, прикончив его на месте, от кожаного жилета Паликеса отскочил дротик, брошенный недостаточно сильной рукой. Перед лицом подобной низости мы развернулись и со всех ног рванули назад, громкими криками предупреждая остальных. Верный Вильяльфанье понял первым и что есть мочи затрубил в боевой рожок. Его товарищи с кличем „Энрике! Энрике! Кастилия и Сантьяго!“ и заряженными арбалетами построились в шеренгу и одним залпом уложили добрую дюжину противников. Работорговцы до смерти перепугались — видно, не сталкивались прежде с оружием, которое разит наповал без промаха с такого расстояния, — и, не переставая голосить, подняли руки вверх в знак того, что сдаются без боя. Мы уже в открытую подошли к ним, не нарушая строя, с арбалетами наготове, а своим неграм приказали освободить лежащих на земле пленников. Те, едва вскочив на ноги, тут же набросились на своих бывших конвоиров и учинили над ними жестокую расправу — забивали их палками и камнями, резали, используя стрелы вместо кинжалов. А мы не стали им препятствовать.

Когда последние работорговцы испустили дух, каратели повалились к нашим ногам, они обнимали наши колени, целовали стопы со слезами и пронзительными визгами — трудно сказать, было ли последнее изъявлением благодарности или просто радости. Я велел Паликесу побеседовать с ними, и он испробовал одно наречие, второе, третье, всю выученную в Африке абракадабру, но толку из этого не вышло ровным счетом никакого. К счастью, подошел один негр из племени Толстопуза и как-то исхитрился с ними объясниться. С его помощью мы узнали, что их родина зовется Гаррафа и лежит к югу отсюда, а люди из враждебного народа сонгаи захватили их, чтобы продать в рабство, и сейчас, раз уж конвой мертв, лучше бы убраться нам всем подальше. Спасенные уверяли, что поблизости полно других сонгаи, злобных и вооруженных до зубов, они сторожат лагерь, куда сгоняют пленников, чтобы потом крупными партиями вести их на невольничьи рынки. И охраны там такая тьма, что стычек с ней, при нашей малочисленности, лучше бы избежать. Когда же мы спросили о животном с единственным рогом посреди лба, они начали оживленно между собой переговариваться, а затем сообщили, что далеко на юге есть река под названием Конго, до нее много дней пути, зато на ее берегах можно увидеть зверей, соответствующих нашему описанию. Они очень большие, питаются травой, а на морде у них растет рог, из коего порошок — чрезвычайно ценное средство от болезней Венеры. Тут они для пущей ясности стали со смехом показывать на свои неприкрытые чресла. Вне всякого сомнения, мы наконец-то встретили людей, которым доподлинно известно местопребывание единорога. И поскольку у нас сложилось впечатление, что они ни в чем не солгали, решено было без промедления поворачивать на юг и как можно скорее оставить позади гору трупов, образовавшуюся по нашей милости. Любопытно, что в Африке совершенно невозможно спрятать мертвеца, потому как на него тут же слетаются грифы и прочие крылатые любители падали. Они обладают столь внушительными размерами и кружат над добычей такими огромными стаями, что их, словно грозовую тучу, видно издали с любого расстояния. Причем африканские стервятники заметно тупее наших, кастильских, ибо, заметив неподвижное тело, они сразу к нему устремляются, не важно, покойник это или всего лишь спящий. Здесь часто просыпаешься в окружении ненасытных пташек. Но они вдобавок еще и трусливы, и стоит на них прикрикнуть, как они, заполошно хлопая крыльями, поднимаются повыше и улетают с возмущенным клекотом. Похоже, они вечно страдают от голода и очень сердятся, когда то, что выглядело дохлым, пробуждается в добром здравии.

Вскоре мы позволили несостоявшимся рабам уйти своей дорогой, так как нам было не с руки кормить столько ртов, но двух или трех, наиболее разумных на вид, попросили нас сопровождать, чтобы указывать направление, и те с удовольствием согласились. Они бодро шагали в авангарде и без умолку болтали. Паликес не отставал, изучая на ходу их наречие; несмотря на свою худобу и низенький рост, он смотрелся рядом с ними как папаша с детишками — так малы они были.

В течение следующих дней мы делали короткие переходы, чтобы не слишком мучить больных и раненых, кроме того, полуденный зной не способствовал долгому маршу. Арбалетчики пребывали в сравнительно приятном расположении духа, поскольку на сей раз с нами шли женщины, которые отдавались им с большой охотой, изгоняя мысли о прошлых и грядущих невзгодах. Негритянки также мололи муку, свежевали добычу и даже разжевывали для них куски мяса. Так что жили наши солдаты роскошно, ни дать ни взять мавританские султаны, и чихать хотели на жаркие проповеди фрая Жорди, заклинавшего их не уподобляться язычникам. А у нас с Андресом недоставало твердости запретить им эти маленькие утехи, более того, мы опасались, как бы, доведенные до отчаяния бесконечными лишениями, они не подались в золотоискатели вслед за Резаным и его прихвостнями.

Глава двенадцатая

Два месяца мы продирались сквозь влажные джунгли, вязли в кишащих змеями болотах, страдали от укусов москитов, одолевавших нас день и ночь с немыслимым упорством. Готов поклясться, что крови, высосанной из меня за это время разными мелкими тварями, хватило бы на пару здоровенных котлов морсильи[15]. Но в конце концов мы достигли более приветливой местности, на языке негров называющейся Манде. Там текут в направлении на север бесчисленные реки, большие и малые, необъятные пространства покрыты зелеными лесами, где кроны деревьев так густы, что не пропускают солнечный свет и под их сенью словно бы царит вечная ночь. Мы не углублялись во мрак, предпочитая держаться речных берегов, по которым идти было проще: меж деревьев вились тропы, кое-где росла трава, а приходящие на водопой животные вдоволь обеспечивали нас свежим мясом. Некоторые реки впадали в другие, покрупнее, некоторые — в озера или пруды, населенные необычайными разноцветными птицами. Ноги у этих птиц были длинные и тонкие, как стрела, клювы тоже длинные, но голоса грубые, немелодичные. Люди здесь не жили, но негры жестами объясняли, что там, где кончаются джунгли, есть и деревни, и туземцы, и много-много единорогов, поэтому мы стойко переносили все тяготы, уповая вскоре выполнить волю повелителя нашего короля.

Фрай Жорди, растрясший в походе весь жирок, утративший свое солидное пузо и как будто помолодевший, подбадривал всех советами и утешениями, всегда находил доброе слово для больных и измученных. „Порой Господь наш наказует честных христиан, дабы воздать им после сторицею. Стерпим же все беды, холод и зной, голод и жажду, лихорадку, страдание и смерть, как терпели апостолы, мученики, исповедники, девы, и Иов, и Товит, и Катон“, — любил он повторять. И павшие духом крепились. Тем не менее он нередко уходил в лес, якобы собирать травы, и долго в одиночестве молился и плакал. Монаху приходилось тяжелее всех, он так старался ради нас, а его самого утешать было некому.

Упорно продвигаясь на юг, мы набрели на какое-то негритянское племя, обитавшее возле удивительно тихой реки. Ее воды словно бы замерли и даже подернулись ряской. Над ней нависало некое подобие моста из длинных крепких лиан, по которому можно было ее перейти, не замочив ног. Хижины туземцев, похожие на пчелиные ульи, торчали по обоим берегам, точно как у нас Триана лежит на одном берегу, а на другом — Севилья. При нашем появлении большинство жителей в ужасе разбежались кто куда. Я послал вперед Паликеса с Себастьяном и еще несколькими людьми и приказал трубить в рожок. Заслышав звуки рожка, негры высыпали из хижин и из-за деревьев с такими лицами, как будто наступил день Страшного суда. Первым подошел к нам один, в головном уборе из львиной гривы, с раскраской на лице и по всему телу, увешанный бусами и диковинными ожерельями, из чего мы заключили, что он тут главный. Приблизившись ко мне, он попытался было пасть ниц, но я ему не позволил и дружелюбным жестом помог подняться. Тогда туземцы поняли, что мы пришли с миром, Львиная Грива повернулся к своим людям и сказал какие-то слова, которые им, похоже, очень понравились. Только что они хотели уносить ноги, словно узрели лик Сатаны, а теперь, мгновения спустя, уже приветствовали нас с таким гостеприимным радушием, с каким в иных местах встречают знатных и высокопоставленных гостей. Здешний язык не принадлежал к числу выученных Паликесом, однако, выдернув по словечку из разных наречий и призвав на помощь язык жестов, он мог вполне сносно изъясняться. Паликес сообщил, что ищем мы не серебро, не золото и не рабов, а единорога. Львиная Грива осведомился, не с луны ли мы свалились, но вопрос этот не был проявлением грубости или слабоумия — просто здесь никогда не видели белых и не знали, что в природе бывает другой цвет кожи, кроме черной, как у них. Мы честно ответили, что прибыли из Кастилии, королевства, лежащего дальше страны мавров, за морем. Но туземцы не поняли ни кто такие мавры, ни что такое море, настолько далеки они были от мира. Более того, если мы правильно истолковали их речи, единорога они тоже никогда не видели.

Как бы там ни было, нас препроводили в хижины, и угостили на славу, и отвели нам лучшее помещение. Конечно, пиром в царских покоях это не назовешь, но туземцы охотно делились тем немногим, что имели, а постели из тростника и свежих листьев для наших недужных товарищей у них получились очень даже неплохие. Постоянно они носили нам в плетеных корзинках и деревянных мисочках то муку, то рыбу, то разные плоды. Пока мы отдыхали у них, хозяева осыпали нас всяческими почестями и знаками внимания, устраивали для нас праздники, во всем себе отказывали, лишь бы получше нам угодить. Мы благодарили их по мере сил, хотя достойно отплатить за столь искреннее гостеприимство нам было нечем, ибо к тому моменту мы являли собою горстку нищих оборванцев.

Поскольку излагать на письме каждую мелочь представляется не только затруднительным, но попросту невозможным, да и на читателей либо слушателей это навеяло бы лишь раздражение и скуку, подробное описание следующих дней позволю себе опустить.

Возобновив поход, через три дня после Пасхи, чье торжественное празднование сопровождалось общим причастием и прочими бесчисленными проявлениями смиренной набожности, мы очутились на обширном лугу, где в изобилии росли цветы всевозможных форм и оттенков. Наши негритянские слуги выбрали из них большие, с сочными лепестками, чтобы попробовать на предмет съедобности. По их словам, цветы оказались хороши и вкусом напоминали медовые сласти. Тут уж и мы полакомились, и в дальнейшем они служили неплохим дополнением к дичи, ежедневно добываемой нашими стрелками. Еще через три дня мы заметили каких-то туземцев, наблюдавших за нами из-за расположенных в отдалении деревьев, и решили, что они, как и предыдущие, мирное племя, просто напуганы нашим видом. Я собрал маленькую делегацию, дабы продемонстрировать наши добрые намерения. Мы подошли к тем деревьям и оставили на виду четверть жареной антилопы — излишки нашего завтрака, — привязав ее на ветки повыше, чтоб не достало зверье. Когда мы вернулись туда под вечер, мяса уже не было, а на его месте появилась корзинка с просяной мукой. Таким образом все убедились во взаимном дружеском расположении. На следующий день мы подошли снова, призывая их жестами, и они ответили тем же, после чего несколько человек приблизились к нам. Паликес попытался говорить с ними, но общего языка не нашел в буквальном смысле. Эти новые туземцы кожу имели более светлую, чем наши провожатые, и волосы не такие кудрявые, почти гладкие, и ноздри не такие широкие, более пропорциональные. Вслед за ними мы проследовали по тропе, которая вывела к долинке, пересеченной очень славной речкой с чистейшей водой. В глубине виднелись высокие деревья, из-под которых нам навстречу шла целая толпа, производя неимоверный шум с помощью колокольчиков и разнообразных рогов. Чтоб не остаться в долгу, я велел Франсиско Вильяльфанье трубить в боевой рожок, он дунул пару раз, и от этих пронзительных звуков негры поначалу было вздрогнули, но, увидев, что мы смеемся, расхохотались тоже, подняли гвалт и веселую суматоху, точно дети малые. Тем не менее при ближайшем рассмотрении выяснилось, что многие из них прикрываются большими щитами из белой кожи, а в руках держат луки со стрелами и копья, на вид чрезвычайно острые. Но едва первое потрясение миновало, мы с облегчением отметили, что впереди шествуют их предводители, четверо толстяков в затейливых головных уборах. По пятам за ними шли подростки, видимо, что-то вроде пажей — целиком обнаженные, даже срам не прикрыт, — и держали наготове деревянные сиденья. Оказавшись с вождями лицом к лицу, мы отвесили придворные поклоны в качестве приветствия; те в ответ переглянулись, расхохотались от души, поклонились, копируя нашу манеру, с потрясающей медлительностью подобрались к нам вплотную — и ну щупать кожу, дергать бороды, пялиться на оружие. Всему-то они дивились — с тем же простодушием, какое мы не раз уже наблюдали у африканских негров. Мы им не препятствовали и недовольства не выказывали, однако же восемь стрелков в арьергарде незаметно зарядили арбалеты и приготовились вмешаться, ежели возникнет в том нужда.

Туземцы привели нас в свой поселок, насчитывавший около двухсот хижин из глины и соломы в форме перевернутых лодок. Те, что находились по внешнему периметру, стояли бок о бок, образуя своего рода заграждение. Нам предложили в распоряжение одно из самых просторных жилищ, но мы, выразив благодарность поклонами, ушли разбивать лагерь напротив, на другом берегу реки. Едва до них дошло, что мы намерены там обосноваться, к нам тотчас прислали местных мастеров, которые за пару дней соорудили нам такие же глиняные домики, расположив их, согласно моим указаниям, квадратом, чтоб удобнее было обороняться в случае чего. Поскольку край выглядел вполне приветливым, я еще распорядился с другой стороны, где не протекала река, выкопать ров и обнести лагерь частоколом, рассчитывая отдохнуть здесь несколько месяцев от перенесенных тягот и разведать, куда нам податься дальше в поисках единорога. Предводителем племени оказался один из приветствовавших нас толстяков, имя его звучало на наш слух как-то вроде Караманса — так мы его и звали впредь. Остальные толстяки были его братья и советники. Через посредничество одного из наших негров, понимавшего местный язык, мы узнали, что в этих землях есть еще два вождя и все трое ведут между собой войну. Именно поэтому нас вышли встречать с оружием: думали, вдруг мы из вражеского стана. Племя означенных врагов называлось мангбету, а принявшее нас — бандб.

С тех пор как мы у них обосновались, прошло немало дней. Жара в тени холмов переносилась легче, луга манили зеленью, и мои люди даже не помышляли о продолжении пути; целыми днями они бегали по склонам, охотясь на быков, антилоп, кабанов и другую крупную дичь, играли в военные игры, плясали, пировали и тешились разными забавами. Фрай Жорди подружился с негритянским целителем; в сопровождении Черного Мануэля и еще двух-трех учеников они уходили в чащу леса собирать травы, сушить насекомых и ящериц, варить лечебные настои и обмениваться опытом. Но со временем солдаты стали приносить меньше добычи, разленились и по большей части только валялись без толку на траве да баловались с доступными, смешливыми негритянками или же играли в кости и во всякие местные игры, которым обучались, как учатся люди всему дурному, с поразительной легкостью. Таким образом грехи наши множились день ото дня, и конца этому безобразию не предвиделось, хотя в течение Великого поста все усердно каялись на исповеди, посыпали головы пеплом, требовали епитимьи и клялись исправиться. Однако же это оказалось не более чем кратким перерывом, после которого безделье и блуд возобновились пуще прежнего. Я был крайне недоволен тем, что арбалетчики забросили повседневный труд и воинские упражнения, но, с другой стороны, понимая, как иссушили и вымотали их перенесенные лишения, почел за лучшее дать им срок еще немного прийти в себя, прежде чем снова гнать их вперед по неведомым дорогам.

Так прошло несколько месяцев, пока в один прекрасный день не прибежал со всех ног запыхавшийся Черный Мануэль с известием, что негры мангбету, с которыми воевал народ Карамансы, захватили в плен фрая Жорди и здешнего целителя. Я тут же велел Вильяльфанье трубить тревогу. Собрался весь отряд во главе с Андресом де Премио, я сообщил новость; вооружившись и прихватив с собой Черного Мануэля, мы отправились на поиски пленных. До самого вечера следопыт Рамон Пеньика вел нас за собой. Когда сгустилась тьма, взошедшая луна застала нас на лужайке у большого валуна, где мы и решили переночевать, с тем чтобы на заре продолжить преследование. Но вдруг всего в какой-то лиге от нас в поднимающемся от реки тумане замерцал матовый огонек, подсказывая, что наша цель уже близко. Воодушевленные, мы мигом позабыли про усталость и с величайшей осторожностью пошли на свет. Возле стоянки солдаты рассредоточились, чтобы бесшумно окружить врага, лишь иногда под чьей-то ногой хрустела ветка или раскалывался орех, но мы уже знали, что в африканской ночи никто не обращает внимания на подобные звуки. Ведь хищники, большие обезьяны и мартышки постоянно бродят вокруг человеческих поселений в надежде стащить что-нибудь съестное, но никогда не осмеливаются приближаться к костру. Поэтому мы подошли вплотную незамеченными. Восемь чернокожих богатырского сложения стерегли целителя Карамансы, фрая Жорди и еще трех негров из нашей экспедиции, один из которых был ранен и, похоже, дышал на ладан. Знаками я приказал Вильяльфанье командовать нападение, он дунул в рожок что есть мочи, и восемь негров мангбету опомниться не успели, как их повалили на землю за исключением одного, обнаружившего себя пригвожденным к дереву. Он недоуменно пялился на оперение стрелы, пронзившей его грудь, и никак не мог сообразить, что же такое с ним стряслось. Перерезав глотки побежденным, мы развязали своих, радуясь тому, что нашли их целыми и невредимыми, за исключением раненого — его ударили по голове дубиной и волокли на обед своим соплеменникам. Ночь мы провели на другой лужайке, подальше от места, где валялись трупы, а наутро вернулись в деревню.

После этого случая Караманса проникся к нам благодарностью, уяснив, что с нами его люди под надежной защитой, и принялся осыпать нас почестями: каждый день присылал просо и другие зерна вместе с женщинами, которые растирали их пестиками в больших деревянных ступах. Весьма утомительное занятие, но негритянки никогда не устают. С грудными младенцами, привязанными к спине, они работают и смеются, как будто это игра. Точно так же хохочут мальчишки у нас в Кастилии, когда залезают на осла, бредущего к мельнице, и им безразлично, кто среди них сын идальго, а кто — простого крестьянина.

Очень скоро арбалетчики начали брать негритянок в сожительницы, чему фрай Жорди вначале резко воспротивился, но потом, убедившись, что его призывы никто не слушает, замолчал. Некоторые даже приходили ко мне с просьбой позволить им перебраться на другой берег, к сородичам своих женщин, но тут мы с Андресом де Премио были непреклонны, ибо опасались, что в случае предательства со стороны негров окажемся беззащитны, если не будем держаться вместе в нашем лагере. В итоге черные женщины арбалетчиков сами пришли к нам жить. Кое-кто не постеснялся взять себе двух жен, исторгнув у фрая Жорди громовую проповедь о смертных грехах, но в конце концов пришлось монаху смириться и с этим. Ведь жизнь там была нелегкая, а женщины ежедневно ходили собирать съедобные растения и корешки, мололи муку, пекли лепешки, поддерживали огонь и вообще очень ловко управлялись по хозяйству, хотя и шумели при этом изрядно, потому как вечно затевали свары между собой. Инесилья мало-помалу училась им подражать и запросто освоила местное наречие — не хуже Паликеса, нашего сверх меры одаренного толмача.

Некоторое время спустя племя бандб снова начало жаловаться на обнаглевших мангбету: дескать, те все упорнее теснят их, нападают и отнимают земли. В глубине души я уже жалел, что первыми встретил этих бандб, а не мангбету, но на ту пору мы уже слишком многим были обязаны Карамансе, ведь он делился скудными запасами своего народа, чтобы прокормить нас, присылал дрова и прочие услуги оказывал с неизменным великодушием. Кроме того, несколько его подданных, наслушавшись Черного Мануэля, приняли христианскую веру и прибили кресты из палочек над входом в свои лачуги, чем еще крепче обязали нас по мере сил защищать их от врагов. Учитывая нашу малочисленность и предстоящий рано или поздно отъезд, было решено, что Андрес де Премио с кем-нибудь из арбалетчиков станет ежедневно выходить в поле с юношами бандб и обучать их ратному делу: каким строем встречать врага, как к нему приближаться, как нападать и обороняться, как отразить атаку, как отступать без потерь, если противник побеждает, и как его преследовать, если он разгромлен. Команды отдавались, как принято в Кастилии, сигналами боевого рожка; негры их хорошо понимали и выполняли очень четко, а потому казалось, что из них выйдет отличное войско, храброе и дисциплинированное. Это внушало надежду, что, когда мы уйдем отсюда, они и сами сумеют постоять за себя. Однако вышло немного иначе: скоро мы узнали по слухам и донесениям лазутчиков, что три отдаленных, но весьма могущественных поселения мангбету объединяются, чтобы изгнать бандб с их территории, и что они поклялись своим богам убить белых кузнецов и съесть их печень. Белые кузнецы — это мы, и одному Господу известно, почему нас так прозвали, при том что никто из нас не владел кузнечным ремеслом. Узнав все это, мы с Андресом устроили совет и продумали план обороны нашего лагеря и негритянской деревни. Обследование местности не оставляло сомнений: если мангбету соберутся напасть, то их силы будут вынуждены подходить через обширную равнину с редкими деревьями, лежащую по ту сторону лагеря, то есть за дальним от реки краем. Там мы и предполагали их встретить и принять бой. Измерив лагерь и укрепив его со всех сторон, я распорядился, чтобы в день сражения за каждым арбалетчиком стояли двое негров из тех, что пришли с нами, так как они уже наловчились взводить арбалеты и проделывали это с завидной скоростью. Таким образом арбалетчик, выпустив стрелу, бросал оружие одному помощнику, а у второго хватал заряженное. Для подобного метода нужны лишние арбалеты, но у нас они как раз имелись. В итоге за время, потребное, чтоб прочесть вслух „Отче наш“, каждый мог выпустить по десять стрел, благодаря чему дюжина арбалетчиков заменяла собой три десятка. Потом я вычислил длину и дальность полета здешних дротиков и на соответствующем расстоянии друг от друга велел выкопать неглубокие рвы и по дну их вбить заостренные колья. Я обращал внимание, что негры имеют привычку разбегаться, чтобы метнуть дротик, и рассчитывал противникам в этом помешать — тогда и дротики не будут долетать до цели. Далее я позаботился о прикрытии для арбалетчиков, выставив перед ними два ряда негров с копьями: второй ряд размахивается стоя, первый — припав на колено. Сами же они должны были прикрываться щитами в человеческий рост, которые я придумал сплести из тростника наподобие корзин. После того как боевой порядок был утвержден, мы устроили репетицию на берегу реки, и она прошла замечательно. Потом Андрес де Премио, Себастьян де Торрес и Вильяльфанье много дней подряд тренировали негров, чтобы те запомнили сигналы рожка и двигались в точном соответствии с ними. Когда они выучили, какой сигнал означает „бегом вперед“, какой — „шагом вперед“, какой — „метать копья“, а какой — „отступать“, Андрес выбрал самых способных, коих оказалось большинство, а остальных отпустил. Отобранных бойцов он разбил на четыре отряда по двести человек, а я постановил, что, когда мы очутимся перед лицом врага, два отряда будут располагаться с каждого фланга. Затем мы провели еще один, весьма зрелищный, смотр. Караманса остался доволен, он смеялся и напускал на себя чванливый вид, будто все это — исключительно его заслуга, чем несколько охладил нашу к нему симпатию.

Через некоторое время, узнав достоверно, что мангбету наступают всей своею ратью, я выставил надежные дозоры во всех необходимых местах, чтобы противник не застал нас врасплох. Еще до рассвета примчались лазутчики с известием, что мангбету снялись с лагеря посреди ночи и подходят с огромным войском. Мы благоговейно выслушали мессу и причастились. Чернокожие язычники молча взирали на нас, и многие из них, оценив обряд по достоинству, тоже опустились на колени и сложили руки, подражая нам. Как только с молитвами было покончено, я приказал воинам строиться и выходить в степь, а женщинам, детям и небоеспособным — спрятаться подальше за деревьями. Мы направились по широкой тропе и, пройдя немного по равнине, достигли частоколов и волчьих ям, которые по моему распоряжению замаскировали травой. Там мы остались ждать, согласно отработанному ранее плану. Едва занялась заря, вдали послышался бой тамтамов — это шли на нас мангбету. Но они еще были так далеко, что пришлось довольно долго выжидать, пока на горизонте показались шесты с бахромой и перьями, которые они несли вместо знамен. Барабанная дробь сделалась столь оглушительной, что два человека не могли расслышать друг друга, как бы близко они ни находились и как бы ни повышали голос. Стаи перепуганных птиц поднялись в воздух и пронеслись над нашими головами, причем большая их часть улетела влево, что мы истолковали как доброе знамение и изрядно приободрились. Караманса предусмотрительно расположился позади войска, чтоб не зашибли. Он нацепил все свое военное облачение, состоявшее из цветных тряпок и ожерелий, и восседал в плетеных носилках на возвышении, откуда его всем было хорошо видно. Лицо его хранило угрюмое выражение, он сильно потел и не осмеливался слова вымолвить.

Позже, когда мангбету приблизились на расстояние четырех полетов стрелы, мы увидели, что их бесчисленное множество, столько мы за все наше африканское путешествие не встречали, и казалось, будто весь мир ополчился против нас. Наши негры забеспокоились, уяснив себе численность врага, и начали оглядываться на Карамансу — не скажет ли он чего. Андрес де Премио подошел ко мне и сказал:

— Боюсь, струхнет толстяк, и тогда все разбегутся. Надо его предупредить, чтобы рта не раскрывал.

Поскольку он был совершенно прав, я отрядил Паликеса передать Карамансе мое мнение военачальника: мол, очень скоро мы одержим блестящую победу. Мы стояли, как уговорено: арбалетчики посередине, по два больших отряда на флангах и шеренги копейщиков впереди. Противник уже подошел на два полета стрелы, и стало видно, кто там вожди: их несли на тростниковых сиденьях. Разобравшись в положении, я подозвал Андреса и велел передать арбалетчикам следующее: пускай по первому сигналу рожка стреляют в трех царственных особ на носилках, а также в пеших с львиными гривами — это их лучшие воины и телохранители. Во избежание промаха я посоветовал выбрать двух отменных стрелков и по отдельности лично поручить им уничтожение вождей.

Тем временем мангбету были уже на расстоянии одного полета стрелы от нас, но я позволил им подойти еще поближе, чтобы носилки превратились в верную мишень. Видя, что мы не двигаемся, не бьем в барабаны и не шумим, они стали напирать с пронзительными визгами и воплями; кое-кто бросился прямо на нас, полетели несколько дротиков, но они упали слишком рано, никого не задев. Шедшие позади барабанщики еще пуще заколотили в тамтамы, грохот стоял такой, что чудилось, будто сама степь гневается, и наши негры заметно растерялись. С Карамансы пот лил тропическим ливнем, он без конца утирал ладонью свою круглую физиономию. Тут я дал знак не отходившему от меня Вильяльфанье, и он дунул в рожок изо всех сил, чтобы перекрыть барабанную дробь. Арбалетчики по сигналу выпустили залп, и три вождя, получив по железному наконечнику в грудь, рухнули с носилок замертво, к величайшему потрясению своих подданных. Над степью загремел клич: „Энрике! Кастилия! За Энрике и Кастилию!“— и наши негры принялись тоже метать свои копья и дротики, тогда как нападающие начали оступаться и падать в ловушки, корчась на заостренных кольях, а следующие за ними спотыкались об упавших. Задние ряды, видя гибель вождей, остановились в нерешительности, и хотя самые храбрые, те, что с львиными гривами, рвались продолжать бой, их быстро успокоили арбалетчики, выпускавшие стрелы с такой силой и с такого близкого расстояния, что один даже пронзил троих подряд негров из бегущей на нас толпы. Тут барабанный бой начал затихать, передние, кто уцелел, поднялись на ноги и обернулись назад, посмотреть, что там творится — а там уже разомкнулся строй и арьергард бросился наутек, сталкиваясь и топча друг друга. Только в нескольких местах, где нашлись смельчаки, пожелавшие защищаться, кипела рукопашная, какой не видел белый свет и каковую по праву можно назвать битвой битв.