В поисках единорога

— Хуанито, а ты что же не встаешь? Еще не наелся?

— Мне и здесь хорошо, сеньор, — отозвался я.

Ехидная усмешка зазмеилась на его губах, и сказал он:

— Имей в виду, ты можешь идти, когда пожелаешь, и знай, нога, которой заняты все твои помыслы, — моя.

Подо мной словно земля разверзлась, и, охваченный жгучим стыдом, я не находил слов для ответа. Хорошо хоть коннетабль сжалился надо мной и сообщил о своем розыгрыше негромко, словами, для других непонятными, чтобы не позорить меня перед сотрапезниками. Тем не менее я был так удручен его коварством, что не остался смотреть обещанное после ужина представление уродцев, выкрашенных наполовину в серебряный цвет, наполовину — в золотой, пренебрег и музыкой и танцами, которыми все еще долго услаждались во внутреннем дворе, окруженном колоннадой, благо ночь выдалась теплая и воздух был напоен ароматом жасмина. Обиженный и раненный в самое сердце, изнемогая от безответной любви, я удалился к себе под предлогом головной боли. Проходя через кухню, где ели слуги, а с ними Андрес де Премио и служанки доньи Хосефины, я увидел, как Андрес шепчет что-то на ушко сидящей у него на коленях Инесилье, обняв ее тонкую талию. А значит, Инесилья не придет ко мне сегодня ночью, как в прошлый раз, поскольку нашла себе ухажера повеселее. С этими мыслями я переступил порог своей комнаты, придвинул к двери скамейку, разделся, лег в постель и если не заплакал, то отнюдь не за отсутствием такого желания, но единственно потому, что пережитое за ужином вымотало и утомило меня до предела. Так что я лишь вздохнул раз-другой и тут же забылся благодатным сном.

Однако же вечер был не настолько безнадежно испорчен, как я полагал. Внезапно меня разбудил какой-то звук. Скамейка у двери ползла по плитам пола. Я насторожился. Кто-то толкал дверь. В окно падал рассеянный луч от горящего во дворе светильника. Снаружи смолкла музыка — праздник окончился. В ночной тишине слышались лишь позвякивание котлов и чанов, отмываемых на кухне, да тихий скрип чьих-то неплотно закрытых ставень. И еще стук сердца в моей груди. В доме коннетабля я не боялся нападения, напротив, во мне зародилась надежда, что Инесилья пришла скрасить мое одиночество, как тогда, в замке Ферраль. И вот в комнату кто-то заглянул — я различил в полумраке женскую головку с распущенными волосами и ниспадающей на лицо вуалью. Это и впрямь была Инесилья. Она вошла и снова придвинула скамейку к двери, а я принял ее в объятия, шепча:

— Как, Инесилья, а я думал, ты теперь с сержантом и обо мне позабыла?

Ночная гостья ничего не ответила. Только, не отрывая лица, прижала палец к моим губам, жестом велела мне вернуться в постель и закрыла ставни, погрузив нас в полную тьму. До меня донесся шорох ее одежд, падающих на пол, а о том, что произошло дальше, я не добавлю ни слова, поскольку того требует честь и было бы вопиющей низостью доверять бумаге подобные вещи. Скажу лишь, что общество Инесильи бальзамом пролилось на мое раненое сердце и что если бы она умела взбивать яичный белок столь же искусно, как утешать страждущего мужчину, то короли дрались бы за право назначить ее главным кондитером при своем дворе. Да что там, подобным талантом в изготовлении деликатесов — или еще в чем — она без труда за служила бы место среди прислуги Папы Римского. Засим умолкаю.

На следующее утро замок огласили звуки кларнетов, рожков и тамбуринов, пробуждая тех, кто еще спал. Я открыл глаза и не нашел рядом с собой Инесильи — она уже ушла. Музыка становилась все громче. Из доме чинно выходили нарядные люди и направлялись в собор к обедне, которую почтил своим присутствием сам коннетабль. Мы благочестиво внимали молитвам, а по окончании службы вышли за крепостные стены через все те же ворота Святой Марии и расположились на площади монастыря Святого Франциска, где заканчивалась подготовка к блестящему турниру. Двадцать рыцарей в боевых доспехах и шлемах, верхом и с копьями в руках, уже ждали начала. На роскошных зеленых попонах, накинутых поверх конской брони, красовались различные изречения. Знаменосец впереди вздымал знамя, гремели литавры и трубы. Отряд возглавлял командор де Монтисон, брат моего господина коннетабля.

С противоположной стороны, через ворота Пуэрта-де-ла-Баррера, в строгом порядке приближался второй отряд из двадцати рыцарей, с таким же музыкальным сопровождением, во всем похожий на первый, только попоны на конях были синие и знамена другие. Им командовал мой друг Гонсало Мехиа.

Совершив почетный круг по площади и поклонившись коннетаблю и дамам, сидящим в убранной тканями и подушками ложе, отряды встали друг напротив друга. Капитаны отдавали своим людям приказы и подбадривали их, будто готовились к настоящей кровавой битве. Толпа черни на площади замерла в предвкушении — воцарившаяся тишина поражала, учитывая, что поглазеть на турнир собрался весь город. Если бы не раздавались время от времени то плач грудного младенца, то рев осла из-за ограды монастырского сада, можно было бы услышать, как пролетает муха — одна из того множества, что вилось над головами зрителей, старательно отравляя им часы досуга. (Поблизости находились скотобойни, где мухи всегда водятся в изобилии, наглые и ужасно кусачие.)

Коннетабль взмахнул платком, по его знаку протрубил рожок, и всадники галопом поскакали навстречу друг другу, нахлестывая лошадей и высекая искры из камней. Сломав копья в первой атаке, они выхватили черные мечи — тупые, с деревянными клинками — и бросились в бой так рьяно, словно дрались насмерть с заклятым врагом. Замечательное было зрелище. Когда же лучшие рыцари города достаточно показали свою доблесть, снова протрубил рожок, и оба отряда подъехали к ложе коннетабля, который объявил счет и распорядился здесь же подать угощение утомленным участникам турнира. Всадники спешились, передав подоспевшим слугам и оруженосцам коней и доспехи, пока слуги коннетабля разливали по кубкам вино, заранее охлажденное в близлежащем колодце. Это было изысканное розовое, какое подают в харчевне „Воробей“. Рыцари смешались с почетными зрителями и дамами, и там, где только что кипело сражение, трещало дерево и звенело железо, теперь шумел праздник и велись дружеские беседы. Я наблюдал за всем этим с некоторой грустью, размышляя о переменчивости человеческих страстей и занятий, о том, как легко мы от одного настроения переходим к противоположному. В моей же груди копьем засела любовь и проходить вовсе не желала, и, как я ни старался это скрыть, неизменно все мои мысли вертелись вокруг лица и стана прекрасной доньи Хосефины.

Потом мы все, вслед за музыкантами, вернулись в в замок коннетабля, где в зале с гобеленами на нижнем этаже уже накрывали столы к обеду. Распорядитель и слуги носились сломя голову, раскладывал большие и малые ножи и прочие приборы для разделки дичи. И снова было подано бессчетное количества гусей и иной всевозможной птицы, пирогов и других яств и превосходных вин, какие сделали бы честь столу самых могущественных властителей мира сего. Однако, дабы не сложилось впечатления, будто в нынешнем моей нищете я обо всем этом сожалею, прекращаю описывать обилие и разнообразие блюд и вин, солений и варений, сластей и иных роскошеств, щедро ублажавших наши желудки.

В подобных почестях и церемониях, чередой пышно обставленных торжеств пронеслись два дня, в течение которых мой господин коннетабль улаживал разные дела, связанные с королевской службой, то есть с нашим отъездом. За это время не произошло ничего достойного упоминания — разве что двое пьяных арбалетчиков затеяли драку в таверне „Окраина“, где вечно околачивается городская шваль, и одному из них так порезали лицо, что пришлось наложить двенадцати швов. Чтобы отвадить остальных от такого рода подвигов и преподать наглядный урок, я не стал разбираться, что да как, а примерно наказал обоих за пьянство: посадил их в башню под замок, выставив караул из своих же. Туда и пришел войсковой лекарь латать физиономию пострадавшего. Последний, уроженец Паленсии по имени Педро Мартинес, был скользкий тип — склонный к бунтарству, вечно недовольный любым приказом или запретом, тщеславный, лживый, пропойца и болтун. Ножевой удар вспорол ему кожу ото рта до уха, и когда рана затянулась, остался глубокий шрам, придававший ему вид человека, который страдает от зубной боли, но, услышав хорошую шутку, не может удержаться от веселья и смеется половиной лица. С тех пор его прозвали Резаным; если не считать склонности к возлияниям и прочих перечисленных качеств, он был в общем-то неплохим арбалетчиком.

Что же касается войскового лекаря, зашивавшего лицо Резаному, это был мой давний знакомый, и звали его Федерико Эстебан. Часы, свободные от врачевания ран, наложения припарок, вправления костей и кровопускания, он посвящал игре на свирели, или на дудочке, или на кларнете, так как мастерски владел разными музыкальными инструментами. На этой почве за время нашего пребывания в Хаэне он сошелся с Манолито де Вальядолидом, и злые языки, которых всегда и везде хватает, тут же пошли судачить, что, дескать, Манолито у него лечится от несчастной любви. Но я убежден, что дружба эта носила невинный характер и что объединяли их исключительно любовь к музыке и изысканный вкус. Я рассказываю о нем столь пространно потому, что накануне отъезда коннетабль вызвал меня в свои покои и велел секретарям удалиться. Как только мы остались наедине, он сказал:

— Ты знаешь, друг мой, что я люблю тебя как сына и горжусь тобой так, как только отец может гордиться своим чадом: ведь недаром я с малолетства растил тебя в своем доме. Поэтому прошу, выслушай меня не как вассал своего сеньора, но как сын отца. Я должен дать тебе несколько весьма важных советов. Ради блага нашего короля, да продлит Господь его дни, ты отправляешься в сопровождении отважных воинов в Африку. С чем ты там столкнешься, не известно ни тебе, ни кому-либо другому, ибо до тебя не ступала в те места нога христианина. Смотри в оба и не доверяй никому, особенно маврам — у этого народа вероломство в крови, они не задумываясь продадут мать, отца и брата, не говоря уж о тебе. Да и на своих подчиненных не полагайся слепо — командиру не подобает заводить друзей — и не позволяй, чтобы сребролюбие или чревоугодие затмевали перед ними истинную цель — найти и поймать единорога. Также запомни хорошенько, что влюбленный мужчина не годен ни к какому делу, помимо тех, что касаются предмета его страсти; остальные же нужды, как свои, так и чужие, ему глубоко безразличны. Но ты, пусть хоть дотла сгорит твое сердце, обязан ставить королевские цели выше собственных, служение — выше любви, корысти и самой жизни, как велит рыцарская честь и долг вассала. Но довольно об этом: ты благоразумен и сам все понимаешь.

Тут мой господин коннетабль на некоторое время умолк. Затем продолжил:

— С тобой пойдут также четверо арбалетчиков из Хаэна и лекарь Федерико Эстебан, чье участие будет оплачено поровну мною и членами городского совета. Таким образом мы окажем услугу королю, от которого ожидаем кое-каких милостей, и заодно добавим надежности твоему предприятию. Вот, возьми долговые расписки, посредством коих ты будешь регулярно выплачивать им жалованье, равное жалованью королевских арбалетчиков. Суди строго и подавляй без промедления любое поползновение к бунту. Если кто поднимет на тебя голос или руку, вешай его на месте, а если ни виселицы, ни дерева поблизости не окажется, казни через удушение, дабы его смерть послужила назиданием для остальных. Не вздумай с ними церемониться, этих людей надо держать в ежовых рукавицах.

Я слушал его речь, напустив на себя чрезвычайно серьезный вид. Коннетабль помолчал еще с минуту, потом положил мне руку на плечо и, глядя прямо в глаза, добавил:

— И не давай воли естественным для влюбленных желаниям. Пока вы не раздобудете драгоценный рог, донья Хосефина должна оставаться нетронутой девицей.

Я понимающе кивал на все, что он говорил, но от последних слов залился краской, так как затруднялся определить, была ли суровость, с которой коннетабль изрек это предупреждение, настоящей или притворной. На всякий случай, чтобы не выставить себя дремучим болваном, я решил ничего не отвечать и ограничился лишь очередным чинным кивком.

Глава пятая

На следующее утро мы с большой помпой покинули город через ворота Святой Марии, и все жители от мала до велика высыпали на улицы поглазеть на наш отъезд. Бесчисленные литавры, трубы и рога, свирели, тамбурины и бубны, выкрики шутов и луженые глотки арбалетчиков создавали такой оглушительный гвалт, что никто никого не мог толком услышать и все говорили вразнобой что попало, усугубляя суматоху. Коннетабль и его супруга, а с ними рыцари и цвет хаэнской знати любезно выехали проводить нас до окраины города, за которой начинались поля. На прощание мы с коннетаблем обнялись со слезами на глазах, и я хотел поцеловать ему руку, но он руку отнял и еще раз горячо прижал меня к груди как родного сына. Засим мы двинулись по дороге на Андухар, а провожающие вернулись в город и разошлись по домам. Новенькие в нашем отряде, кроме лекаря, о котором я уже рассказывал, арбалетчики Себастьян де Торрес, Мигель Феррейро и Рамон Пеньика, служили в личной дружине коннетабля. Последний, Пеньика, был опытным следопытом, из тех, что умеют степи и на горных тропах настигнуть хоть человека, хоть зверя.

Перед отъездом сеньор коннетабль подарил мне богато расшитый золотом колет и парадную одежду до полу из тончайшего синего бархата, отороченную прекрасным собольим мехом, а также дорогую черную фетровую шляпу и лиловую шапочку, чтобы надевать под нее, как заведено у благородных сеньоров. Графиня же, очень привязавшаяся к донье Хосефине, подарила ей роскошное нижнее платье, целиком покрытое бисерной вышивкой, и к нему — красное верхнее с пурпурной отделкой, и еще седельную подушку черного бархата в изящных золотых узорах. Да и всех остальных, кто отправился в земли мавров и чернокожих, мой господин осыпал дарами и милостями, чтобы ни один участник похода не чувствовал себя обделенным.

Итак, довольные, под нежные звуки свирели Федерико Эстебана, гармонично дополняемые флейтой Манолито де Вальядолида, мы шли по долине, прозванной долиной Забытой Башни. Манолито пребывал в куда более приятном расположении духа, чем прежде, и явно наслаждался совместным музицированием.

В обеденный час, когда солнце стояло в зените и пекло так беспощадно, словно задалось целью свести нас с ума, — особенно страдал от него бедный тучный фрай Жорди, — мы достигли поселения Фуэнте-дель-Рей и постучали в ворота замка, чтобы поприветствовать алькайда (которому мы подарили несколько мулов, груженных продовольствием и утварью, от имени господина коннетабля) и заодно перекусить. Алькайд, некий Педро Родригес, распорядился зарезать двух куриц и приготовить пир для важных гостей. Учитывая, что фрай Жорди, избалованный обильным угощением в замке коннетабля, изрядно проголодался, неудивительно, что мы расправились со скудным обедом, даже отдаленно не напоминавшим пир, в мгновение ока, из вежливости нахваливая кур архонской породы. Хозяин, взглянув на кучку обглоданных костей, вышел из положения с деревенской непосредственностью, велев слугам нажарить нам яиц с копченостями и салом и притащить побольше вина из близлежащей таверны, благодаря чему все и насытились, и воспряли духом. Чтобы возместить ущерб, нанесенный нашей прожорливостью, я дал прислуживавшей нам за столом жене алькайда несколько мараведи, а фрай Жорди записал ей хорошую молитву, помогающую от парши, для излечения недужного сына.

В итоге всем вышли и польза и удовольствие. Сердечно распрощавшись с хозяевами, мы отправились дальше. В источнике, по слухам целебном — говорят, его воды лечат несварение желудка, — мы напоили лошадей, а спустя некоторое время достигли местечка пой названием Сахарная Седловина. Там я купил кувшинчик меда, чтобы при случае преподнести донье Хосефине: как я заметил, она была большая лакомка и особенно любила сладости.

После дневного перехода, когда сгустились сумерки, мы остановились на ночлег в поселении, называемом Архонская Смоковница и принадлежащем ордену Калатрава. Квартирьер, к которому коннетабль заранее посылал гонца с письмом, был готов к нашему прибытию и предложил места на сеновале для солдат, конюхов и слуг, а для остальных — приличные комнаты в домиках неподалеку. Однако я не слишком доверял членам этого ордена и опасался, как бы их коварный магистр не подложил нам какую-нибудь свинью. Поэтому я подозвал Андреса де Премио и через него передал арбалетчикам приказ разбить палатки на некотором отдалении от упомянутого сеновала, якобы потому, что в такую прекрасную ночь грех не поспать на свежем воздухе. Вот мы и встали лагерем на окраине поселения, не теряя из виду дороги, и удвоили количество часовых на ночь. Несколько арбалетчиков ушли в Смоковницу за вином, и по возвращении я допросил их. Они рассказали, что один из прислужников магистра, кривой на правый глаз и без двух пальцев на руке, угостил их кувшином вина и все норовил выведать, кто мы такие и куда держим путь. И они ему честно сообщили, что знали: везем, дескать, нашу донью Хосефину выдавать замуж за мавританского князька, а он взамен обратится в веру Христа, от чего Католической Церкви выйдет немалая польза. Большего он от них не добился, так как касательно истинной нашей цели их не просвещали. Правда, из кое-каких оброненных ими замечаний и не раз доносившихся до меня обрывочных слухов я с уверенностью мог заключить, что арбалетчики строят догадки о совсем иной причине нашего таинственного похода — будто бы мы идем то ли охранять, то ли разрабатывать золотые копи в Африке, которыми владеет этот мавр, согласно некой договоренности между нашим королем и тамошним мавританским султаном, потому и путешествуем в такой тайне, с малым войском, и даже тащим за собой женщин для прикрытия. Я не собирался разубеждать их в этом, поскольку мне были безразличны их домыслы, — лишь бы никто не заподозрил и не пустил слух о единороге.

С наступлением рассвета мы сложили походные шатры, собрали свой скарб и двинулись вперед без каких-либо препятствий и особых приключений. Ближе к полудню крутая каменистая тропа привела нас на холм, с которого открывался вид на высокую горную цепь Сьерра-Морена. Издали горы казались синими с редкими вкраплениями серого. У их подножия, словно белая простыня, раскинутая под приветливым утренние солнцем, лежал Андухар — один из самых богатых, прекрасных и величественных городов в наших землях. И случилось так, что, когда мы приближались к городу, миновав старый мост через речку Саладо, навстречу нам вышла группа из четырех-пяти десятков публичных женщин, то есть блудниц, которые, услышав, что идут солдаты, бросили посетителей городских вертепов на полпути к удовольствию и поспешили на запах прибыли. Желая порадовать арбалетчиков, утомленных зноем и полуголодных из-за скаредности орденского квартирьера, я выделил им час свободного времени, и они тут же разбежались по окрестным кустам, дабы приветствовать подобающим образом столь удачно подоспевших жриц любви. Отовсюду слышались взрывы смеха и громкие песни. Фрай Жорди тем временем занимал беседой донью Хосефину, чтобы она, невинная девица, не заметила, что творится вокруг. А Федерико Эстебан в качестве скорее дружеской услуги, нежели лечения умащивал маслом стертое в кровь седалище Манолито де Вальядолиду. Последний ужасно страдал от верховой езды и постоянно жаловался, что не создан для такого способа передвижения и что терпит эти истязания исключительно из преданности королю, ради его блага и пользы, а также из душевной привязанности к моей особе. И я сам не знал, следует ли мне умиляться этим речам или беспокоиться.

Потом мы двинулись дальше и едва ступили на дорогу, ведущую мимо ветряных мельниц — до нас уже доносился аромат свежего тростника, растущего по бегам шумного Гвадалквивира, — как столкнулись с пышной кавалькадой. Возглавлял ее сам алькайд Андухара Педро де Эскавиас, давний друг и почитатель моего господина коннетабля. Я хорошо его знал. Мы были несказанно рады встрече, долго обнимались и обменивались новостями об общих знакомых, подарками и добрыми пожеланиями. Затем из города пришли мулы, навьюченные корзинами со свежевыпеченным хлебом — от одного запаха его румяной корочки текли слюнки. Я велел щедро наделить хлебом солдат, слуг и конюхов, чем привел их в должный восторг. Педро де Эскавиас настаивал, чтобы мы завернули в город отпраздновать встречу и отдохнуть, но я, рассыпавшись в извинениях, отказался, так как солнце стояло высоко и мы могли еще одолеть изрядный отрезок пути. Тогда великодушный дон Педро решил нас проводить и ехал с нами довольно долго, до поворота на Мармолехо, исполняя по дороге гимн собственного сочинения, сложенный им прямо на ходу и рыцарски восхваляющий красоту доньи Хосефины. Она по такому случаю открыла лицо и, мило краснея, принимала стихотворное подношение с нескрываемым удовольствием. Манолито де вальядолид и лекарь Федерико подыгрывали дону Педро на рожке и виуэле, так что получилось целое представление, весьма приятное и занимательное.

Развлекаясь подобным образом, весь остаток дня мы провели в приподнятом настроении. Арбалетчики распевали похабные солдатские куплеты, хулящие мужское достояние нашего короля, и прочие непристойные песенки, коими марать бумагу мне не позволяет стыдливость. Мы и не заметили, как наступил вечер, и уже в темноте достигли окруженного деревнями замка под названием Вилья-дель-Рио. Там я предъявил королевскую пропускную грамоту, и нам тотчас же дали кров, и дрова для очага, и ячмень для коней и мулов.

Через два дня, не отмеченных никакими происшествиями, мы вошли в Кордову, город аристократов и мыслителей, в котором я никогда раньше не бывал. На ночлег мы остановились в монастыре Святого Рафаэля, где настоятелем служил родной брат канцлера, уже осведомленный о нашем приезде. Он принял нас с королевскими почестями и лично проследил, чтобы мы ни в чем не испытывали недостатка. Нас устроили в удобных покоях, затем накормили прекрасным ужином из всевозможных сортов рыбы, фруктов и вин; животным же досталось вдоволь сена и ячменя. Стоит ли говорить, что все мы остались сыты и очень довольны…

После еды мы посетили городской собор мавританской постройки, служивший некогда мечетью, и зрелище это потрясло нас до глубины души. Размере храма превосходили человеческое воображение, уходящие ввысь своды поддерживались бесконечными рядами колонн. Мраморные резные панели и многоцветные мозаики играли сочетаниями сочных красок, и казалось, будто мы находимся в пальмовой роще в предзакатный час, когда последние лучи солнца заливают багрянцем край небосвода. Такое впечатление производил свет, проникающий в собор через разноцветные витражи в окнах.

Когда занялся новый день, фрай Жорди под безупречный аккомпанемент Манолито и Федерико Эстебана отслужил мессу, которую все мы выслушали с величайшим благоговением. Потом мы нагрузили мулов, прихватив с собой в дорогу солидный запас хлеба, только что покинувшего печи, и отправились дальше, по направлению к Севилье. Надо сказать, что дорога на Севилью построена и вымощена маврами, то есть очень хороша и удобна для путников, к тому же кое-где она проходит вдоль берегов спокойного в этих местах Гвадалквивира. Неудивительно, что передвижение по ней обернулось сплошным удовольствием.

Так день за днем мы приближались к Севилье, откуда, согласно предписанному маршруту, должны были отправиться в мавританские земли. Я вез с собой письма короля, канцлера и коннетабля Кастильского и своевременно передавал их тем, кому они предназначались. А в тех местах, куда писем не было, я показывал королевскую пропускную грамоту с красной тесьмой и сургучной печатью, и в мгновение ока перед нами расступалась охрана, распахивались ворота и склонялись головы. Глядя на это, я все тверже убеждался в грядущем успехе, уже чувствовал себя достойным высочайшего монаршего доверия и не приписывал более своего назначения ни капризу Фортуны, ни замыслу Провидения. Впрочем, как и почему эти две силы распоряжаются человеческими судьбами, никому доподлинно не известно.

Некоторое время не происходило ничего такого, что стоило бы здесь описывать, разве что неугомонный Педро Мартинес из Паленсии по кличке Резаный иной раз мутил воду, чем весьма меня раздражал. Однако, заметив, что многие арбалетчики считают его за вожака и слушаются охотнее, чем сержанта Андреса де Премио, я не спешил его строго наказывать, но вместо этого пытался улестить, умаслить и перетянуть на свою сторону. Себе же на беду, как показали дальнейшие события. Резаный вечно всем был недоволен, на все жаловался, а его приспешники с готовностью развешивали уши, поддаваясь его влиянию.

Любовь к донье Хосефине кружила мне голову, и я не упускал случая побыть рядом с ней. Теперь, по прошествии стольких дней, мы даже иногда вступали в разговоры, пусть и не наедине, а неизменно в присутствии фрая Жорди или ее служанок. Я разрывался от желания не оставлять ее ни на минуту круглые сутки, однако позволить себе мог лишь скромное удовольствие совместной трапезы или краткой беседы во время привала. Зато в моей власти было следить за тем, что подают ей к столу, куда ставят ее шатер или навес от солнца, как убирают отведенную ей комнату, — и я на жалел сил, стараясь, чтобы моей донье Хосефине доставалось все самое лучшее. Моя сердечная склонность не укрылась от фрая Жорди, но он воздерживался от каких-либо замечаний, только смотрел с улыбкой то на меня, то на нее и качал головой, будто говоря: „Что тут поделаешь? Такова жизнь“.

И вот однажды, когда мы остановились на ночлег в Эсихе после утомительного жаркого дня, я пошел мыться в мавританские бани, после чего вернулся во дворец графа де Паредес, где нас любезно принимал двоюродный брат магистра ордена Сантьяго. В своей комнате я закрыл окно, чтобы не проникал зной снаружи, и при тусклом свете масляной лампадки, стоящей в стенной нише, начал раздеваться. И вдруг в дверь проскользнула укутанная вуалью тень, почти невидимая в полумраке, в чьих очертаниях я тем не менее угадал прелестные формы Инесильи. Первым делом она подошла к лампадке и потушила ее, затем, когда воцарилась полная тьма, ощупью направилась ко мне, протянув руки. Я обнял и поцеловал ее и посетовал: мол, я постоянно вижу ее с Андресом де Премио и давно утратил надежду, что она снова придет ко мне. Но она, как и в прошлый раз, приложила пальчик к моим губам и молча, но очень ласково подтолкнула меня к кровати. Кровать была хорошая, настоящая, с матрацем и простынями, так что мы удобно расположились на ней и предались тем же усладам, что и раньше, о коих я и сейчас не стану распространяться. Ведь о том, чего требует человеческая природа, человеческие же порядочность и скромность запрещают упоминать вслух или на бумаге.

Так проходил день за днем, и наконец мы достигли окрестностей Севильи. Вдали замаячили мрачные крепостные стены, опоясавшие город, а над ними, словно птичья стая, — россыпь выбеленных плоских крыш, верхушки пальм и кипарисов в садах, кажущихся с такого расстояния игрушечными, и посреди всего этого — устремленный ввысь перст башни, бывшая жемчужина мавританской короны, ныне сияющая в короне испанской. Над городом раскинулись зеленые сады Альхарафе, чьи плодородные земли в изобилии дают сочные апельсины и превосходное оливковое масло. А еще выше, над Альхарафе, — синее небо, чище которого нет на белом свете, расчерченное крыльями лихих коршунов и юрких ласточек. Мне не терпелось посетить Севилью, ведь я никогда раньше не был в столь великом и славном городе, однако я взял себя в руки и перво-наперво занялся делом: мне предстояло устроить свой отряд на постой. Мы нашли приют в Белой Башне — так здесь прозвали владения герцогов де Камараса, — где нам отвели удобные места для ночлега и щедро снабдили всем необходимым: хлебом и вяленым мясом, свежим сеном и ячменем, дровами и прочим. Так приказал в письме король.

Владения эти находились на расстоянии лиги от Севильи. Такова была воля королевского канцлера: он велел нам обосноваться там и не показываться всем отрядом в Севилье, пока в порт не войдет корабль, на котором мы поплывем к африканскому берегу. На следующий день мы с фраем Жорди и его помощником отправились в город в сопровождении герцогского слуги. Он привел нас во дворец, расположенный неподалеку от собора, где жил генуэзский купец Франческо Фоскари, банкир короля и близкий друг его светлости, взявший на себя все расходы и хлопоты по переправлению нашей экспедиции в Африку.

Франческо Фоскари принял нас в огромном зале, где его писари и счетоводы не покладая рук записывали в переплетенные в пергамент книги сведения о грузах гвоздики и корицы, золотых изделий, орехов, благовоний и прочих товаров, какими торговал генуэзец. Сам Фоскари выглядел лет на шестьдесят — орлиный профиль, по-обезьяньи торчащие уши, тощий и росту низенького. Последнее обстоятельство вынуждало его носить туфли на двойной подошве и на флорентийском каблуке, дабы смотреться повыше. Я к тому же заметил, что помощники и слуги старались не подходить к нему близко, а с каждым шагом в его сторону чуть-чуть пригибались, чтобы не слишком над ним возвышаться. Как только я это понял, поневоле и сам немного опустил голову и ссутулил спину, будто находился в помещении с низким потолком, и сохранял сию смиренную позу на протяжении всей аудиенции.

Узнав, кто мы такие, Фоскари проявил радушие и любезность. Он пригласил нас во внутренний дворик, украшенный растениями в кадках, с фонтанчиком посередине, на римский манер, и скрипучими плетеными скамьями — на них мы и уселись. Затем хлопнул в ладоши, и тут же появились служанки, которым он велел подать ледяной шербет — восхитительное угощение, достойное кардинальского стола. Задав несколько вопросов о пройденном нами пути и о наших родных городах, как мне показалось, скорее из вежливости, нежели из искреннего любопытства — подобные беседы ведет любой странник со случайными попутчиками на постоялом дворе, — Фоскари погрузился в задумчивое молчание, отпил из своего кубка и вдруг без лишних церемоний завел речь о главном.

— Найти единорога — задача не из легких, — сказал он. — Мой человек в Сафи, исключительно надежный, который, кстати, уже готовится к вашему прибытию, сообщил мне, что в стране мавров этот зверь не водится, а значит, вам придется отправиться за ним в земли чернокожих. Сделать это можно двумя способами: либо морем, следуя курсом португальских кораблей, тайно бороздящих те широты, либо сушей, через песчаную пустыню. Обе дороги скверные, но морская — большее из двух зол, потому что португальцы ни одно судно не пропускают за Острова Блаженных[11], и если они застигнут вас ниже, то захватят ваш корабль и пустят его ко дну, а вас возьмут в плен или сделают еще что похуже. Знал я несколько человек, которые пытались осуществить подобное, будучи убеждены, что, обогнув Африку, можно морем добраться до богатой Индии. Все их корабли бесследно исчезли вместе с командой. Море вычеркиваем, остается путь через пустыню. И его не многие христиане одолели, но по крайней мере известно, что по другую сторону пустыни находятся земли негров, где, как говорят, есть полноводные реки и высокие деревья и полно крупных зверей. Там обитают львы, слоны, обезьяны и единороги, однако последние особенно упорно избегают человека и прячутся в чаще бескрайних дремучих лесов, кишащих страшными летучими змеями. Там-то и следует искать единорога, если он вам так нужен. Я помогу вам добраться до края пустыни, но не дальше. Так я сказал и королю, когда мы виделись на день святого Михаила, и он согласился. Остальное в ваших руках.

Об этом и о многом другом мессер Франческо говорил прямо и с полной откровенностью, доводя до моего сознания всю сложность нашей миссии и несколько умеряя мое самодовольство, вызванное высочайшим королевским доверием. Под влиянием минутной слабости мелькнула даже в голове моей мысль, что выбрали меня именно по причине моей наивности и неосведомленности, а вовсе не за доблесть и усердие, как я полагал вначале. Впрочем, я благоразумно оставил ее при себе, чтобы не пошли слухи, будто командир малодушно празднует труса аккурат накануне отъезда, каковой намечался через двадцать дней, когда ожидалось прибытие африканского корабля, ежемесячно курсирующего между Сафи и Севильей. На самом деле кораблей было два, они одинаково назывались и одинаково выглядели. Чтобы не терять времени даром, они плыли одновременно, один туда, другой сюда, пересекаясь в открытом море. Уходящий из Севильи корабль вез пшеницу, вино, утварь, каталонские ткани и всякие безделушки, а возвращающийся — медь, индиго, кожу, пряности, каучук, камедь и золото.

Мессер Франческо Фоскари учтиво проводил нас до самой двери и попросил не пускать арбалетчиков в город иначе как по очереди, группами не более пяти человек, дабы не привлекать лишний раз внимание городского совета, хотя тот уже осведомлен об отплытии некой королевской экспедиции. Кроме того, он пригласил нас через два дня, в воскресенье, отобедать с его семьей, что мы сочли величайшей честью для себя. Я поцеловал ему руку на прощание, и он вернулся к своим счетам и торговым сделкам.

Когда настало воскресенье, я облачился в лучшие одежды, что имел с собой, подаренные моим господином коннетаблем, расшитые золотом и отороченные соболем. Донья Хосефина надела зеленое нижнее платье из тонкой парчи и черное верхнее, камчатное, а к нему — прелестный головной убор, сшитый по новой моде, подчеркивающий ее непринужденную грацию и весьма приятный для глаз. Манолито де Вальядолид вырядился в узкий черный колет, ярко-красный короткий плащ, богато отороченный куницей, шляпу набекрень и чулки по французской моде; пудры и благовоний на нем было куда больше, чем подобает мужчине. Для фрая Жорди из Монсеррата наша хозяйка донья Хоакина выкроила и весьма искусно сшила новую рясу из добротной ткани, купленной в Эсихе. Так, небольшой, но пышной процессией мы въехали в Севилью через ворота, называемые Пуэрта-де-ла-Макарена, и направились по главной улице к собору, туда, где возвышалась знаменитая башня. Горожане не расступались перед нами, не высовывались из окон поглазеть на нас и вообще, против моих ожиданий, почти нас не замечали. Только две-три женщины обернулись, отпуская шуточку по поводу чрезмерного благоухания, исходящего от Манолито, но, хотя слова их ничем не напоминали похвалу и отнюдь не ласкали слух, мы прикинулись глухими, решив не затевать пустых ссор в столь знаменательный день, когда мессер Франческо будет великодушно принимать нас как равных.

Наконец мы добрались до дворца, и навстречу нам вышли слуги в ливреях генуэзца, голубых (цвет моря) с золотом (цвет торговли). Они приняли поводья у дам и фрая Жорди, которого в новом одеянии, наверное, приняли за архиепископа, помогли им спешиться и увели наших лошадей в конюшню. Тем временем открылась парадная дверь. Мессер Франческо встречал нас с распростертыми объятиями и сияющей улыбкой. Вслед за ним вышли его супруга, дородная краснощекая матрона, на голову выше мужа и раза в три объемистее, четыре красавца сына и две дочки, не сказать чтоб хорошенькие. Все они были разодеты в парчу и меха, увешаны золотыми цепями и драгоценностями, подчеркивая тем самым, как они польщены нашим посещением, отчего я даже слегка оробел. Правда, позже мне стало казаться, что девицы смотрели на нас так, как смотрят обычно на тех, кто уходит навсегда и без надежды на возвращение, — то ли это выпитое вино настроило меня на меланхолический лад, то ли прорезалась острая наблюдательность человека, познающего, пусть слишком поздно и себе же на беду, потемки чужой души.

Пока готовился обед, мессер Франческо провел нас по всем закоулкам своего дворца, превосходящего роскошью даже королевский алькасар. Мне еще не доводилось видеть столь богатых жилищ. Когда под звон бронзовых колокольчиков перед нами открылись очередные двери, мы очутились в другом внутреннем дворике, куда более уединенном, чем тот, с плетеными креслами, где мы сидели в первый день. Этот дворик был украшен мастерски выполненными картинами, большими гобеленами, серебряной утварью, по потолку окружавшей его галереи вилась арабская лепнина. Посередине раскинулся маленький пруд с постаментом, высеченным из цельного куска белого мрамора, привезенного из Италии, как объяснил нам гостеприимный хозяин. Барельеф на постаменте очень жизненно изображал подвиги божественного Геркулеса. Надо было видеть, как растрогался Манолито, восхищенный такой красотой, как нежно провел он кончиками пальцев от обнаженного плеча Геркулеса вниз к изгибу ягодиц, отчего фрай Жорди слегка поперхнулся и послал мне едва заметную заговорщицкую ухмылку. Из дворика на второй этаж вела изумительная беломраморная лестница, очень широкая; каждую ступень ее украшали валенсийские вазы, меж ними попадались и китайские, тончайшей работы, изящно расписанные павлинами, такими яркими и сверкающими, что глаз не отвести, а также драконами, изрыгающими языки пламени, — казалось, будто они взаправду вот-вот сожгут парчу и бархат, шелка и ленты, струящиеся вокруг.

Не буду останавливаться ни на мозаиках и резной мебели, ни на золотой посуде и приборах, не стану рассказывать ни о легионе слуг, подававших на стол, ни о редкостных и превосходных кушаньях, которыми потчевал нас мессер Франческо, ни о тонких экзотических винах многолетней выдержки, которые мы пили из цветных хрустальных бокалов, изукрашенных затейливой резьбой. Скажу только, что доселе и представить себе не мог жизни в таком довольстве и великолепии, а также что в тот день беззаботного счастья наша удача стояла в зените — впереди нас ждал путь труда и скорби, неизбежный удел рода человеческого.

Глава шестая

Дни и ночи проходили в ожидании корабля. Чтобы арбалетчики и челядь не затевали со скуки свар и потасовок, я почти каждый день вывешивал во дворе кольцо и устраивал состязания по метанию копья. Кто попадал в кольцо, получал приз — четыре вары[12] шелка на колет или их стоимость деньгами, что позволяло победителям биться об заклад или спускать добытое в кости; таким образом удачливые наживались за счет менее везучих, время текло незаметно и не происходило никаких событий, достойных описания.

Наступил день отплытия. Еще до рассвета мы позавтракали, покинули Белую Башню и обогнули Севилью вдоль крепостных стен, не заходя в город, — все равно в столь ранний час ворота еще не открылись. Нам нужны были те, что зовутся Бибарахель и смотрят прямо на реку; рядом расположен мощный форт с тем же названием. Там мы спустились на песчаный берег и онемели от восхищения, разглядывая мачты, реи и такелаж на кораблях всевозможных форм и размеров, стоящих на якоре. По пути мы миновали крытые склады, где купцы хранят свои ценные грузы, привезенный из Африки и других стран, как христианских, так и прочих, или же готовые к отправке. Повсюду в строгом порядке, на удивление аккуратно уложенные и расставленные, покоились тюки и амфоры под надзором бдительных стражников. Последние, каждый в ливрее свего хозяина, полудремали, опираясь на копья, однако один глаз держали открытым, а руку — на рукояти палицы, чтобы при необходимости броситься на защиту вверенного им добра.

Дорогу нам указывал слуга, отправленный с нами мессером Франческо. Следуя за ним, мы добрались до корабля, превосходящего размером остальные, — такой кой корабль называется каррака. Судно стояло у пристани неподалеку от восьмигранной башни, именуемой Золотой, и его мачты соперничали с этой башней высотою. Капитан уже ждал нас, торопясь окончить погрузку и выйти в море, пока отлив не набрал силу. На пристань были перекинуты сходни, удобные для погрузки животных. На борт мы поднялись вполне благополучно — разве что один мул, испугавшись, свалился в воду, и матросам пришлось вытаскивать его на канатах — и без суеты расположились на корабле, который изнутри казался еще больше, чем снаружи, благодаря множеству разнообразных отсеков, каморок и закоулков. Арбалетчикам и слугам предстояло ехать в обществе балласта, то есть мешков с мелким песком, хранящихся в трюме. Служащий Фоскари, ответственный за сопровождение груза, строго-настрого предупредил, что каждая амфора с вином учтена и запечатана и по прибытии все они будут пересчитаны заново, так что если хоть одна исчезнет, с виновных взыщут трехмесячное жалованье, чтоб впредь неповадно было. Все приняли это к сведению, и никто не осмелился перечить, кроме смутьяна Педро из Паленсии, как обычно недовольного и не упускающего случая высказаться.

Вслед за нами взошли на борт несколько черных рабов, несущих на головах тюки с последним товаром, а также бочонки солонины и корзины с хлебом из подъехавшей к пристани повозки. Как только они закончили свою работу, капитан через альгвасила попросил у портового начальства дозволения сняться с якоря. Альгвасил громогласно протрубил разрешение со своего деревянного помоста, прогремела команда „отдать концы!“, и судно отчалило, содрогаясь, да так, что вместе с ним содрогнулось не одно доблестное сердце. И поплыли мы вниз по реке к открытому морю, а когда миновали замок Триана, что возле Севильи, в окне одной из башен я увидел знатную даму, которая встречала рассвет, расчесывая волосы перед зеркальцем, и тотчас вспомнил о моей донье Хосефине. С тех пор как мы сели на корабль, она не показывалась из своей каюты на корме, и всякий раз, проходя мимо, я наблюдал лишь закрытую дверь да в окошке — личико Инесильи, болтающей с Андресом де Премио. Меня терзала зависть, что сержант волен продолжать свои ухаживания (хоть Инесилья порой и наставляет ему рога со мной, оттого что женщин на всех не хватает), в то время как я, будучи верен королю и своему долгу начальника отряда, не имею права думать о моей возлюбленной донье Хосефине иначе как с целомудренным почтением.

В таких размышлениях и застал меня капитан корабля, маленький генуэзец, ростом почти карлик, по имени Себастьяно Матаччини.

— Сеньор, — сказал он мне, — мессер Франческе Фоскари, мой хозяин и покровитель, весьма лестно отзывался о ваших многочисленных достоинствах, так что позвольте заверить: я в полном вашем распоряжении и готов удовлетворять любые ваши пожелания, если только они не связаны со сменой курса, ведь целью нашей, как вам известно, является порт Сафи.

Я ему ответил схожим набором любезностей, и в результате мы остались совершенно довольны друг другом и отлично ладили в течение всего плавания, которое заняло полтора месяца. Дело в том, что африканский корабль, хоть и оснащен превосходно, из-за тяжелого груза не мог плыть быстрее. Нам, пассажирам, однако, казалось, будто мы провели на борту лет пять, так как нас постоянно преследовали недуги — тошнота, слабость, лихорадка, — ведь уроженцы Саморы, Куэнки и Толедо непривычны к дальнему морскому плаванию, а тем более к немилосердной качке. Матросы же, люди грубые и зачастую лишенные стыда, животы надрывали со смеху, глядя на наши мучения; одно слово — гнусное отребье.

Добавлю, что по пути мы один раз остановились у песчаного побережья, называемого Огненным, где разбросаны неказистые домики и стоит малая крепость, чей алькайд Диего Гарсиа де Эррера, невзирая на христианское имя, одеждой и речами крепко смахивал на мавра. Ему мы оставили несколько бочек солонины и вина и еще какие-то товары, нужные местным жителям, в обмен на груду тюков с козьими шкурами, которые здесь во множестве и почти за бесценок скупают у мавров, обитающих дальше от моря. За все это время я редко имел случай побеседовать с доньей Хосефиной и ни разу — наедине, так как сам же настоятельно просил женщин без крайней нужды не высовываться из каюты, абы не смущали их солдаты и матросы, без зазрения совести разгуливающие полуголыми. Поэтому женщины показывались лишь ненадолго и только в сумерках и не отходили далеко от своего убежища на корме, а когда спускалась ночь, усталость брала свое, и они удалялись спать. Эти часы Манолито де Вальядолид и Федерико Эстебан обычно посвящали музицированию, что служило радостью и утешением для всех — даже лошади, нервные и измученные долгим плаванием, успокаивались и затихали в своих стойлах, едва заслышав вечернюю мелодию. Тем не менее я скучал по твердой земле, даже по дорожной пыли и кусачим слепням, я мечтал войти поскорее в порт и оставить позади соленый запах моря, который, говорят, полезен для здоровья, а также вонь стекающих в воду нечистот, насчет целительных свойств коей судить не берусь.

Вот так проходили дни, пока не добрались мы наконец, с Божьей помощью, до порта Сафи, куда направлялось судно. Порт этот находится на побережье напротив Островов Блаженных, теперь принадлежащих Кастилии. Тогда они ей еще не принадлежали, но там уже жили кастильцы, и каталонцы, и генуэзцы, и даже французы.

Сафи представлял собой не больше полудюжины хижин, прилипших к огромному утесу, как бы расколотому надвое морем, — под его сенью, словно осы в разбитом кувшине, укрывались корабли. Был там и сарай из кирпича-сырца, окруженный колючим кустарником и охраняемый мавританскими стражниками, который служил складом для товаров Франческо Фоскари. В прочих строениях жили эти самые стражники и еще консул марокканского правителя. Сто или, может, двести мавров и негров встречали корабль на прстани и без конца смеялись, сверкая белоснежными зубами. Вот уж что всегда меня удивляло в этих людях и тогда как раз впервые было мною замечено — я имею в виду крепость и белизну зубов, столь обычную среди чернокожих. Под руководством опытного лоцмана корабль аккуратно пришвартовался к пристани, и мы, благочинно преклонив колена и глядя на сушу, вознесли положенные молитвы, после чего все сошли на берег, в том числе арбалетчики, выстроенные Андресом де Премио в строгом порядке, дабы внушить почтение местным ротозеям. Тут за дело принялись те, кому надлежало разгружать корабль. Мы же проследовали в дом консула, который оказался генуэзцем и приходился, насколько я понял, не то троюродным братом, не то еще какой родней мессеру Франческо Фоскари. Он был предупрежден о нашем приезде и встретил нас медовыми речами, а заодно сластями, финиками и сырами. Женщины остались у него отдыхать, а я пошел распорядиться насчет места, где раскинуть палатки и сложить наши вещи, и выбрал для этого просторную площадку между домами и рвом, по краю которого тянулся частокол: за неимением крепостной стены с башнями это сооружение призвано было защищать Сафи со стороны суши. По другую его сторону, на мавританской территории, виднелись домики-развалюшки и вовсе лачуги, готовые вот-вот рассыпаться; между ними, словно муравьи в муравейнике, сновали мавры и мавританки и чернокожие, большей частью дети. Они едва прикрывали свою наготу и явно жили в глубокой нищете. Еще дальше находился колодец, из которого они черпали воду, а вокруг — наполовину выжженное солнцем поле, пятно зелени без единого деревца, дающего тень. И стало мне ясно как день, что Африка — страна крайне бедная и неприятная, и решил я, что с поисками единорога следует поспешить, дабы вернуться в христианский мир как можно скорее. Мне тогда только исполнилось двадцать три года от роду, и волосы мои были черными, тело — молодым и сильным, зубы все — на месте, словом, был я целым и невредимым, каким пришел на этот свет. То же касалось и моих спутников, сорока девяти мужчин и четырех женщин, и теперь глаза мои наполняются слезами, когда я пишу о них, и вспоминаю, и снова вижу их перед собою как наяву.

На другой день утром — это была среда — еще до восхода солнца мы разобрали палатки, увязали тюки, снялись со стоянки и покинули Сафи в сопровождении консула марокканского правителя, который накануне целый день у себя дома подсчитывал количество прибывшего товара. Все это добро погрузили на верблюдов (к каждому верблюду был приставлен собственный черный погонщик), и караван тронулся в путь. Мы ехали позади него, насилу смиряя раздраженных верблюжьим запахом коней, и изображали охрану. Места те были неспокойные, поскольку, как нам объяснили, царьки разных племен то и дело ходили войной друг на друга, так что консул держался с нами на редкость непринужденно и приветливо, видя за собой столь блестящий отряд христианских стрелков, слывущих в Африке особо грозными и бесстрашными воинами. С одной стороны, такое отношение было нам приятно, и льстило, и вдохновляло даже, однако, с другой стороны, нас тревожило то, что не успели мы выйти из чрева корабля, точно Иона из китова брюха, и ступить на чужую землю, как в воздухе уже запахло предвестием беды. Так или иначе, мы радовались новизне всего, что нас окружало, Паликес и фрай Жорди ехали впереди с консулом и без умолку трещали на магометанском языке, звучавшем то как вороний грай, то как бормотание заики. Надо сказать, что из нас только Паликес и фрай Жорди разумели по-арабски, поэтому монах переводил остальным на человеческий язык то, что между ними говорилось. Таким образом мы узнали, что от Марракеша нас отделяют четыре дня пути, что город этот самый большой в Африке, да и в целом мире, и лучше всех укреплен и богаче всех украшен дворцами и фонтанами и прочими чудесами, каковые консул описывал в подробностях, размахивая руками, словно мельничными лопастями. Но когда он заявил, что правитель Марракеша — самый великий и могучий на свете властелин, я догадался, что и другие его славословия преувеличены, ведь правду говорят, что свой очаг горит ярче, будь ты хоть христианин, хоть мавр; впрочем, я не стал препираться по означенному поводу, дабы не обижать нашего гостеприимца и провожатого.

За следующие четыре дня не попалось нам ничего достойного упоминания, за исключением обширной пальмовой рощи, которая являла собой самое живописное и восхитительное зрелище. Посреди нее журчал родник с чистой холодной водой, а на гибких ветвях пальм там и тут, словно карабкаясь на небо, примостились мавры, собиравшие финики. Часть своего урожая они преподнесли нам в соломенных корзинах, и мы ели сочные плоды по местному обычаю, с верблюжьим молоком — оно не так сладко, как молоко ослиц, что мы пьем в Кастилии, поэтому с финиками сочетается хорошо. Правда, желудок фрая Жорди взбунтовался против непривычного угощения и пришлось бедному монаху его успокаивать отваром из своих трав, и невозможно было сдержать смех, когда он, влекомый безотлагательной нуждой, поспешно соскакивал с мула и мчался подобно зайцу, задирая на ходу рясу, за ближайший куст или камень. А если таковых рядом не случалось, ему ничего не оставалось, как садиться у всех на виду и притворяться глухим к остротам неучтивых арбалетчиков касательно размеров и белизны его зада.

На четвертый день, в воскресенье вечером, вдали показался Марракеш. Город этот во многом напоминал Севилью: плоский, окруженный толстыми бурыми стенами, над которыми возвышались синие и белые крыши домов, зеленые верхушки деревьев в садах, а также указующий в небо перст башни, похожей на севильскую, только здесь она называлась Кутубия, что по-арабски означает „книжная“, потому что раньше, когда большинство мавров еще умели читать, в ее основании располагалась книжная лавка. Любопытно, что у христиан, несмотря на все бедствия, и смуты, и эпидемии, и войны, посылаемые нам Господом за грехи наши, каждое поколение живет лучше своих отцов, худо-бедно мы совершенствуемся. У мавров же ровно наоборот: повсюду видны признаки упадка, множащиеся день ото дня. По моему разумению, это следствие их упорной приверженности ложной вере Магомета и их слепоты: отчего же, видя успехи христиан, они не устыдятся, и не исправятся, и не устремятся на путь, указанный Господом нашим Иисусом Христом?

Тем временем мы приближались к городу, и навстречу нам вышли королевские слуги с розовой водой и приветственными криками под пение свирелей и бой барабанов, а с ними целая толпа простолюдинов, мавров и мавританок, не говоря уже о бесчисленных детях, слетевшихся на новых гостей как мухи на мед. С ликованием повели они нас за собой и проводили в город через ворота, называемые Баб-Дуккала, откуда рукой подать до караван-сарая Мамуния, где располагаются на отдых караваны, пересекшие пустыню. Караван-сарай представлял собой просторный квадратный двор, опоясанный по четырем сторонам двухэтажными галереями; в комнатах наверху спят люди, а в нижней части — животные. Единственные ворота, большие и прочные, запирались на ночь и охранялись городскими стражниками, чтобы никто не мог проникнуть извне к чужеземцам, а сами они — выйти на улицы; эта мера помогала избежать шума, стычек и прочих неприятностей. Там мы и разместились на постой и, несмотря на то что нас было так много, заняли всего одну галерею, а три других остались пустыми — столь велик был ка-сарай. Посреди двора бил очень удобный фонтанчик, двумя тонкими струями подававший холодную воду. В углу лежала поленница дров, присланных нам мавританским правителем, а рядом, словно заготовленный на зиму стог, — солома от него же. Я через посредство Паликеса рассыпался в благодарностях перед устроившим нас здесь офицером; тот ответил, что завтра принесет нам весть от правителя, а сейчас ворота, согласно обычаю, закроются на ночь, после чего в изысканных выражениях попрощался.

Педро Мартинес, тот, что с порезанным лицом, увидев, как ворота затворяются снаружи, вознегодовал и разорался, какого, дескать, черта да какой мерзавец завлек нас в эту ловушку. В ярости он заявил, что нас бросили в тюрьму, и что я тому способствовал, пренебрегая безопасностью отряда, и что теперь мы в плену исконных врагов наших мавров и целиком зависим от их милости. И уже заволновались несколько арбалетчиков, из тех что лучше прочих с ним ладили и вечно плясали под его дудку, когда Андрес де Премио подошел к нему и, не говоря худого слова, врезал по лицу так, что Резаный растянулся на земле с окровавленным ртом — позже выяснилось, что сержант выбил ему зуб. Паленсиец начал было подниматься на ноги, и глаза его, словно у разъяренного быка, метали молнии, а рука уже сжимала нож. Тут Андрес де Премио выхватил шпагу и, приставив конец клинка к его горлу, точно ко впадинке под адамовым яблоком, произнес спокойно, будто и не сердился нисколько:

— Педрильо Резаный, последний раз тебя прощаю. Еще одна выходка — и, клянусь Господом моим Христом и Пречистой Девой, будешь болтаться на веревке, верно говорю, так же верно, как то, что меня зовут Андрес, а за компанию повиснет и всякий, кто тебе поддакивает. Я сказал свое слово, и оно касается как тебя, так и всех остальных.

Засим он убрал шпагу, смутьян встал, заметно присмиревший, арбалетчики, шушукаясь между собой, стали расходиться по своим углам — и дело с концом. Я же бросил взгляд в сторону женщин — они поселились в каморке с запирающейся на замок дверью поблизости от ворот — и заметил, что все четыре высунулись во двор и со смесью испуга и любопытства наблюдают за происходящим. И не мог я не позавидовать твердости Андреса де Премио (кто бы знал, что у него железный характер!) и не пожалеть о том, что это не я так лихо сбил спесь с Резаного. Вот, собственно, и все.

С величайшей заботой мы устроили на ночлег лошадей, стараясь поскорее откормить их до прежнее состояния, — за время морского путешествия они порядком исхудали. Затем все отправились спать, а я выставил двойной дозор по четырем углам галереи и дополнительного часового у ворот, который должен был стеречь заодно и комнату женщин, и только тогда счел возможным угомониться до завтра, хотя сон все равно ко мне не шел — вновь и вновь в голове моей крутились события минувшего дня.

Чуть рассвело, как у ворот уже появился посланник правителя, велел снять замки и ждал на улице, не переступая порога нашего обиталища, пока я к нему выйду, что, на мой взгляд, свидетельствовало о его деликатности и хороших манерах. Когда я спустился, облаченный все в тот же парадный наряд пурпурного бархата, подаренный коннетаблем, посланник сообщил, что настал мне час предстать пред монаршьи очи и что, если я пожелаю, с нами могут пойти самые достойные люди из моего сопровождения. Я согласился и позвал Манолито де Вальядолида и фрая Жорди — и, разумеется, знатока арабской речи Паликеса, которому предстояло переводить нашу беседу. Андреса де Премио я решил с собой не звать, а вместо этого взял его под руку, отвел в сторонку и сказал ему следующее:

— Андрес, друг мой, ты остаешься за начальника отряда. Поручаю тебе охрану доньи Хосефины и остальных женщин. Пусть никто не покидает караван-сарая без моего прямого приказа, подписанного моей рукой и для верности скрепленного знаком креста, начертанным поверх моего имени.

Андрес на это молча кивнул, и мы вчетвером отправились в путь с офицером. Сопровождавший нас мавр был обходителен, крепок телом и лицом приятен — не такой смуглый, как его собратья, он выглядел скорее белокожим, но чересчур загорелым от постоянного пребывания на солнце, что неизбежно при военной службе. Он представился нам как Инфарафи, и из разговора, который мы вели по пути при посредничестве Паликеса, я понял, что в его казарме много христианских рыцарей, дружных с ним и желающих с нами познакомиться, однако этикет здешнего двора запрещает им навестить приезжих, пока сам правитель на нас не посмотрит. Верить ли этому, я не знал, но противоречить не стал, дабы не выставить себя мнительным невежей. Впоследствии я выяснил, что мавры не обижаются, когда выказываешь недоверие, а, напротив, воспринимают это как нечто само собой разумеющееся. Дело в том, что к ним вообще, как правило, относятся с подозрением, и трудно сказать, оттого ли это, что они очень лживы и изворотливы, или же, наоборот, они столь лживы и изворотливы как раз потому, что никто им не верит. Что тут из чего на самом деле следует, нипочем не разберешься, хоть целый век с ними проживи.

Как бы там ни было, Инфарафи провел нас через большую площадь, на которой рыночные торговцы устанавливали свои навесы, — потом я узнал, что она называется Джема аль-Фна, что по-арабски означает „средоточие смерти“. Там толпилось великое множество народу, особенно женщин и детей, высыпавших из домов, чтобы поглазеть на иноземцев; они расступались, пропуская нас, и все время смеялись и отпускали замечания на своем немыслимом наречии — хвалили, согласно усердному переводу Паликеса, кто нас самих, кто нашу одежду, а кто коней. Уж не знаю, правда ли он все понимал, или понимал частично, а остальное присочинял, или же понимал-то все, а переводил только хорошее: во всяком случае, мы слышали только лесть и славословия, отчего я весьма приободрился, выпрямился в седле, выпятил грудь и как бы невзначай положил руку на эфес шпаги, откинув назад полу плаща. Искоса я поймал взгляд черных глаз мавританки, опушенных мягкими шелковистыми ресницами, и подумал про себя, что все-таки жизнь этих неверных в сердце Африки не лишена известных удовольствий.

Тем временем мы доехали до высокой красной глинобитной стены без зубцов и амбразур, но охраняемой чернокожими стражниками в белых одеждах, из чего я сделал вывод, что это и есть алькасар и резиденция мавританского правителя. Подбежали черные пажи, чтобы принять у нас лошадей, и мы спешились и прошли вслед за Инфарафи, миновав два прелестных дворика с водоемами, окруженными вазами с благоухающими цветами, в просторный зал, ярко расписанный и богато украшенный, где восседал правитель. В зале находилось два или три десятка человек, на вид придворных, судя по покрою и роскоши костюмов — причем некоторые были одеты не на мавританский манер, а по-христиански, и все вели меж собой чрезвычайно оживленные беседы. Впрочем, едва мы вошли, как воцарилась тишина и все глаза устремились к нам, скорее из любопытства, нежели из строгого следования этикету, коего мавры, будучи людьми темными, придерживаются мало.

Глава седьмая

Пришло время дать некоторые объяснения, необходимые для понимания этой истории. Марокканский правитель зовется также Мирамамолин, что означает „посланник божий“, и мавры в невежестве своем почитают его за пророка и думают, что он творит чудеса, хотя чудес тех никогда никто не видал, но, будучи людьми наивными и темными, они в это верят, как и в лживые сказки Корана. И утверждают, будто бы божественной избранности Мирамамолина имеется верное доказательство: передние зубы сверху у него расставлены так, что между ними свободно проходит ноготь. А это глупость несусветная, ибо, будь оно правдой, все ослы и многие лошади сошли бы за пророков, и если поразмыслить хорошенько, то верить в подобную чушь — еще и тяжкий грех. Я-то ее излагаю на письме не по легкомыслию своему — ведь как истый христианин я готов принять все, чему учит Церковь, доступно это моему пониманию или нет, — а чтобы наглядно показать, насколько фальшивы лжепророк Магомет и его шарлатанская секта.

Вышло так, что когда мы прибыли в Марракеш, был в королевстве марроканском не один Мирамамолин, а целых три, и все трое жаждали занять трон, и шла между ними война нешуточная. Один из них, по прозванию Рыжий, стоял тогда с большим войском под стенами, планируя напасть на второго, который засел в городе, чье имя было Абдамолик, а прозвище — Птицелов, и вот он-то нас и принимал.

Возраст его я оценил лет в тридцать или чуть меньше, был он высок и статен и добродушным взглядом своим напоминал только что отелившуюся корову. Мне показалось, что он не наделен острым умом, а во всем полагается на своего везира, который ему подсказывает, как в каком случае подобает поступить. Когда гостеприимец объявил мое имя, все присутствовавшие в зале умолкли и обернулись посмотреть на нас, и я ужасно смутился и густо покраснел, однако выученных уроков этикета не позабыл: приблизился к нему (он сидел, раскинувшись на пышных подушках, за неимением кресла, на котором было бы не в пример удобнее), преклонил колено и поцеловал протянутую мне руку, холодную как у покойника. Пусть единственное, но все же какое-никакое сходство с нашим королем Энрике. Затем я протянул ему привезенное с собой письмо от кастильского монарха, он принял его и передал везиру, после чего сделал мне знак подняться, что я тут же исполнил. Довольно долго Мирамамолин расспрашивал меня о путешествии и моих спутниках, а я отвечал со всем старанием через посредничество Паликеса, который рядом со мной усердно выполнял свой долг, не умолкая ни на миг, хотя был малость сконфужен и угрюм — ведь, чтобы предстать перед Мирамамолином, ему пришлось снять головной убор, и теперь он на виду у почтенного собрания сверкал голой лысиной, и солнечные лучи отражались от нее, как от начищенного шлема.

Наконец правитель жестом повелел мне удалиться, я снова поцеловал ему руку, и мы вышли, кланяясь и вежливо пятясь, не смея повернуться к нему спиной, и я справился с этой задачей достойно, а вот Паликес на ходу треснулся головой о колонну, разделявшую дверной проем. Не будь церемония столь торжественной, зрители от души посмеялись бы, однако тут один только Мирамамолин расхохотался до слез, в то время как стоявший подле него везир взирал на него с укором и презрением — по крайней мере так мне показалось.

Везир этот был среднего роста, лет пятидесяти, седой и светлокожий, тонкий как тростинка, с глубокими синими глазами и орлиным носом; во взгляде его, неспокойном и пытливом, тоже сквозило что-то орлиное. Посланный им слуга попросил нас подождать во дворике. Вскоре он вышел к нам и провел нас в какие-то покои, где предложил сесть и угостил орехами и финиками, которые я есть не стал, не доверяя магометанам, зато Паликес без стеснения набил ими рот, что весьма затруднило его работу толмача. Как бы там ни было, в конце концов я понял, что говорил мне везир: желания короля кастильского ему известны и его повелитель Мирамамолин удовлетворил бы их немедленно, если бы не одно существенное затруднение — идти в землю негров наш отряд должен с караваном, а следующий караван отправится только через два месяца. Я ответил, что нам ничего не нужно, кроме проводника, которому мы заплатим из собственных средств, и, получив такового, мы двинемся в путь совершенно довольные и глубоко признательные. Везир же возразил, что пустыня подобна песчаному морю и верблюды суть корабли, это море пересекающие, а погонщики — их капитаны, но помимо того в пустыне бродят племена опасных и злобных разбойников — они будут похуже морских пиратов у берегов Майорки, они сущие демоны и называются туареги. И у этих туарегов уговор с Мирамамолином, что в год через пустыню проходят лишь два каравана и им за немалую мзду разрешают брать воду из некоторых колодцев, — вот и все, ничего не попишешь. Слова его огорчили меня, да и насторожили, и я не знал, что на это ответить, поэтому сказал, что должен посоветоваться со своими людьми. Засим мы попрощались, конюхи привели наших лошадей, и тот же самый слуга, что показывал нам путь, проводил нас к выходу. Везир же сидел и смотрел, как мы удаляемся по двору, пока за нами не закрылись ворота, охраняемые чернокожими стражниками.

Дело было сделано, и мы вернулись в Мамунию, где, как оказалось, царило мирное и веселое настроение, так как за время нашего отсутствия в караван-сарай привезли хлеб и вяленую баранину — подарки от Мирамамолина дорогим гостям. Всех весьма обрадовала его любезность, хотя многие и тосковали по вину, коего в городе вообще не было, потому что оно строго-настрого запрещено магометанским законом. Так или иначе, я созвал наш отряд во двор и вместе с Андресом де Премио, которого еще на корабле тайно просветил относительно истинной цели путешествия, объявил, что едем мы не девицу обрученную замуж выдавать, но охотиться на единорога в земле чернокожих. Арбалетчики, уже предвкушавшие возвращение в Кастилию, были потрясены и раздосадованы; они подняли неимоверный гвалт, обсуждая между собой новость, и стали собираться в группки, каждый со своими приятелями и земляками, как у них заведено. Некоторые размахивали руками и топали ногами, словно одержимые. Громче всех, конечно, вопил Педро Мартинес по кличке Резаный: дескать, нас подло обманули и не станем же мы терпеть подобное вероломство. Я поднял вверх обе руки и, когда они мало-помалу угомонились, сказал, что выполнение этой задачи чрезвычайно важно для повелителя нашего короля, за которого мы жизнь положить обязаны, и пообещал бесчисленные милости, дары и привилегии по возвращении, а также двойную плату за службу, отчего многие прикусили язык, а кое-кто и вовсе успокоился. Закончив речь, я отправил их в город погулять, на людей посмотреть и сходить к блудницам, чтобы выпустить пар. Все получили свободное время, кроме пяти человек, назначенных охранять скарб, продовольствие и женщин до возвращения товарищей. Манолито де Вальядолид раздал жалованье, и солдаты радостно помчались его проматывать. А я тем временем устроил совещание с фраем Жорди, Андресом и Манолито в дальних комнатах караван-сарая, где никто не мог нас подслушать. Вместе мы думали, как быть дальше, и сошлись во мнении, что арбалетчики, не ровен час, взбунтуются, если узнают, что им предстоит углубиться в негритянские земли, куда не ступала нога белого человека и где, по слухам, водятся демоны, страшные чудища и ядовитые змеи. Поэтому мы единодушно решили, что, дабы поумерить подобные страхи, следует пустить слух об изобилии золота и драгоценных камней в тех местах, куда мы направляемся, — что, по нашему убеждению, было чистой правдой, — и тогда свойственная простолюдинам алчность взбодрит их дух и поможет преодолеть тяжкие испытания, ожидающие нас впереди.

В предобеденный час того же дня нас посетил везир Мирамамолина с большой охраной и пышной свитой. Сопровождающие остались ждать снаружи, а везир заперся со мной для беседы с глазу на глаз. Поскольку мы не сможем отбыть в страну негров раньше чем через два месяца, сказал он, Мирамамолин передает нам свое предложение. Правитель хотел бы покамест одолжить моих арбалетчиков, чтобы те до отъезда послужили ему, а уж он заплатит им вдвое против их жалованья, да и мне перепадет немалая доля, и все будут щедро награждены и осыпаны милостями; кроме того, в мое распоряжение будет предоставлен красивый дом, чтобы коротать ожидание. На это я не ответил ни „да“, ни „нет“, а попросил времени на размышление. Везир обещал прислать вечером гонца за ответом. Не успел он убраться восвояси, как заявился ко мне еще один знатный мавр, тоже бывший утром у Мирамамолина. Он сообщил, что зовут его Абулькасим и что он знает о моем разговоре с везиром, однако предлагает мне еще вдвое больше денег, и даров, и милостей за осуществление другого плана: я соглашаюсь выступить против врагов Мирамамолина, которые собираются через две недели напасть на город, но в самый разгар битвы внезапно перехожу на сторону противника, известного под прозвищем Рыжий. Ну а я знал, что подобные коварные интриги и вероломство — обычное дело для мавров, ведь они, как я уже говорил, таковы от природы: не успеют заключить союз, как тут же его нарушают, с легкостью предают друг друга и вмиг переходят от горячей любви к лютой ненависти. Тем не менее я из осторожности не ответил ни „да“ ни „нет“, а сказал, что надо подумать, и Абулькасим попрощался, пообещав прислать к вечеру слугу, дабы узнать мой ответ, и слуге этому дать с собой золотую кастильскую доблу[13] в качестве опознавательного знака. С тем и ушел.

Пребывая в растерянности, я вновь устроил совет, чтобы определиться с дальнейшими действиями. После всестороннего обсуждения мы договорились, что не станем ничего отвечать ни везиру, ни Абулькасиму, пока не разберемся толком, что к чему у этих мавров, какие поступки лучше послужат нашей выгоде и принесут наименьший вред. При дворе Мирамамолина мы видели нескольких христиан, не то генуэзцев, не то венецианцев, — вероятно, они представляли здесь интересы иноземных купцов. Вот их-то мы и вознамерились отыскать и расспросить о мавританских делах, будучи уверены, что они наделят нас добрыми советами и выведут из потемок, в коих мы блуждаем, — они же хоть и торговые люди, но все-таки христиане и Бога боятся. Кроме того, мы решили искать проводников, пусть даже и тайком от Мирамамолина, а также опытных следопытов и людей, знающих дороги через пустыню. Дело повелителя нашего короля отлагательств не терпело и требовало, чтобы мы продолжили путь поскорее, не дожидаясь никакого каравана. Андрес де Премио вообще высказал догадку, что эту двухмесячную проволочку мавры просто выдумали ради того, чтобы пополнить свое войско нашими солдатами, — ведь им явно позарез нужны хорошие стрелки.

Словом, нас одолевало беспокойство, и нам очень не нравилось, как развиваются события, однако более приемлемого выхода мы не видели. До вечера еще оставалось несколько часов, и мы втроем — фрай Жорди, Паликес и я — отправились побродить по городу и послушать, о чем судачит народ, — глядишь, и выясним что-нибудь полезное. Андрес снова безропотно остался за старшего — полагаю, его более чем устраивало общество Инесильи — и велел запереть засовы изнутри после нашего ухода, а часовым на галерее наказал глядеть в оба. Женщины были подавлены известием, что мы держим путь в неведомые края, и неустанно молились у себя, не осмеливаясь выйти даже во внутренний двор.

Мы взяли с собой клинки и малые щиты, завернулись в плащи, но пошли пешком, будто желая всего лишь полюбоваться городом, и, когда вышли на упомянутую выше Джема аль-Фна, заметили, что за нами тенью следуют несколько арабов подозрительного вида — наверняка то были шпионы Мирамамолина или же кого-либо из влиятельных придворных, имевших виды на наших арбалетчиков. Тем не менее мы усердно изображали беспечность и, двигаясь вперед как ни чем не бывало, разгуливали по центральной площади. Соглядатаи не отставали. На прилежащих улочках, узких, темных и зловонных, толпился народ — арабы, негры и мулаты, большей частью рабы мавританской знати, сопровождавшие своих хозяев или их управляющих, кто с огромными корзинами для покупок, кто в качестве охранника или компаньона. Женщин видно не было, если не считать старух, продававших здесь же всякую всячину. Причина в том, что мавры по характеру страшно ревнивы и зорко стерегут своих женщин, не доверяя собратьям в этом вопросе точно так же, как и во всех остальных. И подумалось мне: если мавританки не уступают в вероломстве маврам, то мужья их наверняка носят ветвистые рога в наказание за чрезмерную строгость. Правда, делиться этими мыслями с моими спутниками я не стал из страха сказать глупость и выставить себя наивным простаком, за какого меня, боюсь, и раньше держали, потому и выбрали для столь хлопотного поручения.

В общем, ходили мы ходили, разглядывали ткани, чашки, гребни и бесконечное множество прочего барахла, которое мавры продавали и покупали на площади, пока не достигли убогих рядов с пряностями, где пахло не сказать чтобы хорошо или плохо — в воздухе витала головокружительная смесь самых разнообразных запахов. Тут фрай Жорди застрял у одного лотка и принялся по-арабски точить лясы с продавцом — спрашивал про микстуры, про амбру, про водоросли, про средства от мух и так далее: почем сулема, из чего варится эта мазь, для чего вон те куски коры, где растет такой пузырник, какого вида была ящерица, у которой оторвали этот хвост, дорог ли настой цитрусовый, и жасминовый, и жимолости, что за польза от корней ромашки и розмарина, от цветков бузины и волчьей ягоды. В разгар их оживленной беседы я заметил, что к нам приближается генуэзец, которого мы видели утром во дворце Мирамамолина. Прежде чем я успел подать ему знак, он сам подошел, изысканно поприветствовал нас и пригласил в свой дом, где его жена и братья, дескать, будут счастливы познакомиться с христианами, прибывшими из-за моря. Местная обстановка, которую мы так стремились разведать, наверняка была ему знакома, раз он торговал в этой стране, поэтому мы охотно приняли приглашение и, покинув базар, последовали за ним к дому, находившемуся неподалеку от дворца. На этой улице, пояснил генуэзец, живут все его соотечественники, а также венецианские и французские купцы и приказчики, пользующиеся расположением Мирамамолина и имеющие от него разрешение на торговлю. Как только мы вошли в дом, он разослал гонцов к своим друзьям, и те, благо обитали по соседству, явились без промедления. Мы закрылись в уединенной комнате, и тогда один из гостей, по виду самый старший и наиболее уважаемый, встал и сказал:

— Поскольку вы христиане и поскольку нам пришло письмо от нашего доброго друга и родича Франческо Фоскари, мы, посовещавшись, решили помочь вам по мере наших сил, так что можете полностью нам довериться. Надо вам знать, что Мирамамолин не намерен отпускать вас куда бы то ни было, пока вы не сразитесь на его стороне в предстоящей в самом скором времени битве с войском Рыжего. Если бы не это обстоятельство, он вполне мог бы хоть завтра дать вам проводников и следопытов, чтобы вы пересекли пустыню, однако военное мастерство христианских стрелков здесь в большом почете, поэтому Мирамамолин надеется укрепить свои силы за ваш счет. Относительно высокой оплаты он не лжет и может себе это позволить, так как золото, полгода назад привезенное караваном из Судана, он сохранил в целости, не желая покупать пшеницу, пока не упрочит свое положение на троне. Кому как не нам знать — мы ведь торгуем зерном. Вот так обстоят дела. Выбор за вами.

И тогда взял слово я и спросил:

— А если мы откажемся воевать на стороне Мирамамолина, будет нам от этого какой-либо вред?

Тут генуэзец крепко задумался, словно взвешивая столь серьезный вопрос, а потом изрек:

— Это никому не известно, потому что вы прибыли с королевским письмом, и, возможно, Мирамамолин не станет причинять вам зла, боясь, как бы в отместку король Кастилии не оказал поддержку Рыжему.

В разгар беседы вошел слуга и доложил, что у дверей стоит гонец от везира с известием для Альдо Манучо — так звали генуэзца, державшего речь. Он вышел, а остальные принялись строить предположения касательно дальнейших событий, из чего я понял, что мнения разделились и никто точно не знает, одолеет ли Мирамамолин Абдамолик своего супостата Рыжего или наоборот. Впрочем, купцы и консулы ничуть об этом не тревожились, так как подобные встряски и перемены им были не впервой и всегда выходило так, что победитель предпочитал не ссориться с христианскими купцами и в худшем случае налагал на них солидный штраф, если имел верные сведения, что они помогали его противнику. С одной стороны, потому, что мавры не могут обходиться без этой торговли, которая весьма полезна для их страны, с другой же стороны — потому, что они опасаются нажить врагов в лице Генуи и Венеции, могущественных морских республик, а следовательно, стремятся поддерживать дружбу и жить в мире с их посланцами.

Смеркалось. Я откланялся, и мы вернулись в наш караван-сарай Мамуния, куда вечером должен был явиться за ответом слуга Абулькасима. Мы застали арбалетчиков в сильном волнении. Они расселись посреди двора и наперебой обсуждали, как быть дальше. Завидев нас, трое подошли ко мне, дабы выразить общее мнение: они, мол, отнюдь не рады новости, что придется перейти песчаную пустыню, однако как люди чести и верные слуги короля готовы повиноваться мне во всем. Я немного удивился, однако позже Себастьян де Торрес из Хаэна, дружинник коннетабля, сумел передать мне через Инесилью, что Педро Мартинес, он же Резаный, подговаривал арбалетчиков по прибытии к неграм выбрать его своим командиром и, наплевав на королевскую службу, заняться добычей золота, коего в тех краях видимо-невидимо. Тогда они смогут вернуться с богатством и почестями в любую христианскую страну, хотя и не ступят никогда более на землю Кастилии, где им вынесут смертный приговор за измену. А обратный путь можно будет одолеть, добравшись до моря и оплатив свой проезд на каком-нибудь португальском судне. Но обо всем этом я узнал только к ночи. А пока что, видя их готовность служить честно, я рассказал солдатам, чего хочет от нас Мирамамолин мавританский, умолчав, однако, о предательстве его советника, дабы не пускать по ветру чужих тайн. Когда они поняли, что им светит легкая нажива, снова начались хождения туда-сюда и обсуждения нового дела, однако в итоге победила присущая им беспечность вкупе с алчностью — арбалетчики заявили, что предпочли бы повоевать, чем сидеть и наедать пузо, потому как, раз уж нас занесло так далеко от Кастилии, деньги важнее отдыха, но в конце концов они поступят так, как я велю. Я велел пока отдыхать и уединился с теми же и Андресом де Премио, чтобы держать совет. Манолито де Вальядолид, выполнявший у нас обязанности королевского интенданта, сообщил, что деньги, которые мы везем с собой, заканчиваются — недели через две нам будет не только нечем платить солдатам, но и не на что купить еду. В свете сказанного мы постановили, что, если все равно придется два месяца ждать каравана,! разумнее будет одолжить наших арбалетчиков Мирамолину для обороны города, но измену, предложенную Абулькасимом, отвергнуть, потому что письмо от короля мы привезли Мирамамолину, а не его врагу, из чего вполне ясно, какой стороны нам подобает держаться. Никто из присутствующих на совете не станет принимать участия в сражении, за исключением Андреса де Премио. Последний считал, что долг настоящего командира — быть рядом со своими людьми и направлять их в битве, и у нас не нашлось возражений против сего неоспоримого довода. Когда мы объявили отряду о принятом решении, все его похвалили и одобрили, и мы не стали уточнять, что причиной его явилось истощение королевских кошельков.

Стоило нам обо всем уговориться, как мимо пролетела с запада на восток стая крупных черных птиц, что было нами истолковано как доброе знамение и еще больше укрепило нас в наших намерениях. Прибывшего гонца от Мирамамолина мы оповестили о своем согласии, а другому, от Абулькасима, сказали, что на предательство не пойдем. Тот ответил, что история с предательством выдумана только затем, чтобы проверить нашу надежность. Мы ушам своим не поверили и тщетно гадали, правду ли он сказал или же, видя твердость нашего духа, пытался загладить промах и скрыть злой умысел. Как бы там ни было, мы взяли за правило отныне и впредь от греха подальше держать рот на замке, поскольку от мавританских интриг и раздоров нам ни горячо ни холодно. Гонец удалился, крепко сжимая в руке опознавательный знак — золотую кастильскую доблу.

Еще до наступления ночи прибыл десяток верблюдов, навьюченных тяжелыми корзинами с хлебом, свежей бараниной и другим провиантом для солдат, а также с множеством необходимых в хозяйстве вещей. Все это прислал нам Мирамамолин, чрезвычайно обрадованный нашим ответом и нашей доброй волей. Я распорядился большую часть раздать солдатам и слугам, и все наелись досыта и пребывали в блаженном умиротворении, разве что сетовали на отсутствие хмельного, чтобы запить столь щедрое угощение и ниспосланную небом удачу.

Глава восьмая

Четыре дня спустя арбалетчики во главе с Андресом де Премио покинули караван-сарай. Их разместили за окраиной города в местечке, которое по-арабски называется Кварсасате и находится в полулиге от Марракеша. Там стояли лагерем войска Мирамамолина. К вечеру Андрес вернулся один и доложил, что все превосходно устроились, кормят их обильно и вкусно, так что, если бы не тоска по вину, многие согласились бы остаться в лагере навсегда — до того им там понравилось. Еще он рассказал, что всего солдат приблизительно тысяч пять или шесть и что большинство из них — не мавры, а негры, мулаты, иноземные рабы и есть даже несколько христиан, французов и генуэзцев; хозяйством же войсковым ведает каталонец. (Последнее было особенно приятно слышать.) Наши люди упражняются в открытом поле в стрельбе из арбалетов, собирая вокруг себя толпу мавров, которые сами стреляют плохо и потому бурно восхищаются их меткостью.

Оставшись одни в Мамунии, мы обнаружили, что караван-сарай слишком велик для столь малого количества постояльцев — с пятью слугами его не устережешь, — и решили переселиться в более скромное помещение. Нам предложили снять внаем два домика, принадлежавших нашему знакомому генуэзцу торговому капитану Себастьяно Матаччини. Домики примыкали к его конюшням; он купил их и держал пустыми, дабы избежать соседства мавров, которые, как известно, очень шумно справляют свои праздники, — он же, как всякий купец, страдал немилосердной бессонницей. Как только мы туда перебрались, к нам потянулась вереница слуг Альдо Манучо и его друзей-соотечественников. Они несли стулья, горшки, кувшины, жаровни и кровати, благодаря чему наши жилища оказались прекрасно обустроены, и я радовался, что госпожа моя донья Хосефина будет спать в хорошей постели со всеми удобствами.

В итоге все остались довольны: мы — потому что получили уютное жилье поблизости от единоверцев, они — потому что теперь было кому присмотреть за домами. На другой день, в воскресенье, едва забрезжил рассвет, мы встали, вымылись, оделись нарядно и отправились в гости к Альдо Манучо, где уже собрались остальные генуэзцы. Фрай Жорди отслужил во дворе мессу, которую все выслушали с благочестивым вниманием, возвышаясь душой и черпая утешение в святых словах. Потом слуги накрыли столы и внесли поднос с разнообразными блюдами, а также несколько кубков вина, столь редкого в мавританских краях и потому вызвавшего общее ликование. После еды столы убрали, пришли местные наемные музыканты, и мы стали танцевать — кто генуэзские танцы, кто кастильские — с большим рвением и ко взаимному удовольствию. По такому случаю я был одет в колет пурпурного бархата, короткий черный плащ и черную шляпу, а донья Хосефина красовалась в зеленом вышитом нижнем платье и черном верхнем, притягивая восхищенные взгляды своей непринужденной грацией.

Ночью я лег спать у себя в комнате поверх походного одеяла, не закрывая окна, благо погода стояла теплая. Воздух был напоен ароматом жасмина, растущего во дворике, откуда вдруг донесся невнятный шепот. Я выглянул наружу и увидел, что навестить меня пришла закутанная в покрывала Инесилья. Давненько нам не выпадало возможности уединиться, и я подумал: наверное, из-за того, что Андрес сейчас далеко, она снова удостоила меня посещением. Сперва у меня мелькнула даже мрачная мысль отправить ее восвояси, сказав, что, мол, не желаю служить запасной оглоблей, однако я тут же передумал, рассудив, что гордыня — смертный грех да и спать приятнее в хорошей компании, нежели одному. Так что отпер я дверь, она вошла, как всегда, укрытая с головы до пят и в полном молчании, и разделась, оставшись в прекрасной наготе своей, которую я не столько созерцал глазами, сколько осязал пальцами, никогда прежде не знавшими столь совершенной женской красоты. И легли мы в постель, и обнялись, и предались тому, что заведено между мужчиной и женщиной, со страстью и упоением, а когда закончили, она уснула, положив головку мне на плечо. Я стерег ее сон, слушая биение ее сердца и думая о госпоже моей донье Хосефине. Тут вышла луна, круглая и белая, склонилась к окну, заливая комнату серебристым светом, и увидел я, что лежит в моих объятиях вовсе не Инесилья, но сама донья Хосефина. И поначалу я почувствовал себя самым счастливым из мужчин, когда-либо ходивших по этой земле, однако затем радость сменилась унынием и страхом, потому что, раз возлюбленная моя лишилась целомудрия, то непонятно, как мы теперь станем ловить единорога. Озадаченность моя и тревога прогнали дремоту, и я провел ночь, любуясь моей госпожой, разрываясь между восторгом и отчаянием, наслаждаясь ее тихим дыханием и время от времени осыпая легкими поцелуями ее обнаженные плечи, грудь и шею. В ответ она сладко мурлыкала, словно довольная кошечка. С первыми лучами зари она проснулась и поспешила закрыть лицо, но было поздно. Я сказал ей:

— Донья Хосефина, госпожа сердца моего, ты ангел света, озаривший мою душу.