В поисках единорога

Видя, как удачно для него повернулось дело, Караманса вскочил на ноги на носилках и громкими криками стал подбадривать своих людей. Тогда я жестом велел Вильяльфанье трубить в рожок что есть мочи, чтобы отправить фланги в погоню за бегущими, раз уж предоставилась такая удобная возможность истребить их и набрать трофеев. Но призыв прозвучал впустую, поскольку негры, хоть и заучивали его сотню раз, в пылу сражения обо всем позабыли и стремились лишь кучей наваливаться на лежащих на земле раненых, добивать их и растаскивать то немногое, что на них было. Трех поверженных вождей порубили на куски, а печень их преподнесли Карамансе. Мы же, видя, что столь удивительную победу не удастся закрепить должным образом из-за негритянской безалаберности, собрались вместе и с брезгливостью наблюдали, как они расхрабрились с мертвецами, перед которыми еще недавно дрожали от ужаса. Чтобы прикончить едва живых воинов с львиными гривами, они набрасывались на тех всем скопом, выкалывали глаза или колотили палками, отрезали срамные части и срывали гривы, а потом лаялись за них своими гортанными голосами, точно псы над потрохами при скотобойне. Все это внушало нам невыразимое отвращение.

Тут подошел ко мне Андрес де Премио и раздраженно сказал:

— Никогда с ними каши не сваришь, и дисциплину настоящих солдат в них не вобьешь, и в следующий раз, когда враги придут отомстить за этот день, если им хватит ума держаться подальше от арбалетов — а я думаю, так оно и будет, — не видать нам такой легкой победы, как сегодня.

С тем и вернулись мы в наш лагерь, оставив негров предаваться ликованию. Как потом сообщили нам Черный Мануэль и другие, после нашего ухода вождям и львиным гривам вскрыли черепа и съели их мозги — здесь считалось, что в мозгах заключена доблесть человека. Затем у сваленных горой трупов отрезали ноги и руки, чтобы изжарить их и тоже сожрать. Стоил этот праздник смерти, для описания которого я не нахожу слов (кто не видел, все равно не поверит), жизни одному арбалетчику и двенадцати неграм с нашей стороны, еще несколько человек получили ранения. Потери врага составили четыреста двадцать мертвых, а раненых — нисколько, потому что их всех поубивали.

Из наших тогда погиб Мигель Кастро, арбалетчик из Толедо, человек на редкость немногословный. Даже в моменты веселья он ходил с задумчивым лицом и, бывало, целыми днями не раскрывал рта и никак себя не проявлял, но всегда отличался послушанием и преданностью. Копье вошло ему в поясницу и вышло через живот, а это смертельная рана. Прибежавший к нему на помощь Вильяльфанье — после смерти Федерико Эстебана он у нас выполнял обязанности лекаря — не стал его и трогать, так плохо было дело: покачав головой, он поднялся на ноги и послал за фраем Жорди. Фрай тут же явился; Мигель Кастро открыл один глаз и сказал, что хочет исповедаться. Мы все отошли немного, и фрай Жорди принялся его исповедовать, однако, прежде чем получить отпущение, Мигель Кастро будто засомневался в чем-то и произнес:

— Святой отец, у меня только один вопрос.

А фрай Жорди ему:

— Спрашивай, сын мой, и отходи с Богом.

Он и спросил:

— Всю жизнь мучаюсь и не могу понять, хоть напоследок мне скажите: Святая Троица — это кто-то один или их там трое?

— Сын мой, — ответил монах, — это великая тайна богословской науки. Их трое: Отец, Сын и Святой Дух — и они едины в одной сущности.

Но это объяснение не удовлетворило Мигеля, и он повторил свой вопрос. Тогда фрай Жорди растолковал ему, приводя наглядные доводы, таинство Троицы: это как три ручейка, сливающихся в один поток, мягко увещевал он, или как три свечных огонька, горящие одним пламенем, или как три пальца на одной руке. На что Мигель Кастро, уже смеживший веки и белый как мел, возразил, что пальцев на руке пять, а фрай Жорди, теряя терпение, отвечал, что в его примере имелась в виду рука с тремя пальцами. Мигель Кастро на время умолк, и монах продолжил отеческим тоном убеждать его, и вроде бы наконец убедил, и уже поднял руку для последнего благословения, как вдруг Мигель широко распахнул глаза и сказал:

— Но, фрай Жорди, я же еще не уверен, я так и не понял: все-таки один или трое?

И тут, смущенный и рассерженный, монах отрезал:

— А тебе какое дело, трое их или нет? Ты их, что ли, на содержание взять задумал?

И без дальнейших разговоров отпустил ему грехи и с досадой убрал руки от безвольно упавшей головы. А нам казалось, что про себя Мигель Кастро смеется тому, как хорошо он подразнил фрая перед уходом в мир иной. Мы подошли к нему; его стекленеющие глаза как будто бы прощались с каждым из нас по очереди, потом закрылись, и душа его отлетела.

Глава тринадцатая

О дальнейшем нашем пребывании в том месте у меня сохранилось мало воспоминаний, но там нас застали и Светлый понедельник, и Пятидесятница. Одни были совершенно измучены жарой и болезнями, другие совсем свыклись с туземным образом жизни, так что поход откладывался до бесконечности. Все наши постепенно обзавелись чернокожими женами, и со временем я тоже последовал их примеру: сначала баловался с четырьмя или пятью — всякий раз тайком от фрая Жорди, чтоб не нарваться на нравоучение, — а потом привязался к совсем юной негритянке, лет четырнадцати-пятнадцати. Звали ее Гела, и была она дочерью одного из жирных братьев Карамансы. Отец, заметив, что я положил на нее глаз, пришел предлагать ее мне в надежде еще крепче заручиться моей благодарностью. А по обычаю негров, как и у нас в Кастилии, мужчина должен дать выкуп за невесту. Отец Гелы в качестве выкупа потребовал один из трех моих арбалетов, но я позвал Паликеса и с его помощью объяснил, что наш закон запрещает торговать арбалетами, поэтому пусть он назовет любую другую цену, только не эту. Он скорчил гримасу, сделал вид, что страшно рассержен и хочет уйти, однако опыт общения с его собратьями уже научил меня не воспринимать всерьез подобные выражения гнева и угрозы. Дело в том, что, когда им нужно что-либо обдумать, они прикидываются взбешенными и отворачиваются, или начинают рвать на себе волосы, или царапают лицо, словно их постигло страшное несчастье. Не то что мы, белые. Мы-то, предаваясь размышлениям, напускаем на себя сумрачный вид, морщим лоб, подпираем рукой щеку или ходим молча туда-сюда, глядя попеременно то в землю, то в небо. И даже те из нас, кто не наделен способностью мыслить или наделен ею весьма скудно, и такие намеренно ведут себя подобным образом, дабы окружающие поверили, будто они думают. Это происходит оттого, что у белых работа ума в почете. У негров же она, напротив, не приветствуется, а потому они вынуждены изображать что-нибудь другое, когда на самом деле просчитывают и обдумывают свои дела. Так поступил передо мною и отец Гелы. Я не обращал на него внимания, и в конце концов он угомонился и попросил две львиные гривы и плащ. Здесь следует пояснить, что львиные гривы высоко ценятся неграми, поскольку среди них бытует мнение, что вся доблесть льва, его мощь и свирепость заключены в гриве. Поэтому туземные предводители очень часто носят головные уборы из львиных грив, что почитается великой роскошью. Но, учитывая, что охота на льва — предприятие крайне рискованное и трудное, я снова сказал: цена, мол, чересчур завышена, видно, придется мне выбрать другую женщину, за которую не надо платить так дорого. Тут отец Гелы снова раскричался, замахал руками, затопал ногами, точно над ним творили насилие или же цирюльник вырывал ему коренной зуб, причем здоровый. Закончив демонстрировать мне свои немыслимые терзания, он притих и взглянул на меня, сидевшего с совершенно равнодушным лицом. И тогда он сдался и попросил то, что и предполагал с самого начала: одну гриву и плащ. Это все равно было слишком много, но я согласился, уж очень мне хотелось получить в жены именно Гелу, а не кого-либо еще. На том и порешили.

Два дня спустя, когда полная луна светила так ярко, что ночь казалась светлее дня, я покинул деревню в сопровождении четверых превосходных следопытов из местных и Черного Мануэля, с двумя добрыми арбалетами и тремя десятками стрел. В течение еще двух дней мы шли на запад, туда, где, по сведениям туземцев, обитали львы, и на третий день заметили их следы, выйдя в бескрайнюю степь, раскинувшуюся насколько хватало глаз. Где-то посередине этого пространства возвышалось три-четыре здоровенных развесистых дерева. В их тени прятались от полуденного зноя несколько львов и львиц, лениво развалившихся на траве, словно собаки в августе. Царственные гривы, сверкающие золотом на фоне темных теней и зелени, то и дело встряхивались, отгоняя мух. Львы отдыхали и, поскольку ветер дул нам навстречу, не учуяли нашего появления. За все время, проведенное в Африке, я видел львов только издали либо мертвых, теперь же настал час сразиться с одним из них, и сделать это нужно было непременно, дабы не уронить свое достоинство в глазах негров. Тут мне пришло в голову, что я веду себя безответственно, подвергаясь смертельному риску ради удовлетворения собственной похоти. Ведь, если я сейчас погибну, остальные вряд ли станут продолжать экспедицию и никогда уже не получит повелитель наш король рог единорога. Однако, мысленно браня себя, я взглянул на своих чернокожих спутников и обнаружил, что они трясутся от страха, приседая в траве и наполовину развернувшись, будто с минуты на минуту готовы броситься бежать со всех ног подальше от опасности. Их неприкрытая трусость придала мне смелости, и я попросил Черного Мануэля передать мне арбалеты. Он протянул оба — один был уже взведен. Я взял колчан со стрелами и велел остальным удалиться. Они умчались, как перепуганные зайцы, торопясь спрятаться за деревьями, из-за которых мы вышли. В этот момент один лев поднял голову и посмотрел в нашу сторону, но затем, тряхнув гривой, снова растянулся на траве. У львов плохое зрение.

Я закинул незаряженный арбалет на плечо, взведенный зажал в руке и очень медленно начал продвигаться вперед, пригибаясь среди высокой травы. Очутившись на расстоянии выстрела от хищников, я заметил чуть впереди убогое, полусгнившее деревце, подобрался к нему и пристроил арбалет на развилку ствола. Затем взял в руки второй, подцепил орех и стал крутить его, чтобы зарядить спусковой механизм. Оружие оказалось плохо смазано и издавало скрип, так что я прервался в нерешительности — то ли продолжать, то ли оставить незаряженным, лишь бы львы не услышали и не набросились на меня. В итоге я все-таки продолжил осторожно крутить орех и докрутил до конца, после чего выбрал в колчане болт с хорошо сбалансированными деревянной и стальной частями и добротным кожаным оперением. Болт лег в желоб, и я направил арбалет на льва, который, как мне показалось, превосходил размерами остальных. Он лежал посередине и время от времени взмахивал хвостом, отгоняя мух. Я стал ждать, когда он еще раз поднимет голову. Не помню, сколько простоял так, не двигаясь и не смея даже вздохнуть. Наконец лев поднял голову и поглядел как будто бы прямо на меня, хотя на самом деле он просто осматривал степь на предмет возможной добычи. Я поймал момент, когда он повернулся ко мне в профиль, прицелился в середину морды, где ее не прикрывала грива, нажал спусковой рычаг, и тетива вытолкнула болт, произведя такой шум, словно небо обрушилось на землю. Стайка потревоженных птиц вспорхнула с близлежащего озерца. Тотчас все львы завертели головами, затем вскочили — два самца с огромными гривами и несколько безгривых самок. На вид каждый был не меньше лошади. Однако тот, в которого я выстрелил, не встал. Болт пробил ему череп, и теперь он метался по траве и бил себя лапами в пораженное место, силясь выдернуть наконечник, но тщетно — железо вошло слишком глубоко. Я схватил второй арбалет, но стрелять не торопился, опасаясь, как бы львы, уже предупрежденные об опасности, на сей раз меня не обнаружили и не растерзали. Но пока я пребывал в сомнениях, негры позади меня подняли пронзительный визг, заколотили палками по деревьям, как заведено у них на охоте. Львы, услышав всю эту какофонию и видя, что один из них тяжело ранен, хрипло зарычали, побежали прочь и вскоре скрылись из виду. Тогда я решился наконец выстрелить снова в поверженного льва, прицелился поверх травы в то немногое, что за ней виднелось, нажал спуск и заметил, как содрогнулся зверь, когда болт прошил ему хребет. Я в спешке перезарядил оружие, но, наложив новый болт и взглянув в сторону льва, увидел, что тот уже почти не шевелится — только дрожит задранная в воздух лапа. Сзади доносились громкие крики негров, которые теперь приближались весело и без страха. Я не стал их дожидаться, а, желая стяжать больше славы за единоличную победу, сам подошел к лежащему зверю и увидел, что первый болт пронзил ему пасть и вышел через глаз, а второй насквозь проткнул корпус. Он все еще с трудом, но дышал. Тогда я снял с пояса нож, схватил льва за пышную гриву, которая на ощупь оказалась жесткой, как шкура старого осла, и мощным ударом перерезал ему горло, отчего по телу его пробежала предсмертная дрожь, и он испустил дух.

Мой лев оказался громадной бестией, с трехгодовалого жеребца. Очень сильный, с тяжелыми лапами, ужасающими клыками и не менее жуткими когтями. Сердце мое ликовало от такого подвига. Вскоре подоспели негры, потрясая шестами и ножами, с воплями набросились на мертвого, вскрыли его, содрали шкуру и извлекли кое-какие внутренности, которые считались крайне ценным лакомством. Наше триумфальное возвращение состоялось раньше, чем спустилась ночь.

После этого случая за мной окончательно закрепилась слава храбреца, а Караманса, убивший в молодости льва куда меньше моего и смотревший на меня косо со дня победы над мангбету, стал бояться, как бы в один прекрасный день я не отнял у него власть над деревней. Негры не отличаются скрытностью и легко показывают свои страхи и надежды. Так что мне приходилось теперь остерегаться пуще прежнего во избежание предательства.

Львиную шкуру я отдал отцу Гелы, и в ту же ночь она пришла ко мне как жена. Я смог рассмотреть ее во всей красе, а не как раньше — только грудь и лицо, что обычно видишь у негритянок. Гела, подобно всем негритянкам, была некрасива, но все же не столь уродлива, как ее соплеменницы. У нее были чуть выступающие скулы, большие глаза изящной миндалевидной формы с очень яркими белками, тонкий носик, толстые губы и болтливый язычок, становившийся чрезвычайно игривым во время любовных утех. У других негритянок кожа грубая, испещренная шрамами и пятнами, но у Гелы была гладкая и блестящая; волосы завивались крутыми кудряшками; длинная шея, покатые плечи, груди твердые и как будто вздернутые, соски крупные и торчащие вперед, словно желуди или каштаны (сплошное удовольствие — исследовать их языком). Прямая спина с красивым изгибом, и кости нигде не выпирают. Талия узкая, плоский живот, пупок большой, как у всех негров. Широкие манящие бедра, хороший округлый зад. Насчет зада любопытная вещь: если белые женщины в основном коротконоги, то у большинства негритянок ноги такие длинные, что иногда кажется, будто над ними и вовсе ничего нет, и в этом смысле они напоминают скорее какую-то породу лошадей, нежели человеческую расу. Но не в случае Гелы, чьи ягодицы радовали глаз идеальными пропорциями. Женские части у нее были пухлые и очень черные, но на вид и на ощупь вполне приятные, ничуть не уродливые и нежные изнутри. А еще у нее были гладкие крепкие ляжки, длинные икры и большие плоские стопы — это тоже обычное дело для негров. В общем и целом Гела выглядела недурно, и я так к ней привязался, что иногда даже забывал думать о моей донье Хосефине. И если уж сравнивать, то заниматься тем, что предназначено мужчине и женщине, мне больше нравилось с Гелой, нежели с доньей Хосефиной, в чем я даже самому себе не смел признаться — таким кощунством это казалось, и неуважением, и немыслимой подлостью по отношению к госпоже моего сердца.

Гела была мне хорошей женой все время, что мы прожили вместе, то есть почти год после охоты на льва. Каждый день она молола мне муку, жарила мою долю подстреленной дичи — словом, делала все, что делали и прочие женщины в деревне для своих мужей. Вычесывала мне вшей по утрам, согревала меня ночами и нередко, заметив, что я не могу уснуть от тяжких раздумий, прижимала к груди мою голову и гладила по волосам, убаюкивая меня, как ребенка.

Очень часто мы уходили на прогулку вниз по реке, в наше излюбленное местечко, очаровательное и уединенное, где росли высокие деревья и колючие кустарники, приносящие сладкие круглые плоды, вкусом похожие на землянику, которыми мы наедались до отвала. Там мы чудесно проводили время — баловались, купались голыми, брызгались, боролись в шутку, а затем, когда лежали, обнявшись, на мягкой свежей траве, смех сменялся поцелуями, и я овладевал ею, и мы сливались воедино под парящими в небе птицами, не переставая дурачиться и обмениваясь простодушными, невинными ласками, точно заигравшиеся дети. В этом отношении негритянки лучше белых женщин — тем свойственно отменное лицемерие: они мучаются оттого, что плотские радости столь греховны, и стесняются двигаться как надо.

Те дни отдыха и утех, подаренные мне Гелой, остались единственным счастливым воспоминанием за все время, что я скитался по африканской земле, где на долю мою выпало больше горя и гнева, чем веселья, больше слез, чем улыбок, а вместо славных подвигов — убийства, ненастья, засухи без капли воды, войны, болезни, страдания, ежедневные труды и хлопоты. Поэтому сейчас, когда настали совсем другие времена, мои мысли часто устремляются к Геле и я будто бы снова слышу ее смех, чистый, как горный источник. Закрываю глаза и вижу, как мы лежим, обнаженные, на земле, полускрытые высокой зеленой травой, и она тихонько напевает мне на ухо странные мелодии своего народа, одновременно грустные и умиротворяющие. Ее пальцы перебирают мои волосы и бороду, она играет, как девочка, пытаясь причесать меня, осыпает поцелуями мою шею и позвоночник, сверху вниз, а то принимается считать волоски у меня на голове или в бороде, издавая гортанные звуки, на ее языке означающие числа.

Всякий раз она сбивалась со счета, потому что седина быстро прокрадывалась в мою шевелюру, а если из-за моего нечаянного движения „пряжа“ ускользала у нее из рук, она притворялась рассерженной и наказывала меня, как ребенка. Я же в ответ, точно младенец, припадал к ее груди, и она принимала меня с материнской лаской: затихала и, прикрыв глаза, растягивалась на траве, чтобы дать мне насладиться вволю. По правде сказать, оба мы походили на детей, играющих в мужчину и женщину, и единение наше получалось нежным, мирным и исполненным любви.

Я много рассказывал Геле о Кастилии, описывал подвиги моего господина коннетабля, его великие дела, и пиры, и народные гулянья, и войны. Особенно она любила слушать вновь и вновь одну историю про то, как коннетабль в честь французского посла, с которым был дружен, выпустил быков на дорогу, ведушущую в алькасар Байлена. Пока они бежали, на них натравили огромную львицу из зверинца коннетабля, которая бросилась их терзать, насмерть перепугав толпу. Когда зрелище завершилось гибелью быков, укротитель посадил львицу на цепь и увел обратно в клетку.

Еще я рассказывал, как торжественно у нас праздновали день святого Луки, когда замок коннетабля украшался французскими гобеленами, повсюду выставлялась парадная утварь, посуда блестела серебром, на стол подавали множество горячих блюд, сладостей, изысканных вин. Подробно перечислял еду: сельди в изобилии и прочая свежайшая рыба, различные варенья, финики, орехи, фрукты сушеные и только что сорванные — какие соответствовали времени года. Но больше всего Гелу интересовали платья и прически женщин. Она просила меня описывать их в малейших деталях и еще укладывать ей волосы, как их носила госпожа моя графиня. Я повиновался, и мы в самом деле играли в коннетабля и его супругу и таким образом очень весело и трогательно проводили время.

Между тем охотники приносили все меньше добычи, поскольку козы и антилопы уже утратили прежнюю свою доверчивость. Издалека чуя людей с арбалетами, они пугались и уносились прочь, а к водопою предпочитали ходить подальше, на других территориях. Из-за этого арбалетчикам порой неделями не попадалось ничего путного, кроме живности, пойманной в силки, вследствие чего Караманса все более неохотно и скупо делился с нами провизией, видя, что от нас уже не получить столько мяса, как раньше. К тому же он опасался, что, принимая чрезмерное участие в жизни его народа, мы все-таки в конце концов отнимем у него власть. Особенно ясно его страх был виден в тех редких случаях, когда он осмеливался пересечь реку, дабы погостить на нашем берегу. Теперь он прибывал, только приняв все меры предосторожности, как при первой встрече с нами, и не спускал глаз с арбалетов, пытаясь разобрать, не заряжены ли они. Ведь негры, раз увидев арбалет в деле, потом неизменно трепещут перед ним, полагая, что это дьявольское создание, обладающее собственным разумом. Мы же не трудились их в этом разубеждать, ибо их благоговение нас вполне устраивало.

В то время мои люди несколько раз сталкивались вдалеке от деревни с неграми мангбету, чьих соплеменников столько положили в том сражении, но те боялись нас и при встрече тотчас же трусливо бросались наутек и прятались.

Когда мы только пришли сюда, Караманса и старики из его деревни утверждали, что единорог обитает в горах на западе, там, где большая вода, и множество птиц, и странного зверья, и обычной дичи тоже. Но люди там, дескать, не живут, потому что та земля принадлежит духам и демонам, а кто туда ступит, вскоре распрощается с жизнью. В этих суждениях проявлялось невежество негров — откуда им было знать, что демоны подчинены Господу Богу и ничего не могут сделать с человеком, если он должным образом исповедался, причастился и носит крест на шее.

Так вот, дабы солдаты не обленились окончательно и не наплевали на поручение повелителя нашего короля, я решил, как пройдет период зноя и сильных дождей, подняться туда, где можно поймать единорога. Андрес де Премио счел, что Инесилье, которая опять понесла, лучше остаться в деревне под опекой чернокожих жен арбалетчиков. Мы же, под предводительством пятнадцати негров бандб, направились к тем горам, немыслимо высоким и в ясные дни синеющим на горизонте. Почти два месяца пришлось нам продираться сквозь густые запутанные джунгли, пересекать степи по пояс в траве, пока не встала перед нами самая высокая гора под названием Мангоно. Далее мы поднимаюсь по крутым каменистым тропам, время от времени встречая по пути относительно ровные горные долины и рощи с чудесными родниками, где мы с большим удовольствием отдыхали, а то и ночевали, если нас там заставали сумерки. Рассказы негров представлялись правдоподобными, поскольку здесь действительно водилось множество разноцветных птиц, целый день порхавших туда-сюда у нас над головами: одни летали стаями, другие двойными вереницами, третьи поодиночке, согласно законам своего вида. Многие птицы кичились роскошным ярким оперением, но попадались и полностью черные, и белоснежные. Среди них мы узнали аистов и вспомнили родную Кастилию, куда аисты прилетают весной, и вьют свои огромные гнезда на колокольнях, и высиживают в них потомство. Мы увидели в этом доброе предзнаменование.

По дороге фрай Жорди несколько раз терялся, слишком увлекшись изучением редких трав и цветов, которые обнаруживались тут и там по мере нашего восхождения. Удивительное дело: иную лужайку цветы усеивали так густо, что казалось, будто это не творение природы, а вышивка на пяльцах знатной дамы. Но, с другой стороны, попадались нам и опасные змеи, жуткие на вид и толщиной с мужскую ногу. Одну такую тварь негры убили своими дротиками, освежевали и приготовили. Змеиное мясо оказалось белым и пресным, по вкусу неотличимым от рыбы.

В течение месяца мы блуждали по горам, ведя довольно приятную жизнь, невзирая на все трудности, поскольку дичь водилась здесь в изобилии, свежий воздух благоприятно сказывался на здоровье, а родники давали восхитительную воду, холодную и кристально чистую. Наконец глазам нашим открылось громадное ущелье, густо поросшее лесом. Противоположный его край уходил за пределы видимости, теряясь в облаках непроницаемого тумана. Еще через несколько дней пути мы вошли в эти облака и выяснили, что состоят они вовсе не из тумана, а из мельчайших капель воды. Широкая река тяжелым потоком низвергалась с вершины горы в ущелье и, разбиваясь об острые камни внизу, превращалась в подобие водяной дымки, которая, снова поднимаясь вверх, заполняла все окружающее пространство, мешала обзору и не давала вздохнуть как следует. Вот уж действительно чудо, какого вовек не видели глаза человеческие, вот что бесспорно заслуживает описания в трактатах мудрецов. Однако же единорога там не было, как не было и никаких других животных, потому что немыслимо обитать в таком оглушительном грохоте и в такой влажности, если только ты не рыба. После долгих поисков мы окончательно растерялись, не зная, что предпринять дальше. Решили уйти от водопада и обследовать близлежащие ущелья — вдруг единорог все-таки живет где-нибудь по соседству. Этим и занимались, пока не настало Рождество Христово, которое мы справили чин чином в горной долине. Негры построили два просторных шалаша, один для себя, другой для арбалетчиков, мы благоговейно выслушали мессу — Черный Мануэль тоже — и причастились, а потом ели мясо, и пели гимны Святой Деве, и, пускай с единорогом ничего путного и не вышло, радовались тому, что мы вместе и живы-здоровы. Только Андрес де Премио ходил грустный в те дни, тоскуя по Инесилье, оставшейся на сносях среди чужих людей. Мы подбадривали его, уверяя, что по возвращении она встретит его веселая и отдохнувшая, с маленьким Андресильо на руках.

После окончания рождественских праздников, в одиннадцатый день января, мы договорились вернуться в деревню и выяснить, где еще можно поискать единорога. И двинулись в обратный путь, отыскав удобный пологий спуск. Вечер третьего дня застал нас в обширной долине, где и решено было заночевать. Несколько человек отправились подстрелить что-нибудь на ужин — благо, судя по некоторым признакам, здесь паслись олени, — а Паликес с группой негров пошел за хворостом. Я же остался с вещами и распоряжался устройством лагеря, как вдруг со всех ног ко мне примчался один из бандб. Размахивая руками, он сообщил, что на Паликеса напал дикий зверь. Мы с фраем Жорди, прихватив сумку с мазями и повязками, побежали за ним. Под сенью деревьев негры столпились над окровавленным, изувеченным телом Паликеса, и стоило нам подойти поближе, как стало ясно: ему уже ничем не поможешь. У него была разорвана вся грудь, пульсировали обнажившиеся внутренности, одна рука почти отделена от плеча, пальцы искусаны в кровавое месиво. На редкость смуглое лицо Паликеса теперь казалось белее мела. Наклонившись над ним, фрай Жорди перекрестил его и соборовал, но исповедовать отказался, потому что умирающий никого не узнавал и, хотя лежал с открытыми глазами и еще чуть-чуть дышал, рассудок явно покинул его. Очень скоро голова его откинулась, глаза остекленели и он скончался. От удара о землю отлетела в сторону засаленная зеленая шапочка, которую Паликес никогда не снимал с лысины, даже во время купания. Черный Мануэль поднял ее и почтительно надел на макушку покойному. Потом подоспели и все остальные. Несколько негров, из наших, при помощи камней и палок очень ловко вырыли глубокую могилу, изголовьем на восток — Черный Мануэль успел просветить их насчет наших обычаев. Хороня бедолагу Паликеса, мы безутешно плакали, словно потеряли брата или сына. Охваченные горем, мы и не вспомнили о том, что так или иначе всем нам — и королю, и Папе Римскому, и сапожнику — суждено переплыть реку смерти.

Это несчастье и стало единственным достойным упоминания результатом нашего похода в горы. Подавленные и присмиревшие, усталые и истощенные, вернулись мы в деревню. Дорога заняла всего месяц, так как спуск оказался куда легче подъема.

Глава четырнадцатая

Спустились мы с гор на равнину, но, как выяснилось, только для того, чтобы печаль сменилась ужасом. Разочарование от того, что нам не удалось найти единорога, не шло ни в какое сравнение с тем, что ждало нас впереди.

Когда мы добрались до окрестностей поселения бандб, немногочисленные негры, работавшие в поле, не бросились к нам с радостными приветствиями, как мы ожидали, а, наоборот, спешно похватали свои орудия труда и побежали в лес. Тут мы призадумались и даже испугались: похоже было, что за время нашего отсутствия произошли какие-то перемены. Андреса уже терзало подозрение, что его надежды найти Инесилью счастливой и здоровой матерью пошли прахом. Он молча ускорил шаг и замкнулся в себе, будто мы ему чужие. Поднявшись на холм у реки, откуда уже виднелась деревня, мы разглядели на своем берегу черное поле выжженной земли. Наши хижины сгорели. Я подумал было, что пожар и есть та причина, по которой местные столь явно нас опасаются, и почти обрадовался — ведь таким образом у меня появлялся удобный повод не тратить здесь больше времени понапрасну, но, забрав Инесилью, продолжить путь на юг в поисках удачи, то бишь единорога.

Но, миновав пожарище, перебравшись через реку и войдя в поселение бандб, мы обнаружили, что здесь нет людей, хотя хижины стоят целые и невредимые. Из одной выглянул трясущийся от страха старик с поникшей головой, точно носитель дурных вестей. От него мы узнали, что все остальные сбежали, боясь, что мы сурово накажем их за гибель наших домов и пропажу Инесильи. Он рассказал, что через два месяца после того, как мы отправились за единорогом, нагрянули мангбету с несметным войском — до них дошли слухи о нашем уходе. Они сожгли наши жилища, захватили в плен Инесилью и убили нескольких человек, пытавшихся им помешать. А сын у Инесильи родился, но мертвый — старик показал нам его могилку, отмеченную деревянным крестом. Затем я отправил его в лес, наказав передать соплеменникам, чтобы возвращались домой, так как мы на них зла не держим.

Весь вечер бандб робко стягивались в свою деревню и тут же прятались в хижинах, не желая с нами разговаривать. Но с ними не пришли ни женщины арбалетчиков, ни Гела, которую мне не терпелось увидеть — я хотел узнать о случившемся от нее, уверенный, что уж она-то не станет меня обманывать. Поздним вечером вернулся Караманса с братьями, и я спросил отца Гелы, где она, а тот вместо ответа притащил мне львиную гриву и плащ. Гела, сказал он, продана другому мужчине, из очень далекой деревни, поэтому он возвращает мне выкуп, чтобы мы разошлись миром. Этого я вынести не смог, терпение мое иссякло. Некоторое время я тупо смотрел на паршивую гриву и старый, заляпанный грязью плащ, которые он мне протягивал, потом подошел к нему и процедил сквозь стиснутые зубы, не скрывая пылающего во мне гнева: „Сейчас же отправь гонца в лес, и чтоб Гела была здесь до рассвета. Если она не придет, тебе конец“. После чего приказал арбалетчикам занять три ближайшие к реке хижины и расположиться там на ночь. Отца Гелы и Карамансу я забрал с собой и посадил под стражу. Так мы и провели эту бесконечную ночь. Я до рассвета не сомкнул глаз, гадая, что еще принесет завтрашний день.

Наутро явились те, кого посылали за Гелой. И она пришла тоже, с младенцем на руках. Едва завидев меня, она бросилась мне на шею, рыдая от счастья, и долго разглядывала мое лицо, гладила щеки, волосы, бороду, не говоря ни слова и не переставая плакать. Потом показала мне ребенка, объяснив, что он от меня и что она хочет, чтобы фрай Жорди его крестил и назвал Хуаном. Я заметил, что малыш красивый, слишком светлокожий для негра и сложен хорошо, но ничуть ему не обрадовался, а, напротив, расстроился, на него глядя, и, хотя это был мой первенец, не пожелал ни подходить к нему, ни тем более брать на руки. Впоследствии я не раз задумывался над поступками, совершенными мною в тот день, однако так и не разобрался: то ли я шел на них сознательно, то ли под влиянием того таинственного инстинкта, которым руководствуются в своих действиях животные. Словом, к младенцу я даже не прикоснулся и не разрешил его крестить и давать ему христианское имя. Ведь взять его с собой, учитывая тяготы предстоящего путешествия, я не мог, а кроме того, не хотел, чтобы что-либо привязывало меня к этим местам, ибо долг призывал как можно скорее устремиться на поиски единорога. Мне пришло в голову, что, если б Гела не побывала вновь в моих объятиях, уйти было бы куда легче. Уж лучше бы я утешался счастливыми воспоминаниями, чем лицезрел ее теперь с моим сыном на руках. И тут такая тоска меня одолела, а за нею в душу прокрались обида и ярость, и заявил я, что желаю поразмыслить в уединении. Все поспешили убраться с моих глаз — Гела уходила, дрожа от страха и задыхаясь от слез, словно никак не могла меня понять.

Спустя какое-то время я послал за ее отцом и сказал ему, что не хочу больше видеть ни его дочь, ни ребенка, а плащ и львиную гриву он может оставить себе. Он бросился ниц, обнял мои колени, а потом тщетно силился поднять свою грузную тушу, и я помог ему встать, уже без всякой злости.

После этого пришел Андрес де Премио, который между тем успел подвергнуть пыткам нескольких местных, и сообщил, что теперь нам доподлинно известно: насчет нападения мангбету все ложь и выдумки. На самом же деле случилось другое. Как только мы ушли в горы, Караманса сговорился с мангбету, опасаясь, как бы белые кузнецы — теперь нас так все величали — не захватили власть над его землей. Залогом их союза послужила Инесилья, ее отдали одному из вождей мангбету, а звали того вождя Ногоро.

Выяснив это, я велел Вильяльфанье трубить общий сбор. Все негры высыпали на площадь, кроме трусов, чересчур боявшихся за свою жизнь. Но остальные вышли вместе с женщинами, в том числе и братья Карамансы. По моему приказу Карамансу выволокли на середину площади, и я объявил, что против нас совершено неслыханное предательство, не говоря уже о том, какая подлость — отдать Инесилью врагу, тогда как мы столько для них сделали и стольким ради них пожертвовали. Поскольку справедливость требует наказывать подобные злодеяния смертью, я распорядился братьям вождя перерезать горло, а самого его сжечь на костре, для которого его же подданные быстренько собрали дров. Караманса принял казнь с мужеством, какого никто от него не ожидал: ни единый стон не слетел с его губ, пока огонь лизал его кожу и пожирал тучную плоть. Сопровождаемые сильным запахом горелого мяса, мы в полном унынии вернулись на свою стоянку. Кое-кто смахивал слезу, а Андрес де Премио замкнулся в зловещем молчании.

День закончился, сгустилась тьма, и мы провели эту ночь без сна, начеку, опасаясь еще какой-нибудь пакости со стороны туземцев. В глубине души мне хотелось снова послать за Гелой и забрать ее с собой, но приходилось напоминать себе, что командиру не подобает печься о собственных нуждах и желаниях. Прежде всего я обязан заботиться о своих солдатах — таков мой долг перед королем. И было мне ясно, что действовать честному капитану теперь следует так: на рассвете уйти отсюда, разыскать мангбету, вызволить из плена Инесилью и двигаться дальше на юг, пока Господу не будет угодно послать нам единорога. И если до сих пор нас преследовал злой рок, так это в наказание за бесчисленные грехи наши. Поэтому я решил, что отныне и впредь мы не станем заводить соседских отношений с неграми, а будем неуклонно продвигаться вперед во исполнение воли Энрике Кастильского.

Наутро, едва занялась заря, я созвал своих людей, и мы собрались в путь. Деревня за ночь опустела — жители разбежались, и из негров остались только те, что пришли сюда с нами. Впрочем, и среди них кое-кого недоставало. Несколько человек нашли себе местных жен и предпочли поселиться с ними, вместо того чтобы следовать за нами. Об этом поведали их товарищи, сохранившие нам верность. Тогда я вывел всех на середину площади, где валялись обглоданные псами кости сгоревшего Карамансы, и произнес гневную речь. Все наши беды, сказал я, происходят от того, что мы не выполняем как должно повеление нашего короля — нашли удобное место и два года прохлаждались, предаваясь блуду с негритянками, пороку и безделью. Солдаты слушали меня, опустив глаза, и никто не смел возразить. Затем я изложил наши дальнейшие действия: идти в земли мангбету, вызволить Инесилью и продолжать поиски единорога, более не позволяя себе где-либо задерживаться. С этим все единодушно согласились. Потом мы прошлись по деревне и обыскали жилища, но ничего полезного в них не нашли — зерно, муку и скот туземцы прихватили с собой, так что я распорядился поджечь все хижины и устроить великий пожар. Пусть бандб с трепетом вспоминают тех, кто честно сражался на их стороне и кого они в благодарность за это предали. Так и вышло, что ограбить мы их не ограбили, зато предали огню всю округу, включая поля, и, когда мы уходили, позади нас не было видно ни земли, ни неба за бушующим пламенем и клубами дыма.

Спустившись вниз по реке, мы достигли того места, где я наслаждался купанием с Гелой. Пропустив всех вперед, я ненадолго отстал, чтобы в одиночестве полюбоваться напоследок этим мирным уголком, хранящим счастливые воспоминания. Тут шепнула мне совесть, что слишком легко я расстался с Гелой и нашим сыном. Но что сделано, то сделано, и я не хотел больше об этом думать. И ушел догонять остальных, вопреки велению сердца ни разу не оглянувшись.

Через две недели похода, накануне святого Михаила, мы вышли к просторной, покрытой буйной зеленью долине, где обитали несколько племен мангбету. Заметив часовых, наблюдавших за нами издалека, я послал чернокожих гонцов из своего отряда с сообщением, что мы пришли с миром, а не с войной, и всего лишь проходим мимо, направляясь в другие края, однако, прежде чем уйти, хотим поговорить с вождями мангбету. Два дня мы провели начеку, дабы коварные враги не застали нас врасплох, но наконец пришел ответ от местного вождя по имени Боро-Боро. Он приходился сыном одному из погибших от наших рук в прошлогоднем сражении. Передал его слова тщедушный сухонький старичок, завернутый в ткань с нарисованной львиной мордой, означавшей, что в молодости он был могучим воином. Он подошел ко мне и на своем языке, который я уже худо-бедно научился понимать (бандб говорили на нем же), изрек:

— Приветствую великого и могучего белого кузнеца. Я — голос вождя Боро-Боро, сына бога Анаки. Вождь велел передать: если ты не хочешь войны, ему она не нужна тем более. Он даст вам муки и сала, чтобы вы побыстрее покинули его земли.

Я хотел было ответить на это, что, дескать, не нужно мне ни муки, ни сала, отдайте только Инесилью, но вовремя спохватился и сказал:

— Великий белый кузнец обойдет вас стороной, как вы просите, но сначала, помимо муки и сала, вы должны отдать нам белую женщину Инесилью. Без нее мы отсюда не уйдем, и будет вам война без пощады.

Негры обещали вернуться с ответом через девять дней, так как Боро-Боро сейчас находился далеко от нас. Поскольку место было неплохое, я приказал разбить лагерь на время ожидания и для пущей надежности окружить его рвом, а ров обнести частоколом. И еще соорудить шалаши из веток, чтобы укрываться от нестерпимого зноя, и на некотором расстоянии от лагеря выкопать волчьи ямы и канавы с острыми кольями на дне, которые оказались столь полезны в прошлый раз. Это заняло весь отряд, как черных, так и белых, до самого прибытия гонцов от Боро-Боро. Через семь дней явился все тот же старик в „львиной мантии“ с известием, что вождь попросил своего подданного, которому отдали в жены Инесилью, отпустить ее и тот согласился, но сама она предпочитает остаться среди мангбету и не желает возвращаться к белым кузнецам. На этих словах Андрес де Премио, до сих пор слушавший посланника спокойно, не выдержал, вскочил и отвесил старику оплеуху такой силы, что сбил его с ног. Один из молодых негров, сопровождавших старика, схватился за дротик на поясе, намереваясь броситься на обидчика, но Андрес наискось ударил его ножом в живот, выпустив кишки, и юноша со стоном рухнул наземь. Все это произошло в одно мгновение, так что никто из присутствовавших не успел вмешаться. Тут остальные мангбету бросились наутек, и я, боясь, что они донесут обо всем Боро-Боро, закричал арбалетчикам, чтоб стреляли. Пока они взводили арбалеты, беглецы удалились на приличное расстояние, однако же все до единого полегли, пронзенные стальными стрелами. Теперь все мангбету лежали мертвые в траве, кроме старика, который, всхлипывая, обнимал юношу со вспоротым животом — судя по всему, это был его сын. Я страшно  разозлился на Андреса, но не произнес вслух бранных слов, вертевшихся у меня на языке, поскольку словами тут ничего было не исправить. Несколько часов мы провели в размышлениях, а к вечеру собрались на совет, чтобы решить, как с наименьшими потерями выйти из положения. Кое-кто из арбалетчиков выразил опасения, что как только мангбету узнают о случившемся, тотчас пойдут на нас несметными полчищами, задавят числом и всех перебьют. Вообще-то я разделял их страхи, но тщательно это скрывал, ибо стыдно было уходить, оставив нашу женщину пленницей в руках язычников. Поэтому я встал и твердо, приводя неоспоримые доводы, заявил, что никуда мы не уйдем, пока не освободим Инесилью, пусть даже придется перебить всех здешних туземцев. Слыша яростную решимость в моем голосе, солдаты притихли. И на следующий день, еще до рассвета, мы развязали и накормили старика, поели сами, и он повел нас в деревню Боро-Боро.

После пяти коротких дневных переходов (на случай, если предстоит битва, я не хотел утомлять солдат) мы вышли на берег полноводной реки. Здесь находилось поселение мангбету. Позже я узнал, что из трех племен мангбету Боро-Боро правил самым маленьким, но, поскольку в давние времена от него произошли остальные два, его вождь пользовался наибольшим почетом и властью — примерно как Папа Римский среди христианских монархов. Судя по внешним признакам, жители деревни не ожидали никакой опасности, хотя выставленные в поле немногочисленные часовые и побежали доложить о нашем прибытии. Я тем временем расставил своих людей в боевом порядке, причем части отряда велел спрятаться, чтобы не видно было, сколько нас на самом деле. Потом отправил Черного Мануэля и еще двоих негров сообщить, что я требую встречи с Боро-Боро. Вскоре они вернулись и передали, что Боро-Боро сейчас явится в сопровождении своих старейшин и приведет Инесилью. Черный Мануэль подробно описал мне расположение деревни и добавил, что река с другой стороны делает поворот и как бы обхватывает ее полукругом, а боеспособных мужчин там не меньше пятисот.

Когда солнце поднялось в зенит, мы увидели приближающуюся группу из трех-четырех десятков негров, увешанных оружием. В руках одни держали опахала из пальмовых листьев, другие — копья и белые кожаные щиты, украшенные росписью (арбалетная стрела пробивает такой щит, как бумагу). Боро-Боро был молод и не столь тучен, как его отец. Его несли на тростниковых носилках; двое обнаженных слуг прикрывали его от солнца пологом, сплетенным из травы. Приблизившись к нам на безопасное, по его мнению, расстояние — меньше арбалетного выстрела, он приказал опустить кресло на землю, и вся процессия остановилась. Я поднял руки в знак мирных намерений, а Андрес сделал несколько шагов вперед, нашел глазами Инесилью, которая стояла впереди с младенцем на руках, и громко крикнул ей, чтобы не боялась и шла к нам. Она же лишь крепче стиснула в объятиях ребенка, отвернулась и даже, кажется, попыталась спрятаться за спины негров, но те сомкнули щиты и не пустили ее. Тут мы все заметили, что она не связана, и поняли, что за время разлуки Инесилья лишилась рассудка и действительно не пойдет с нами по своей воле. Оценив ситуацию, фрай Жорди — вот уж в ком я никогда не подозревал способности сохранять мужество под угрозой оружия — направился один к мангбету, распахнув объятия Инесилье. Довольно долго он беседовал с нею, положив руку ей на плечо и иногда гладя по головке малыша, которого она изо всех сил прижимала к груди. Через несколько минут, показавшихся нам вечностью, он вернулся, отозвал в сторонку Андреса и, глядя на него с состраданием, объяснил, в чем дело.

Инесилья стала женой негра мангбету, родила от него сына. Она как будто не в себе и предпочитает остаться навсегда с неграми, лишь бы не блуждать с нами в поисках единорога. По ее же словам, она столько выстрадала, столько видела нищеты, столько крови, что теперь ей больше хочется мирно прожить жизнь с сыном на земле нечестивых язычников, чем снова носить платья и есть за столом в христианской стране. Андресу же она просит передать, чтобы он простил ее, и следовал своим путем, и поскорее о ней забыл — она же отныне будет любить его как брата, а не как мужа.

Выслушав все это, Андрес изменился в лице и зашелся таким диким криком, словно ему вырвали сердце. Он рванулся, чтобы бежать к Инесилье, но по моему сигналу Черный Мануэль с двумя помощниками крепко обхватили его, повалили на землю и не давали пошевелиться, пока он не пришел в себя. С грустью наблюдая за припадком Андреса, я рассуждал про себя, что если мы хотим забрать Инесилью у этих негров, сделать это можно только силой. Но другой возможности одолеть их, да еще убить вождя и отборных воинов племени, мне не представится, если сейчас позволить им уйти в деревню, где они подготовятся к сражению и укрепят оборону. И потому я повернулся к Вильяльфанье и подал знак. Тот поднес к губам рожок и оглушительно затрубил сигнал наступления, арбалетчики выскочили из своих укрытий в траве и принялись стрелять. Боро-Боро получил сразу полдюжины стрел в грудь, если не больше, и рухнул замертво. Его охрана бросилась наутек, кое-кому удалось спастись, но большинство настигли арбалетные стрелы и метательные ножи; раненые падали под крики солдат: „Энрике! Кастилия! За Энрике и Кастилию!“ Беглецы, ухитрившиеся обмануть смерть, схоронились в деревне, наглухо закрыли все входы и выходы, и теперь оттуда доносились надрывные вопли и перестук тамтамов.

Тогда я разрешил отпустить Андреса. Он тут же помчался к Инесилье, которая стояла среди чернокожих мертвецов, все так же обнимая сына и не решаясь бежать. Но стоило Андресу к ней приблизиться, как она сбросила с себя оцепенение, выхватила нож у ближайшего покойника и перерезала горло младенцу, а затем и себе, да с такой сноровкой, что, когда Андрес подхватил ее, у нее уже закатились глаза и почти прервалось дыхание. Следом за Андресом прибежал фрай Жорди, захлебываясь безутешными рыданиями, соборовал ее, уже мертвую, и, послюнив палец, сотворил знак креста над детской головкой. Так погибла Инесилья — и долго, очень долго и горько оплакивали ее и Андрес, и все мы, горячо ее любившие.

Но в тот момент участь Инесильи беспокоила меня меньше всего. Понимая, что на нас вот-вот набросится толпа мангбету, засевших в деревне, я распорядился поджечь траву вокруг нее — благо ветер дул в нужную сторону. Несколько наших негров занялись этим, в то время как другие пускали горящие стрелы в крыши хижин. Под ливнем стрел, обрушившимся на нас в ответ, мы потеряли четырех человек. Но вскоре деревня уже полыхала, густой дым застилал небо. Мы держались поблизости от ворот, и если кто-нибудь пытался выскочить, чтобы спастись от огня, его на месте пристреливали из луков и арбалетов. Но таких храбрецов нашлось немного, большинство пытались выбраться с другой стороны, переплыв реку, и там тоже многие гибли. Впоследствии, когда этот злосчастный день остался далеко позади, мы еще не раз видели влекомые течением трупы — гниющие, распухшие, наполовину расклеванные птицами.

Сумерки опустились на догорающую деревню. В небо фонтаном летели искры. Чтобы никто не пострадал, я велел своим отступить на пол-лиги от реки, там как раз был лесистый холм, очень удобный для лагеря с точки зрения обороны. Мы обосновались на нем, забрав с собой тела Инесильи и ее ребенка, и ночью устроили бдение — многие присоединились к Андресу и долго пели и повторяли молитвы за фраем Жорди. А наутро похоронили обоих в глубокой яме, сверху насыпали камней, чтобы до них не добрались звери, и поставили деревянный крест. Исполнив все вышесказанное, мы приняли решение поспешить оттуда прочь, делая длинные переходы в самом быстром темпе, так как опасались, что бежавшие из деревни известят о происшедшем другие племена мангбету и те ополчатся на нас — тогда мы точно против них не выстоим и все погибнем. На следующий день охотники добыли немного мелкой дичи, остальные собрали в дорогу съедобных плодов и растений (впрочем, в это время года их было совсем мало), и отряд двинулся на юг, вниз по течению реки.

Не прошло и недели, как мы ушли от реки и углубились в лесную чащу, где в течение месяца, упорно держась южного направления, почти не видели солнца за кронами гигантских деревьев. Идти было трудно, за день одолевали не больше двух-трех лиг, потому что на каждом шагу приходилось рубить толстенные лианы, обходить колючие заросли, продираться через буреломы и овраги. Люди то и дело падали, не имея возможности разглядеть, куда наступают. Телесные страдания не имели предела: чтобы защититься от москитов, слепней и мух, в изобилии населяющих сумрачные джунгли, мы обматывали головы платками и разными тряпками, но от этого жара и духота становились невыносимыми. Когда же кто-то снимал их в попытке глотнуть воздуха, москиты забирались в рот, и в ноздри, и даже в глаза. Несколько дней спустя у всех у нас уже были багровые распухшие лица, гноились воспаленные глаза, а истощение достигло таких пределов, что казалось, живыми нам отсюда не выбраться, никогда больше не увидеть простора и солнца. Пить приходилось тухлую, зловонную воду из луж, где кишели личинки москитов, от которых с животом делалось худо. То и дело мы натыкались на жутких змей и очень долго вынуждены были есть их сырыми, поскольку не имели даже чем развести огонь — да и что могло гореть в этой сырости, если отовсюду сочилась вода и от земли поднимались влажные испарения? Вот так капризная Фортуна щедро поила нас из самых ядовитых своих источников, заставляла вкушать самые горькие свои яства. В тот кошмарный период умерли от лихорадки двое арбалетчиков и четверо негров. И только мудрость фрая Жорди спасла от неминуемой гибели остальных. Постоянно разглядывая и собирая разнообразные травки, листья и плоды, он обнаружил некий кустарник с синими ягодами, к которому москиты и слепни даже близко не подлетали. Недолго думая он набрал горсть таких ягод, растолок их в ступке, накопал немного глины, смешал все это в однородную массу и ею намазал себе лицо и руки, отчего сделался даже чернее негров. Вид у него получился невероятно потешный, жаль, что нам, ослабевшим и изможденным, было совсем не до смеха. Когда он походил так какое-то время, я заметил, что москиты и впрямь перестали ему докучать. Тут нас обуяло ликование, и все как один, не сговариваясь, точно по команде, мы разбежались искать эти кустарники и, набрав синих ягод, притащили их фраю Жорди. Он их размял в своей ступочке, и мы, раздевшись донага, целиком обмазались чудотворным зельем, благодаря чему наконец избавились от назойливых насекомых. Правда, каждые три-четыре дня мазь теряла силу и приходилось наносить ее заново.

Так шли мы и шли день за днем, но джунгли все не кончались, а, напротив, будто бы становились еще гуще. И кроме множества птиц, гнездившихся на верхушках деревьев, да змей, шнырявших под ногами, да двух-трех видов мелких зверюшек, похожих на кроликов, не попадалось нам на глаза никакой другой живности — ни съедобной, ни опасной.

Некоторое время спустя многие покрылись сыпью, вызывавшей ужасный зуд, и кто слишком рьяно чесался, обнаруживал под разодранной кожей белые шарики, напоминающие отложенные гусеницей личинки. Через несколько дней у отмеченных сыпью начинался жар, и вскоре мы все заразились. Но милостивый Господь, которому мы усердно возносили ежедневные молитвы, пришел нам на помощь и отвел беду. Случилось это так: мы уже приготовились было помирать, так и не увидев солнца, когда перед нами вдруг раскинулось озеро столь огромное, что края поначалу и не разглядеть. Однако еще издалека мы заметили, как тиха и прозрачна его вода, а присмотревшись, различили и лес, и горы на другом берегу, из чего заключили что вышли все-таки к озеру, не к морю. Нарекли мы его озером Христа Милосердного, потому что упоминавшийся уже Рамон Пеньика, дружинник коннетабля, как раз накануне во всеуслышание обещал принести серебряные доблы и восковые свечи на алтарь Христа Милосердного в хаэнской церкви, если спасение будет нам ниспослано в течение суток — дольше он прожить не рассчитывал, столь плачевного состояния достигли его дух и плоть.

А как подошли к озеру, в солнечном свете увидели, что по берегам его не деревья растут, но прекрасная густая трава, вокруг же пасутся стада крупных животных, на которых легко будет охотиться. И тогда все воспряли духом, даже измучившие нас болячки и лихорадка как будто бы поутихли. Фрай Жорди тотчас отслужил благодарственную мессу, коей мы благочестиво внимали, а после хором вознесли хвалу Господу за избавление от верной смерти.

На гостеприимных берегах того озера мы стояли лагерем почти два месяца, отъедаясь и набирая вес, благо место оказалось восхитительное, да к тому же, видя, что дальше опять начинаются лесные чащи и горы, мы не решались устремиться навстречу новым страданиям. Часто охотники приносили маленьких антилоп, не больше козы, с предлинными рогами — они здесь водились в изобилии, и поначалу их запросто можно было подстрелить из арбалета, но постепенно они становились пугливыми и осторожными, как это всегда случалось с животными, что встречались нам на африканских землях. Словом, мы приходили в себя, к нам возвращались силы и утраченный в джунглях здоровый цвет лица. За эти два месяца умерли двое негров из нашего сопровождения, зато белые, терзаемые лихорадкой и уже готовые проститься с жизнью, избежали опасности и поправились под благотворным воздействием солнечных лучей, а также благодаря похлебке и жареному мясу. И хотя возле озера роились москиты, нам они не мешали еще с тех пор, как мы впервые намазались бальзамом фрая Жорди.

С южной стороны в озеро впадала небольшая река. А поскольку по берегу реки идти через леса гораздо удобнее, мы пренебрегли тем обстоятельством, что реки обычно спускаются с гор, и, покинув наконец стоянку, стали подниматься вверх по течению. Это и впрямь оказалось не так утомительно, как прежние переходы — у воды чаще попадалась дичь, а также трухлявые, высохшие деревья, отлично годившиеся для костра, и ровные открытые площадки, где можно было этот костер развести и приготовить еду. Вдоль реки мы шли двадцать четыре дня, по истечении коих обнаружили еще одно озеро, поменьше того, что оставили позади. За малый размер мы прозвали его озером Младенца Христа. Река в него не впадала — от нее отходили три ручейка, снабжавшие озерцо водой, — а далее она меняла направление и резко сворачивала на север, поэтому мы решили с ней расстаться и снова углубиться в чащу, положившись на милость Господа, Девы Марии и всех святых.

Спустя две недели, столь же истощенные и отчаявшиеся, как в прошлый раз, мы уперлись в высоченные и совершенно лишенные растительности горы. Пришлось держать совет, дабы определиться, следует ли идти напрямик через горы, отыскивая перевалы, или же обойти их с запада, где ландшафт кажется более плоским. Тут нас посетила вот какая мысль: если, вскарабкавшись наверх, мы обнаружим, что там дальше еще горы, то уж точно погибнем безвозвратно. На сей счет пытались наблюдать знамения, но птицы летали как-то непонятно. В итоге условились идти на запад, пока Господь не сподобится указать проход, по которому можно будет свернуть опять на юг.

Оставляя высокие горы все время по левую руку, мы продолжили путь через леса, которые становились между тем несколько реже, позволяя дышать свободнее и в том находить утешение. Однажды мы проходили такое место, где птицы свили гнезда на деревьях и между камней, а в гнездах тех лежало великое множество яиц. Мы набрали их сколько смогли, приготовили и наелись досыта. Для этого негры смастерили глиняные плошки, а мы в них расплавили оставшееся сало и нажарили яичницы, приправив их некими солоноватыми побегами, что росли по краям лужиц. Получилась великолепная трапеза, особенно для людей, долгие годы не видевших хлеба, чьи желудки свыклись с чужеземными яствами и прочей немыслимой гадостью — чего только не употребляли мы в пищу, дабы не преставиться с голоду, с тех пор как ступили на африканский берег.

Таким образом мы немного подкрепили силы и двинулись дальше в обход гор. За те месяцы, что мы провели в пути, не подвернулось никакого повода для слез, кроме разве что одного несчастного случая, когда ядовитая змея укусила Антона Каррансу, уроженца Бургоса. Он был человеком весьма дурных наклонностей, злоязыким, грубым и склочным, так что, сказать по правде, его смерть никого особенно не огорчила — ведь, невзирая на то что всех нас так сблизили общие труды и лишения, он ни с кем не дружил. А в котомке у него обнаружился мешочек соли, о котором никто даже и не подозревал. Означенный Антон Карранса нашел свой последний приют под кучей листьев и гнилых веток, товарищи помолились за упокой его души, затем я велел кому-то из негров вырезать на стоявшем поблизости дереве небольшой крестик моим ножом, и мы продолжили путешествие.

Глава пятнадцатая

Спустя два месяца после того, как мы вышли к озеру Младенца Христа, на пути нашем встретилась река, которая текла с запада и поворачивала на юг. Назвали мы ее рекой Надежды и направились вниз по течению с великой радостью, так как местность становилась все приветливее, почти каждый день нам удавалось раздобыть дичи на ужин, да и фруктовые деревья вновь появились вокруг. Все это придавало нам бодрости и облегчало дорогу.

Еще месяц мы шли вдоль этой реки, пока она не вывела нас на огромную равнину, какой мы до сих пор не видали: глаз человеческий не мог ее охватить, она нигде не заканчивалась, и ни с одной стороны не было гор, кроме тех, что мы оставили позади. Воздух был столь свеж и чист — ни клочка тумана! — что равнина свободно просматривалась на расстояние нескольких дней пути. Через два-три дня на зеленом лугу мы столкнулись с дивным зверем — такого и нарочно нипочем не придумаешь. Формой и строением тела он весьма напоминает оленя, имеет четыре ноги, пятнистый окрас и маленькую заостренную мордочку. Однако ноги у него раза в три длиннее оленьих, а шея длиной с двух мужчин, поставленных друг на друга. Благодаря этой своей шее он способен поедать свежие побеги и плоды с верхушек деревьев. Зверь этот трусоват, пугается малейшего шума и тут же бросается наутек на своих длиннющих ногах, а шея при том раскачивается взад-вперед, как бы создавая равновесие, чтобы он не запнулся и не сбился с шага. Эти длинношеие олени похожи на наших обыкновенных и тем, что не ходят поодиночке, но держатся стадами по пятнадцать-двадцать особей. Рога у них до смешного маленькие, короче ушей, не ветвятся, на концах совсем тупые и закручены на манер улитки. Такими рожками невозможно ни атаковать, ни защищаться. А когда мы одного из этих странных оленей догнали и застрелили, то отведали самого лучшего, самого нежного и изысканного мяса за все наше пребывание в Африке. Только шеи хватило на всех — а нас осталось тридцать человек, если считать и белых и негров.

Выйдя из травяных зарослей на ровное место, далее шли на юг без каких-либо препятствий, крюк пришлось делать всего два-три раза, когда искали брод, чтобы перейти попадавшиеся на пути речушки. Брод всякий раз оказывался хорош, по всем признакам, здесь неоднократно проходили стада антилоп, а вот туземцев не обнаруживалось и следа, за исключением нескольких старых кострищ, выложенных по кругу камнем, но уже не содержащих ни углей, ни даже пепла. Между тем наступило Рождество Господа нашего Иисуса Христа. Праздник встретили на берегу небольшой речки, где остановились на продолжительный отдых, — охотники без труда добывали пропитание, и животы росли как на дрожжах. Когда стало ясно, что мы тут задержимся, негры построили хижины и сделали из глины горшки для стряпни. Негритянки же (с нами шли всего две) собирали какие-то зерна, напоминающие ячмень, растирали их между двумя камнями, и таким образом у нас снова появилось хоть немного муки, чтобы печь лепешки, пусть и убогие, и тоненькие, и горьковатые на вкус. Обе женщины отличались редкостной безотказностью и, хотя у них были мужья, великодушно отдавались любому, кто пожелает. А желали все, кроме Андреса де Премио (он до сей поры вздыхал по ночам, вспоминая свою несчастную Инесилью), равнодушного к слабому полу фрая Жорди и меня. После стольких превратностей судьбы я уже почти не думал о Геле, разве что время от времени, зато снова предавался мечтам о том, как однажды вернусь к госпоже моей донье Хосефине и мы счастливо и мирно встретим старость, раз уж юность провести вместе не довелось. У меня завелась привычка каждый вечер уходить на луг, падать в густую траву, точно на пуховую перину, и смотреть, как загораются звезды, как восходит луна, которая в Африке больше чем где бы то ни было, как стаи птиц пересекают бескрайнее небо. Так лежал я и грезил о своей будущей жизни с доньей Хосефиной: вот осыплет меня милостями король за великие наши свершения, прикажет господину моему коннетаблю подарить мне хороший каменный дом с патио, фонтаном и садом. А я посажу три виноградные лозы у ворот и гостеприимные кипарисы в ряд, и персики у нас будут, и разные тенистые деревья, смоковниц много и винограда, чтобы делать собственное вино, и доброе поле пшеницы, и голубятня из трех отделений — как выйду с охотничьей сворой поутру, а голуби уже воркуют, чистя перышки. Другой раз представлял, будто иду с моим господином коннетаблем и его дружиной на осаду крепости Аренас, чтобы выбить оттуда мавров и завладеть замком, на который давно облизывался дон Ирансо. Вот возьмем крепость, и он сделает меня ее алькайдом, а потом придут мавры из Гранады отбирать ее обратно, но я буду мужественно держать оборону и нипочем не сдамся, даже раненный, когда арбалетная стрела пробьет мне руку насквозь. Если же дело обернется совсем худо, воображал я, на подмогу мне поспешит сам король, и мавры побегут со всех ног. Король подойдет ко мне, обнимет и повесит мне на шею драгоценную золотую цепь. А завистники из его свиты, надеявшиеся, что я не удержу крепость, лопнут со злости, видя, как ценят сильные мира сего мои славные подвиги. Еще я видел себя утопающим в почестях и богатстве, видел свои запасы яств и вин — неисчерпаемыми, свои дни — проходящими в обедах, ужинах и увеселениях, когда я смогу есть и пить сверх всякой меры, и стол мой в изобилии будет уставлен каплунами, куропатками, курами, цыплятами, козлятами, гусятиной, бараниной и говядиной, белым, розовым и красным вином… Говорил ведь Иов, что короток век человеческий, вот я и окончу его в свое удовольствие, подле доньи Хосефины, привольно, безбедно и беззаботно.

В подобных мечтаниях заставала меня ночь. Продрогнув, я поднимал с земли свою истерзанную плоть, садился, рассматривал свои ладони, все в мозолях и шрамах, щупал бороду, местами серую, местами совсем белую, и лысеющую голову, и рот, где теперь многих зубов недоставало. И охватывал меня страх: неужели земля африканская станет могилой моих грез, неужели здесь сгинет моя молодость? Впрочем, именно к этому дело и шло. Так или иначе, не теряя надежды, но опасаясь превратностей нового дня, я вставал на ноги и неторопливым шагом возвращался к хижинам.

На двадцатый день января мы вновь встретили негров на берегу полноводной реки, текущей с запада. Племя их называлось тонга, язык отличался от известных нам наречий, лишь некоторые слова понимали наши чернокожие спутники. Местные жители были светлее всех туземцев, виденных нами прежде, росту же на редкость высокого, выше каждого из нас почти на ладонь, с длинными, изящными руками и ногами. Привлекали внимание также их большие ступни с сильно выступающими пятками. По сему поводу фрай Жорди заметил, что у всех африканских жителей крупные пятки, поэтому негры лучше белых приспособлены прыгать и бегать без устали, — в целом, по нашим наблюдениям, это утверждение соответствовало истине. Люди тонга имели обычай плясать под рокот деревянных барабанов и прыгать, сведя ноги вместе, а руки вытянув вдоль туловища, — кто прыгал выше всех, тот и считался самым ловким в племени. Юноши всегда носили с собой тонкие копья, зажав в кулаке по три-четыре штуки, и чрезвычайно проворно их метали на охоте или просто ради забавы. При виде такого мастерства мы не слишком обрадовались — а ну как вздумают применить свое искусство против нас. Однако случиться этому было не суждено, ибо тонга оказались народом дружелюбным; они предпочитали жить мирно и землю не воспринимали как свою собственность, поэтому позволили нам устроиться по соседству, чуть выше по течению. Каждый день мы ходили друг к другу в гости, когда у нас оставалось лишнее мясо, мы делились с ними, а они нам давали муку и зерно из своих запасов да еще дарили ожерелья из зубов и разные прочие бусы, которыми сами обвешивались со всей страстью. Фрай Жорди подружился с их целителем, как он всегда водил знакомство с туземцами, сведущими в корешках и травах, и часто ходил с ним на поиски чего-нибудь в таком роде, непременно в сопровождении Черного Мануэля.

Но самое поразительное в племени тонга то, что они мало едят и особенно редко прикасаются к мясу, поскольку верят, будто души умерших переселяются в мелких тварей и зверей: если убить антилопу, то живущая в ней душа освободится, станет неприкаянной и начнет мучить своего убийцу. Так что наши мясные подношения они принимали, но лишь немногие из них набирались смелости охотиться на животных самостоятельно. А некоторые держали крупных коров с длинными рогами, но очень сухопарых и тощих. Коровам они тоненькими дротиками прокалывали вены на шее и пускали им кровь, как цирюльники, потом собирали ту кровь в плошку, пропитывали ею мучные шарики и варили — это у них почиталось самым изысканным лакомством, хотя мы находили его вкус крайне неприятным из-за присущего крови тяжелого духа.

На пастбищах возле реки мы видели слонов, которых ранее не встречали ни разу, из чего заключили, что скоро найдем и единорога. Упомянутые слоны ошеломляют своими исполинскими размерами — каждый из этих зверей высотой в два человеческих роста, если не более. Тело слона до того массивно, что такое трудно и вообразить, — оно напоминает скорее корпус корабля, нежели что-то живое. Четыре ноги, которые держат его туловище, подобны крепким бревнам — толстенные, сильные, все в узлах и морщинах. Голова — точно бочонок в сто арроб[16], а глазки маленькие, не больше коровьих, зато уши широкие и плоские, как знамя городского совета, и этими ушами слоны очень мило обмахиваются в жаркие часы, ведь им, таким тучным, особенно досаждает зной. Иногда они охлаждаются, зайдя в реку или развалившись на свежей травке в тени деревьев. Носы у слонов немыслимой длины, с мужскую руку, а то и длиннее, и изгибаются ловко, ну точь-в-точь рука, и на кончике даже есть нечто вроде пальца, которым они срывают траву и фрукты, потом поднимают пищу вверх и заталкивают в небольшой, почти незаметный рот, снабженный, однако, внушительными зубами. Из уголков рта растут мощные белые бивни — они-то и называются слоновой костью и служат неграм деньгами, а также сырьем для изготовления разных безделушек, рукояток к кинжалам и прочих ценных вещиц. Нрав у слона кроткий в силу огромного веса, но если его напугать или рассердить, то он становится страшен и в одиночку может положить несметное число народу своими ногами и бивнями.

У племени тонга нам удалось наконец точно выяснить, каковы из себя и где обитают единороги. Они пасутся, сказали нам, на берегах тихой реки в четырех днях пути от деревни. Кроме того, нас предупредили, что чудища эти свирепы и совершенно неукротимы (о чем мы и так знали) и что их твердую шкуру не пробивают ни стрелы, ни копья, поэтому охотиться на них невозможно, а когда единорог разъярен, он без всякой жалости пускает в ход свой мощный рог на морде, которым может выкорчевать небольшое дерево — такова его сила. Узнав, что мы явились из далекой-далекой страны лишь потому, что нашему королю понадобился рог единорога, тонга объявили нас либо глупцами, либо безумцами и добавили, что задача наша невыполнима. Мы им объясняли, что если единорогу привести девственницу, он становится кротким и позволяет отрезать себе рог, но невежественные туземцы смеялись над нами до слез, хлопая себя ладонями по бедрам, точно малые дети. Мы с Андресом де Премио переглянулись, не зная, следует ли обижаться и требовать удовлетворения или же лучше не обращать внимания, как на дергание за волосы и бороды, — ведь эти бесхитростные люди не имеют никакого понятия о законах приличия. Но теперь, вплотную приблизившись к своей цели, мы уже не хотели ни с кем драться, поэтому пропустили насмешки мимо ушей и повторили, что для поимки зверя нам нужна нетронутая девица. Однако в деревне не оказалось ни одной девственницы старше четырнадцати лет, так как по достижении этого возраста они расстаются с невинностью — не в силу собственной распущенности, а согласно традиции. Так уж у них заведено. Что поделаешь, пришлось нам удовольствоваться тринадцатилетней девочкой, впрочем, поскольку негритянки развиваются раньше белых женщин, многие из них в тринадцать обладают куда более пышными формами, чем их светлокожие ровесницы. Словом, мы выразили желание купить тринадцатилетнюю. Туземцы наперебой стали предлагать нам своих дочерей, но цены назначали столь высокие, что мы и не представляли, как будем платить. Здесь за женщин дают коровьи шкуры и мешки зерна, но у нас ничего такого не было, долгое путешествие оставило нас совершенно нищими. Тут пришел человек, видевший, как арбалетчики стреляют, и сказал, что отдаст свою дочь за шесть арбалетов. А у нас после перехода через пустыню из страны мавров меж собой был твердый уговор: ни за что неграм арбалетов не давать и даже стрелять из них не разрешать никому. Ведь мы прекрасно понимали, что вся наша сила и все наше величие — в не виданном в этих краях оружии. По правде сказать, один только Черный Мануэль научился обращаться с арбалетом. Таким образом ему оказывали особую честь за то, что он сделался добрым христианином, приобщился к нашим обычаям и проявлял столь выдающееся трудолюбие, — мы даже подумывали взять его с собой, когда покинем Африку, как своего полноправного товарища.

Итак, выслушав предложение сменять шесть арбалетов на девушку, мы все вместе собрались на совещание, чтобы обсудить наш ответ. После длительных препирательств заключили: столько стрелков погибло, что лишних арбалетов накопилась куча, и никто уже ими не пользуется, более того, многие пришли в негодное состояние, а починить их все равно нечем. В итоге порешили дать за девицу арбалеты, но не шесть, а два. Подозвали продавца и попытались всучить ему два самых плохоньких, но он все твердил, что хочет шесть, да еще пальцем указывал, пройдоха этакий, на лучшие из лучших — видно, глянулись ему приклады, украшенные чеканкой по черненой меди. Мы же стояли на своем: два, и не больше. Торг тянулся почти целый день: отец девушки выставил ее перед нами, без конца ощупывал, раздевал, приглашал нас собственноручно убедиться в ее невинности, точь-в-точь купец, нахваливающий свой товар, разложив его во всей красе по прилавку. В конце концов, уже в сумерках, договорились до цены в три арбалета — тех, что мы сами выберем. Негр удалился довольный (и без единой стрелы, так как боеприпасы сделкой не предусматривались), а мы заполучили девственницу. Звали ее Адина, была она тихая и смешливая и мне показалась хорошенькой на свой африканский лад. Похоже, оставшись одна с нами, она перепугалась, поэтому я отыскал в своем мешке завалявшиеся там желтенькие бусы и вручил ей. Она тотчас заулыбалась и нацепила их на шею. Затем я отдал строжайший приказ: всем без исключения заботиться об Адине, а ежели кто посягнет на ее честь, будет гореть заживо, ибо от нее зависит усмирение единорога, а значит, и успех всего предприятия во славу нашего короля. Все отнеслись к предупреждению серьезно.

Сказано — сделано. На следующее утро мы двинулись дальше на юг в сопровождении двух проводников из племени тонга. Они были следопыты и отлично знали, куда единороги ходят на водопой. Еще до рассвета мы успели пройти две лиги по степи, а вечером устроили привал возле встреченной на пути речки. На ужин наши подстрелили большую антилопу и изжарили ее, приправив душистыми травами из запасов фрая Жорди. Покончив с едой, мы условились сейчас не переходить реку, а здесь же дождаться, пока займется новый день. И только я огласил общее решение, как с севера прилетели три огромные черные птицы, уселись высоко в ветвях ближайшего к нам дерева и долгое время на нас таращились оттуда. Толстыми клювами они напоминали воронов, но то были какие-то другие птицы. Потом они вспорхнули с веток и продолжили свой полет на юг. Мы сочли это добрым знамением и истолковали в том смысле, что через три дня увидим единорога. И в самом деле, три дня спустя посреди равнины вдали показались раскидистые деревья, дающие прекрасную тень. А под деревьями, судя по густым зарослям тростника, протекал ручей. Рядом мы различили три больших пятна, смахивавших на валуны, и еще три пятна поменьше. Однако, когда валуны зашевелились, стало ясно: это животные. Проводники тонга пришли в чрезвычайное возбуждение, принялись размахивать руками в том направлении, повторяя слово, которое на их языке означает „единорог“, и отказались идти дальше.

В небе ослепительно сияло солнце, неподвижный знойный воздух благоухал степными травами и смолой. Я вдруг ощутил такую легкость во всем теле, словно вернулась молодость, давно утраченная в бесконечных изнурительных странствиях. Лишь усилием воли я сдержал слезы, чтобы не уронить себя в глазах юной Адины, стоявшей рядом со мной. Но потом я оглянулся на своих товарищей и заметил, что многие расплакались при виде единорога, ради которого мы столько лет назад покинули Кастилию. Негры же медленно отступали, как будто в страхе перед великим событием.

Я снова пригляделся к единорогам, но они не двигались, замерли на месте, точно как слоны, а рога во лбу видно не было из-за дальности расстояния. Поэтому я велел своим людям идти вперед, растянувшись цепью, чтобы каждый арбалетчик находился в двадцати шагах от товарища и чтобы за каждым следовал негр с запасным арбалетом и стрелами. Когда до единорогов останется примерно два полета стрелы, всем стоять, мы с девочкой приблизимся к ним одни. По моему сигналу подойти на расстояние выстрела, а как укротит девственница чудовище и будет ясно, что оно не намерено сопротивляться, тогда пусть к нам присоединятся двое с топором, дабы отрубить рог. Если же единорог проявит беспокойство, всем стрелять из арбалетов, целясь в живот и за уши, где, судя по нашим наблюдениям за слонами, шкура у зверя наименее прочная.

Уговорившись о порядке действий, мы двинулись вперед, а все негры, что получились лишними, остались позади и с ужасом глядели нам вслед. Юной Адине уже объяснили, что единорог не причинит ей вреда, но она все равно оробела и крепко-накрепко стиснула мою руку. Ее била дрожь, и я принялся утешать бедняжку, нашептывая ей на ухо ласковые слова, смысла которых она не понимала, но улавливала ободряющий тон. Таким манером мы вошли в высокую траву, и у большого дерева, отмечавшего половину пути, цепь облавы остановилась, как я и приказывал. Далее мы с девочкой шагали вдвоем. Теперь уже вполне можно было разобрать, что единственный рог чудища совсем не таков, каким я его представлял и каким его описывал оставшийся в задних рядах фрай Жорди, — то есть не длинный, белый, витой и заостренный, а, напротив, короткий и мощный, формой напоминающий срамный уд и чуть-чуть загнутый кверху. И находился он не во лбу у единорога, а на морде — правду говорили негры тонга.

Почувствовав — возможно, унюхав — наше присутствие, самый крупный и ближайший к нам единорог оторвался от пожирания травы, чуть повернул огромную голову в нашу сторону, пошевелил небольшими, как у лошади, ушами и снова замер. Мы между тем подходили все ближе, и девочка обливалась потом, тряслась, вцепившись в меня мертвой хваткой, а я прикрывался ею, чтобы единорог учуял ее первой и сделался ручным от ее запаха. Меня приводили в восхищение и великолепный рог зверя, точно у неслыханно большого вола, и его короткие ноги-столбы, и громадная тяжелая голова, точно у кабана, одинаковая по ширине и там, где глаза, и там, где нос. А на носу — о, этот могучий рог! И над ним в придачу еще рожок поменьше.

Когда мы очутились менее чем в полете стрелы от единорога, девочка, отвернувшись, чтобы не видеть чудища, не пожелала идти дальше и обхватила мои ноги, пытаясь меня остановить. Она прижималась ко мне с рыданиями и горячими мольбами, которых я не мог разобрать. С пересохшим ртом я пытался на ее языке втолковать ей, что для девственницы единорог безопасен, но пока я подбирал слова, земля содрогнулась от жуткого грохота. Подняв глаза, я увидел, что единорог мчится на нас — вроде бы рысью, но куда более тяжелой, нежели лошадиная. Голову он опустил вниз, как делают горные кабаны, когда собираются всадить свои клыки в обидчика. Но я стоял стеной, не шелохнувшись, свято уверенный, что, приблизившись к нам вплотную и обнаружив девственницу, единорог успокоится, сомлеет и не посмеет нас тронуть.

Только вот вышло иначе. Животное протаранило нас своим рогом, подбросило изуродованные тела в воздух кошмарной мордой и пронеслось дальше, намереваясь, как это свойственно быкам, повторить забег. Я грохнулся оземь без чувств, уже зная, что впереди ждет сон, подобный смерти, но, перед тем как меня окончательно покинуло сознание и поглотила тьма, успел еще смутно расслышать сигнал боевого рожка и крики „Энрике! За Энрике и Кастилию!“. Арбалетчики спешили на помощь.

Очнулся я распростертым на траве. Рука немилосердно болела, и все тело будто побывало в жерновах. Открыв глаза, я увидел фрая Жорди, тщательно меня обследующего, и лица Андреса де Премио и остальных, и безутешно плачущего Черного Мануэля. Позже мне рассказали, что юная Адина погибла, что единорог не посмотрел на ее чистоту и невинность, а фрай Жорди добавил, что всегда подозревал: девственница должна быть белокожей и светловолосой, как Богоматерь, иначе толку от нее никакого. Но, узнав, что донья Хосефина утратила свое девство, он приучил себя верить, будто любая девица сойдет (ведь мудрейший Плиний в своем трактате о единорогах не дает на сей счет точных указаний) и, если повезет, в негритянских селениях для нас отыщется подходящая. Только вот случиться такого не могло, ибо грехи наши, увы, заслуживают самого сурового наказания. Тем не менее единорог добыт и умерщвлен. Когда он напал на нас, арбалетчики утыкали его стрелами, уподобив дикобразу, и зверь, сделав несколько шагов, испустил дух. Поразительно, что стрелы, попавшие ему в спину, где шкура прочнее всего, вошли едва ли на половину ладони, словно вонзились в крепкое оливковое дерево. Зато другие, угодив ниже, пробили сердце.

Потом мне принесли показать рог чудовища — он был толще и короче бычьего, и не столь острый, и изнутри весь плотный, точно зуб, сделанный из кости вроде слоновой, только более грубой и шершавой. Когда рог протянули мне, я попытался приподняться с земли и взять его, но почему-то лишь одна рука послушалась меня, а левая так и осталась прижатой к туловищу. Фрай Жорди объяснил, что единорог сильно повредил эту руку, в ней сломана кость, и мне наложили деревянную шину, чтобы она срасталась. Тут у меня все поплыло перед глазами, и я снова лишился чувств.

Много дней фрай Жорди кормил меня лепешками из муки и крови, давал орехи кола для облегчения боли, от которых меня посещали очень странные видения, поил разными зельями и травами, сбивающими жар. Все думали, что я умру, но я выжил, хотя рука никак не заживала, наоборот, чернела, гнила и воняла падалью. Оценив положение, фрай Жорди решил, что лучше будет ее отнять. Для этого меня напичкали орехами кола, отчего я погрузился в беспробудный сон, и затем ту часть руки, что была сломана, отрезали, а рану прижгли прокаленным на огне ножом.

Но все это мне известно только по рассказам, ибо после того, как я потерял руку, лихорадка охватила меня с удвоенной силой, неделями ко мне не возвращалось сознание, и смертельный исход уже казался предрешенным. Однако Господу было угодно, чтобы со временем я пошел на поправку, и рана затянулась, и жар начал спадать, и жизнь вернулась ко мне. Хоть и остался я калекой, едва стоящим на ногах от истощения, но выкарабкался — наверное, потому, что должен был поведать миру эту историю. И наверное, лучше бы я умер тогда.

Глава шестнадцатая

Так прошло две недели, и к дню святого Андрея я уже оправился от слабости, а мои товарищи ворчали, изводились от нетерпения и пребывали в скверном расположении духа, так как есть было нечего — мяса охотники приносили совсем мало. В этих местах водились сплошь единороги, да слоны, да порой львы, а это не та добыча, которую разумно преследовать даже с оружием в руках. Антилопы и козы встречались куда реже, и такие пугливые — почуяв человека, бросались наутек резвее, чем ото льва. Поэтому, только я стал осознавать действительность и вновь обрел рассудок, мы втроем собрались на совет, где и постановили: теперь, когда мы раздобыли рог единорога, долг перед повелителем нашим королем требует без промедления возвращаться в Кастилию. Но никто не сомневался в том, что снова преодолеть тернистый путь, стоивший нам стольких жертв, будет отнюдь не просто, и если бОльшая часть отряда погибла на этом пути из-за невзгод и превратностей судьбы, то остальные, обессилевшие и лишенные подобающего снаряжения, точно сложат голову по дороге обратно, и останется королевское поручение невыполненным, и все труды окажутся напрасными. С другой стороны, фрай Жорди утверждал — и мы ему верили, — что земля круглая, а значит, если двигаться дальше на юг, то довольно скоро (учитывая, сколько уже пройдено) мы должны выбраться к христианским странам — возможно, к королевству пресвитера Иоанна, которое, по слухам, населяют не то негры, не то мулаты, обращенные в веру Христа. А уж там нам наверняка помогут короли и знатные мужи, ведь найти общий язык с единоверцами куда как проще. Они направят нас в Кастилию, снабдив надежными проводниками, и, кроме того, мы сможем ночевать в монастырях, где добрые люди не откажут путникам в пище и милосердии, узнав, что им довелось выстрадать. Такой план пришелся нам по душе, и мы поделились им с арбалетчиками. Одним он тоже понравился, другим — нет, но в конце концов все пошли дальше. Поначалу кое-кто весьма сварливо выражал недоумение — дескать, как это земля может быть круглой и не быстрее ли достигнем Кастилии проторенными тропами? — но постепенно эти невежды признали, что обширные познания фрая Жорди о мире, касающиеся не только трав, но и камней, и звезд, и алхимии, и заклинаний, доказаны неоднократно, и худо-бедно угомонились. По пути встретились две малые речки, которые пришлось пересечь вброд, равнина все не кончалась, однако на седьмой день охота пошла удачнее, а вдали показалась высокая горная цепь, что несказанно нас обрадовало. Ведь, путешествуя по плоской степи, каждый день от первых лучей зари и до самого заката видишь вокруг одно и то же, и душу охватывает уныние — чудится, будто стоишь на месте, напрягаешь все силы, но никуда не движешься. А когда на горизонте возвышаются горы, можно наблюдать, как день ото дня они растут и понемногу меняется ландшафт, и тогда люди усерднее рвутся вперед, не обращая внимания на трудности похода.

Не дойдя до подножия гор, мы наткнулись на крошечную негритянскую деревеньку, влачащую нищенское существование. Ни ограды, ни дозорных здесь не было — жители явно не ждали ниоткуда угрозы. Хижины, числом не более трех десятков, сплетенные из тонких веток и крытые тростником, напоминали ульи. Завидев нас, негры в ужасе разбежались прятаться, но я тут же выслал к ним двух наших чернокожих спутников с предложением мира — они приблизились с протянутыми руками, в которых держали лишь приветственное угощение — куски жареного мяса. Потолковав с местными, они вернулись, снабженные деревянной миской с просяной мукой.

Достигнув согласия таким образом, мы подошли уже открыто, держа, однако, наготове взведенные арбалеты на случай засады. Вождь деревушки встретил нас обернутый разноцветной тканью, тогда как его свита щеголяла чуть ли не нагишом. Одеяние вождя меня поразило — не кожа, не полотно грубого плетения, которое обычно носят негры, а нечто весьма напоминающее мавританскую работу. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что это она и есть: по кайме узор из птиц (как будто бы орлов), а цвета яркие, многообразные, какие достигаются при помощи хны, шафрана и прочих красителей. Мы возликовали, сочтя, что теперь-то уж скоро вновь окажемся в стране мавров, а следовательно, покинем негостеприимные земли негров и приблизимся к христианскому миру. Обменялись с туземцами церемонными приветствиями и прошествовали к самой большой хижине, сопровождаемые всеобщей суетой и пронзительным верещанием детворы. Там нас окружили старики, женщины и подростки, жаждущие поглазеть на наши бороды и потрогать руки — как обычно, светлая кожа чужеземцев вызывала отчаянное любопытство. Негритянский вождь говорил на непонятном нам наречии, но мы на все лады расспрашивали о происхождении его парадного покрывала, а он смеялся, показывал на восток и сыпал словами, смысла коих мы не улавливали. Тем не менее среди них чаще всего повторялось одно, и, похоже, это и было название того места, откуда взялась ткань, — Зимбабве. Потом вождь отдал какое-то распоряжение своим приближенным, те тотчас убежали и вернулись, притащив с собой несколько ожерелий из бусин и ножей с чеканными узорами на рукоятках. Мы внимательно разглядели все это добро и единодушно определили как дело рук мавров, отчего еще больше повеселели, окончательно убедившись, что мы на верном пути домой, в Кастилию.

Когда спустилась ночь, мы улеглись спать прямо в той деревне, а наутро собрались в дорогу. Перед нашим уходом местные высыпали из своих жилищ с чрезвычайно серьезными лицами и стали хватать за руки негров, что путешествовали с нами, словно пытаясь помешать им идти дальше. Похоже, они боялись, как бы тех не захватили в плен и не обратили в рабство в стране мавров согласно тамошним обычаям. Однако наши негры ничего не поняли, и поход продолжился своим чередом.

Следующие десять дней мы шагали по широкой долине, пролегающей между гор, вдоль берега небольшой реки, куда спускалось на водопой множество антилоп, коз и диких псов, так что мясом охотники снабжали отряд исправно. Время от времени наши следопыты находили тропы, вытоптанные, судя по всему, людьми, что подтверждали и покинутые стоянки с обожженными камнями на месте кострищ. Эти бесспорные признаки человеческого присутствия побуждали нас прибавлять ходу.

И вот настал праздник Святого Духа, и мы договорились отдохнуть несколько дней в подвернувшемся весьма кстати живописном оазисе, где заодно успеют поправиться двое арбалетчиков и кое-кто из негров, порядком измученных лихорадкой. Здоровые негры нарезали тростника и с присущей им сноровкой соорудили шалаши и постели. Благодаря их стараниям я после стольких мучений смог наконец выспаться на относительно удобном ложе. Мяса у нас было вдоволь, и все более-менее воспряли духом — все, кроме меня. Я до сих пор не привык жить с одной рукой, часто и надолго уходил в себя, разглядывая струп, где плоть стянулась над обрубленной костью. Смотрел отстраненно, словно это не со мной случилось, потом начинал жалеть себя, вновь и вновь воображал мои излюбленные сцены: я предстаю перед королем, перед господином моим коннетаблем, перед доньей Хосефиной, неся свое увечье как почетный трофей, как свидетельство доблестной и верной службы королю, а не как знак поражения. Но подобные думы не прогоняли грусть, не облегчали тяжесть на сердце — наоборот, от них делалось только горше.

Три дня простоял наш лагерь, а на четвертый с утра мы с Андресом де Премио и семью арбалетчиками отравились поохотиться к водопою, куда, по словам одного из негров, часто приходила крупная рогатая дичь. Сидя в засаде, мы вдруг увидели густые клубы белого дыма, поднимающиеся со стороны наших жилищ, и поспешно бросились назад. На подходе к лагерю нас встретили крики и искаженные лица четверых негров из отряда — они рассказали, что по нашу душу явилась целая толпа вооруженных врагов, которые перевернули шалаши вверх дном, подожгли их и убили несколько человек. Сами вестники все видели, так как отошли довольно далеко за хворостом и успели бежать, чтобы предупредить нас.

Выслушав их, мы построились боевым порядком, точно на войне, взвели арбалеты и только тогда, очень медленно, приблизились к разоренному, развороченному горящему лагерю, вопиющему о грабеже и кровавой бойне. Посреди него лежали бездыханные тела трех негров, двух арбалетчиков и фрая Жорди. Однако Черный Мануэль, кинувшись к монаху, завопил, что тот жив. Мы все собрались вокруг — мертвенная бледность покрыла его лицо, в животе зияла громадная рана, из которой с каждым вздохом выплескивались волны крови. Было ясно, что он вот-вот умрет. Это добавило последнюю каплю к нашим несчастьям, и все мы разрыдались, как дети. Фрай Жорди, услышав плач, открыл глаза, узнал нас и едва заметным движением руки велел мне подойти ближе. Я повиновался, приподнял ему голову, и тогда совсем слабым, прерывающимся голосом он поведал мне, что рог единорога зарыт в самой большой из сожженных хижин (позже мы там покопались и нашли его), и осведомился, не окажу ли я ему очень важную посмертную услугу. Сквозь бурные слезы я пообещал сделать все, чего бы друг ни пожелал, и он попросил, чтобы по возвращении в Кастилию я взял под свое покровительство Черного Мануэля, дал ему свободу и возможность достойно зарабатывать себе на жизнь. Я обещал, поклявшись Господом и Пречистой Девой сдержать слово. Кроме того, фрай Жорди хотел, чтобы после кончины мы сварили его, отделив таким образом мясо от скелета, и забрали кости с собой, а потом похоронили их в христианской земле, в каком-нибудь монастыре его ордена. И я поклялся вечным спасением души моей: если не угодно будет Господу призвать меня раньше срока, так и поступлю. Умиротворенный, он попросил нас помолиться, и мы молились, пока фрай Жорди держал за руки Черного Мануэля, плакавшего горше всех, крепко стиснув ладони негра в своих. Но вот веки его сомкнулись, пальцы разжались, и мы поняли, что его больше нет с нами. Когда я вспоминаю о его смерти, даже сейчас меня утешает мысль о том, что этот святой человек сделал свой последний вздох окруженный любовью, в объятиях друга. Недаром ведь утверждал римлянин Цицерон, будто и вода, и огонь, и деньги не столь потребны нам, как истинная, бескорыстная, преданная дружба.