Авраам Линкольн Охотник на вампиров

До этого места Эйб знал каждое слово. Следующая часть должна была начаться с того, что они услышали воинственный клич шони. Потом старый ломовой конь вздыбался и сбрасывал Томаса на землю. Он убегал в лес, откуда видел смерть своего отца. Но шони не появились. В этот раз. Это была уже другая история. Ее Эйб пересказал в письме к Джошуа Спиду более двадцати лет спустя.

— А правда, — сказал мне отец наполовину шепотом. — В том, что твоего деда убил другой человек.

Раздетый по пояс Авраам находился у самого края расчищенной деляны, в аккурат там, где начинались деревья, когда рядом, из леса, не более чем в двадцати ярдах от места, где они работали, послышался «шорох и треск ветвей» .

Отец сказал мне придержать поводья, хотел опознать звуки. Возможно, это олень, прокладывающий путь сквозь чащу, но еще, мы предполагали, это мог быть и медведь.

Они тоже слыхали много историй. О вооруженных бандах шони, преследующих беззащитных поселян, убивающих белых женщин и детей без разбора. Сжигающих дома. Снимавших скальп по живому. Борьба за земли продолжалась. Индейцы были повсюду. И они не отличались избытком осторожности.

Шорох стал раздаваться из разных частей леса. Как бы то ни было, это точно был не олень, и точно — не один. Отец проклинал себя, что оставил дома ружье, и принялся распрягать Бена. Он не собирался оставлять этим чертям своего коня. Он отправил братьев прочь: Мордекая за ружьем, Исайю — за помощью к станции Хью{2}.

Звук шороха стал другим. Теперь верхушки деревьев изгибались, словно кто-то прыгал между ними, с одной на другую.

Отец стал быстро отвязывать ремни.

— Шони, — прошептал он.

Мое сердце оборвалось, когда я услышал это слово. Я следил взглядом за верхушками деревьев, ожидая кучу безумных дикарей, гикающих и улюлюкающих, машущих томагавками. Я как будто уже видел их красные лица, летящие на меня. Я чувствовал, как мои волосы оттягивают… как срезают скальп.

Авраам все еще сражался с ремнями, когда Томас увидел нечто белое, прыгающее с вершины одного дерева на вершину другого. Размером и обликом он был похож на человека.

Я решил, это призрак. Ведь они могут летать над землей. И их белое тело мерцает, когда они двигаются по воздуху. Это пришел сам дух шони, в наказание, что мы пришли на их земли.

Томас увидел, как он взмыл в воздух и полетел в их сторону, он испугался и не мог кричать. Испугался так, что не мог предупредить отца о его приближении. Прямо к нему. Прямо сейчас.

Я увидел белые всполохи и услышал крик, который, должно быть, перебудил всех мертвецов на милю вокруг. Старый Бен испугался, сбросил меня в грязь и рванул вперед, а, поскольку плуг был не до конца отвязан, он уволок его с собой на одном ремне. Я посмотрел на то место, где стоял отец. Там его уже не было.

Томас с усилием встал на ноги, в голове шумело, а запястье (хотя он понял это лишь несколько часов спустя) было сломано. Призрак стоял в пятнадцати или двадцати футах, спиной к нему. Склонился над его отцом, величественный и спокойный. Сияющий, словно Бог. Упивающийся беззащитностью жертвы.

Это был не призрак. И, конечно, не шони. Даже со спины, я смог определить, что чужак был ростом не выше доброго пацана — не больше моих братьев. В рубашке, словно сшитой на кого-то, в два раза больше его. Белой, как слоновая кость. Наполовину заправленной в полосатые серые брюки. Кожа по цвету отличалась от человеческой, сзади на шее перекрещивались две маленьких синих черточки. Так он стоял, неподвижный, не дыша, и его едва можно было отличить от статуи.

Аврааму- старшему только что исполнилось сорок два. Хорошая наследственность сделала его высоким и плечистым. Тяжкий труд — мускулистыми жилистым. Он ни разу не проиграл в борцовом поединке или драке, и проклял бы себя последним словом, если бы проиграл теперь. Он подобрал ноги («медленно, словно его ребра были сломаны »), выпрямил туловище и сжал кулаки. Ему было больно, но боль могла подождать. Сначала он хотел избить этого маленького сына…

Челюсть отца отвисла, стоило ему посмотреть в лицо мальчишке. Что, во имя дьявола, он там увидел…

— Что это, о, Го?…

Мальчик провел свинг по голове Авраама. Промахнулся. Авраам сделал шаг назад и поднял кулаки, но немного замешкался, и его ударили снова. Опять промахнулся. Он ощутил, словно кто-то ужалил его в левую сторону лица. Что-то не так? Покалывающая боль под глазом. Он коснулся этого места кончиком указательного пальца… только коснулся. Пошла кровь — обильным потоком из тонкого, как бритвой, пореза от уха до губы.

Он не промахнулся.

Это последние секунды моей жизни.

Авраам ощутил, как его голова идет назад. Ощутил, как лопнул глаз. Свет ото всюду. Кровь бежала из носа. Еще удар. Еще. Где-то кричал его сын. Почему он не убежал? Челюсть треснула. Зубы вылетели. Крики и удары несли его дальше и дальше. Он потерял сознание… и больше в него не пришел.

Оно схватило Авраама за волосы, било и било его, пока череп не «треснул, как яичная скорлупа ».

Чужак охватил шею отца, поднял в воздух тело. Я опять закричал — мне показалось, что он напоследок решил его задушить. Но, вместо этого, он надавил своими длинными, как ножи, ногтями на адамово яблоко и пропорол в том месте кожу. Он припал ртом к ране и стал пить из нее, как из горлышка бутылки. Жадно глотал кровь. Когда она пошла не так обильно, он охватил грудь отца руками и сильно сдавил ее. Он выжал сердце до последней капли, после чего отбросил тело в грязь и обернулся. Посмотрел на меня своим мертвым взглядом. И я все понял.

Я понял, почему отец так испугался. Его глаза были черны, как уголь. Зубы, острые и длинные, как у волка. И белое лицо демона, разорви меня божья сила, если это неправда. Мое сердце перестало биться. Я забыл, как дышать. Он стоял, лицо его было в крови отца и это…

Клянусь вам, оно сложило руки на своей груди и… запело.

Это был приятный, высокий, хорошо поставленный голос мальчика. С хорошо заметным английским акцентом.

Когда боль на теле откроет новые раны,

Когда в горе страшном разум от тела уйдет,

Музыка звуком серебряным гонит печали —

От боли и горя жизнь худую спасет{3}.

То, что такие дивные звуки исходили от столь отвратительного существа, что на бледном лице была такая теплая улыбка — все придавало происходящему образ злой шутки. Закончив пение, он дал низкий, долгий поклон и устремился в лес. «Исчез, и мгновение спустя я не увидел даже белого пятна среди деревьев». Восьмилетний Томас встал на колени у скрюченного, опустошенного мертвого отца. Каждый дюйм тела дрожал.

Я знал — нужно соврать. Господь милосердный, никому нельзя рассказывать правду, или они решат, что я спятил, или что я врун, или чего похуже. Разве мог нормальный человек увидеть такое? Я успел придумать нормальное, убедительное объяснение. Когда прибежал Мордекай с кремниевым ружьем, когда он потребовал рассказать, что же здесь произошло, я заплакал и выдал ему все, что смог выдумать. То, во что он поверил бы — что банда воинственных шони убили отца. Я не мог сказать правды даже ему. Не мог сказать, что это был вампир.

Эйб не мог говорить. Он сидел напротив пьяного отца, и только треск горящих поленьев нарушал тишину.

Я слышал сотни его историй, некоторые случаи из жизни других людей, некоторые — из его собственной. Но он никогда ни одной не выдумал, даже в таком состоянии. Честно говоря, не думаю, что он вообще был способен выдумывать. Так же я не видел ни одной разумной причины, чтобы врать о таких вещах. Оставалась только одно разумное объяснение.

— Думаешь, я свихнулся, — сказал Томас.

Это было то, о чем я подумал — но я не ответил. Я научился в таких случаях держать рот закрытым, потому как был серьезный риск рассердить его самым невинным замечанием. Я решил посидеть молча, пока он не отправит меня спать.

— Черт побери, для этого у тебя есть все основания.

Он сделал последний глоток своего «пойла пахаря»{4} и посмотрел на меня с такой нежностью, которой я никогда прежде не видел. В это мгновение все вокруг исчезло, остались только мы двое, но не двое изможденных работой людей, а других людей — словно из другой, лучшей жизни. Отец и сын. Когда его глаза наполнились слезами, я удивился и испугался. Я почувствовал — он умоляет меня поверить. И все же я не мог поверить в такую глупость. Это была просто пьяная болтовня. Вот и все.

— Я рассказал это, потому что ты должен знать. Потому что ты… заслуживаешь правду. Я видел вампиров всего два раза в жизни. Первый был там, на поле. Второй…

Томас посмотрел в сторону, сдерживая слезы.

— Второго звали Джек Бартс… и я видел его, когда умерла ваша мать…

Летом 1817-го отец совершил грех зависти. Он устал наблюдать, как соседи имеют царские прибыли с урожаев зерна и кукурузы. Он устал надрывать спину строя амбары, которые они использовали для хранения богатств, а ему доставались крохи. Он почувствовал, впервые в жизни, что-то вроде амбиций. И что ему не хватает капитала.

Джек Бартс, знавший толк в одежде низкорослый однорукий человек, в свое время сделал состояние на судоходном бизнесе в Луисвилле. Он один из немногих в Кентукки промышлял кредитами частным лицам.

В молодости Томас работал у него, загружал и разгружал флэтботы на Огайо за двадцать центов в день. Бартс всегда относился к нему хорошо, платил вовремя, а, когда пришло время расставаться, пожал руку и пожелал им обоим скорейшей встречи в будущем. Больше, чем через двадцать лет, весной 1818-го, Томас Линкольн решил воспользоваться приглашением. Со шляпой в руках, опустив голову, он сидел в офисе Джека Бартса и просил ссудить семьдесят пять долларов на плуг, ломовую лошадь, семена и «все, чтобы вырастить урожай, за исключением дождя и солнца».

Бартс, выглядевший «как всегда, бодро и крепко в своем фиолетовом пальто с одним рукавом» согласился сразу. Его условия были просты: Томас должен принести девяносто долларов (основная сумма плюс двадцать процентов) не позднее, чем к первому сентября. Прочая прибыль, полученная сверх этого, доставалась Томасу. Двадцать процентов — это вдвое больше, чем требовал любой респектабельный банк. Но было очевидно, что технически у Томаса был только он сам (и немного инструмента для плотницких дел в Литтл Пайджен Крик), заложить ему нечего — и что обратиться ему больше некуда.

Отец принял условия и отправился на каторжные работы по вырубке леса, корчеванию пней, вспашке целины и посеву семян. Он работал на износ. В целом, он посадил семь акров пшеницы вручную. Если бы он собрал по тридцать бушелей с акра (что было вполне возможно), у него было бы, чем заплатить Бартсу, плюс немного осталось бы нам, пережить зиму. В следующем году он собирался засеять большую площадь. Еще через год он мог бы использовать наемных работников. Пять лет спустя у него была бы крупнейшая ферма в округе. Через десять лет — в штате. Бросив последнее зерно в землю, отец вздохнул с облегчением и стал ждать всходов.

Но лето 1818 года оказалось столь жарким и сухим, что никто не мог такого вспомнить. Когда наступил июль, во всей Индиане ни одного здорового стебля, который осенью можно было бы собрать, не взошло.

Томас был разорен.

У него не осталось выбора, кроме как продать плуг и лошадь за небольшие деньги. В неурожай никто не дал хорошей цены. Стыдясь посмотреть в лицо Бартсу, первого сентября Томас отправил ему двадцать восемь долларов вместе с письмом (которое продиктовал Нэнси), обещая вернуть остальное так скоро, как сможет. Больше он ничего не мог поделать. Он оказался недостойным доброты Джека Бартса.

Две недели спустя Томас Линкольн шепотом умолял скрытого колючим ночным воздухом человека. Минутой раньше он проснулся. Проснулся, потому что почувствовал прикосновение к своей щеке. Рукав синего шелкового пальто. Банкноты, всего на двадцать восемь долларов. Силуэт Джека Бартса у его кровати.

Бартс проделал такой путь не для того, чтобы ссориться, просто предупредить. Ему нравится отец. Он всегда ему нравился. И потому он готов дать ему еще три дня, чтобы вернуть деньги. Это бизнес, понимаешь. Если пойдет молва, что Джек Бартс прощает неплательщиков, другой человек в следующий раз задумается — стоит ли платить. И куда он его тогда отправит? В богадельню? Нет, нет. Лично против него он ничего не имеет. Всего лишь вопрос платежеспособности.

Они говорили снаружи, чтобы их шепот не услыхали в доме. Бартс задал еще один вопрос:

— Ты достанешь деньги в три дня?

Томас снова склонил голову.

— Не смогу.

Бартс улыбнулся, затем посмотрел в другую сторону.

— Тогда…

Он обернулся. Его лицо исчезло — на его месте возникло лицо демона. Окно в ад. Черные глаза, белая кожа, «зубы, длинные и острые, как у волка, разорви меня божья сила, если это неправда».

— … я возьму по-другому.

Эйб пристально посмотрел на отца через огонь.

Страх. От страха свело живот. Мои руки и ноги. Кружилась голова. Было больно. Я больше не мог слышать об этом. Ни тем вечером. Ни когда бы то ни было. Но отец не мог остановиться. Не сейчас, когда он был так близко к завершению рассказа. Я уже понял, чем все кончится, но не мог в это поверить.

— Это был тот самый вампир, что убил отца…

— Остановитесь…