Авраам Линкольн Охотник на вампиров

Эйб рискнул выйти на улицу, хотя на нем не было ничего, кроме ночной сорочки, а уже наступила осень. Он направился к темному силуэту надворного сарая, сам еще наполовину спящий, вошел и, закрыв за собой дверь, сел у стены. Когда его глаза привыкли к темноте, ему стало казаться, что лунный свет, падающий в щели между досками, такой яркий, что можно читать. Но книги под рукой не оказалось, поэтому Эйб принялся собирать из пальцев фигурки и смотреть на тени, получавшиеся в лунном свете.

Снаружи послышались голоса.

Эйб задержал дыхание, когда звуки шагов приблизились, потом прекратились. Они перед входом в хижину. Один говорит злобным шепотом. Хотя он и не мог разобрать слов, Эйб точно знал, что голос принадлежит человеку, не живущему в Литтл Пайджн Крик. «У него был английский акцент, а тон звука необычайно высок ». Незнакомец тем временем изрек что-то, затем сделал паузу, словно ожидая ответ. Ответ последовал. Этот голос оказался очень знакомым. Он принадлежал Томасу Линкольну.

Я всматривался в щель между досками. Там, в самом деле, был отец, он был с кем-то, кого я раньше не видел. Низким и коренастым, в одежде самого изысканного покроя. Правой руки не было по локоть, рукав аккуратно приколот к плечу. Отец, из них двоих куда как более высокий, казалось, сжимался перед своим собеседником.

Эйб старательно прислушивался к ним, но они были чересчур далеко. Он всматривался, стараясь определить предмет разговора по их жестам, по губам, как вдруг…

Отец, словно догадавшись, что кто-то из нас не спит, повел своего спутника прочь от хижины. Я задержал дыхание, когда они проходили мимо, но все равно боялся, что меня выдадут удары сердца. Они остановились от меня менее чем в четырех ярдах. Именно поэтому я услышал последнюю из фраз:

— Я не могу, — сказал отец.

Незнакомец стоял молча, разочарованный.

Потом сказал:

— Тогда я получу это другим способом.

IV

Том и Элизабет Спарроу умерли. Три дня и три ночи Нэнси ухаживала за своими родственниками, страдающими лихорадкой, галлюцинациями, бьющихся в конвульсиях, и даже обыкновенно суровый шестифутовый Том рыдал, как младенец. Эйб и Сара все время находились возле матери, помогали ей готовить влажный компресс и менять белье, молились вместе с ней о чудесном избавлении, которое, как все они, где-то в глубине души, понимали, никогда не наступит. Старики видали такое и раньше. Они называли это «молочной болезнью», медленное отравление порченым молоком. Неизлечимо и смертельно. Эйб, который раньше никогда не видел смерти, надеялся, что Господь простит его за овладевшее им чувство легкого любопытства.

Он не говорил отцу о том, что оказался свидетелем разговора, произошедшим неделей ранее. Томас теперь часто был словно совсем далеко (а иногда и совсем отсутствовал) с той самой ночи и, казалось, не собирался принимать никакого участия в уходе за Томом и Элизабет.

Они умерли вместе, сперва он, она — через несколько часов. Эйб в тайне испытал разочарование. Он ожидал, что будет либо душераздирающий вопль, либо прочувствованный монолог, как случалось в книгах, что он читал вечерами. Вместо этого Том и Элизабет провалились в кому, пролежали несколько часов неподвижно, и умерли. Томас Линкольн, не опускаясь до таких вещей, как соболезнование хотя бы жене, поутру соорудил пару гробов из досок и отесанных колышков. К обеду чета Спарроу была предана земле.

Отец никогда не испытывал большой любви к дяде и тете, и единственным проявлением родственных чувств было то, что он их похоронил. Я прежде никогда не видел его таким молчаливым. Вечером он выглядел потерянным. Обеспокоенным чем-то.

Четыре дня спустя от болезни слегла и Нэнси Линкольн. Поначалу, она думала, что это просто мигрень из-за стресса от хлопот на похоронах Тома и Элизабет. И все же Томас Линкольн послал за доктором, что жил в тридцати милях. Ко времени, когда тот появился, к рассвету, на следующее утро, у Нэнси уже были галлюцинации и лихорадка.

Моя сестра и я встали на колени у ее кровати, нас трясло от страха и желания спать. Отец сидел рядом на стуле, пока доктор осматривал ее. Я знал, что она умирает. Я знал, что это Бог наказывает меня. Наказывает за мою любознательность, когда умирали дядя и тетя. Наказывает за убийство существа, которое не сделало мне ничего плохого. Я один должен ответить за это. Закончив, доктор позвал отца поговорить снаружи. Когда они возвратились, отец не мог сдержать слез. Никто из нас не мог.

Этой ночью Эйб сидел возле постели матери. Сара спала рядом, у огня, а отец клевал носом в своем кресле. Совсем недавно Нэнси провалилась в кому. До этого она кричала несколько часов — сперва в бреду, потом от боли. Томас и доктор держали ее, а она пронзительно возвещала, что «по глазам узнаете дьявола».

Эйб снял компресс с ее лба, погрузил его в чашу с водой, стоявшую у ног. Вскоре пришлось зажечь еще свечу. Огонек той, что горела у кровати, заколебался. Когда он вынул компресс и отжал, ее пальцы охватили запястье его руки.

— Мой мальчик, — прошептала Нэнси.

Она полностью изменилась. Лицо было умиротворенным, голос — спокойным и ровным. В глазах истлевали угли былого огня. Мое сердце подпрыгнуло. Это было чудом, ответом на мои молитвы. Она посмотрела на меня и улыбнулась.

— Мой мальчик, — прошептала она снова. — Живой.

Слезы побежали по моим щекам. Все происходящее казалось кошмарным сном.

— Мама? — не понял я ее.

— Живой, — повторила она.

Я рыдал. Бог покинул меня. Бог забирает ее у меня. Она снова улыбнулась. Я почувствовал, как рука соскользнула с моего запястья, и ее глаза закрылись.

— Мама?

И тогда, голосом, тише, чем просто шепот, она повторила:

— Живой.

Больше ее глаза не открылись.

Нэнси Хэнкс-Линкольн умерла пятого октября 1818-го, в тридцать четыре года. Томас похоронил ее на склоне холма, за хижиной.

Эйб остался один на всем белом свете.

Мать была его единственной родственной душой. Она любила и поддерживала его постоянно, с того самого дня, когда он родился. Она читала ему длинными вечерами, всегда держа книгу в левой руке, а пальцами правой нежно перебирала ему волосы, и он засыпал у нее на коленях. Ее лицо было первым, что он встретил, когда пришел в этот мир. Тогда он не плакал. Тогда он смотрел на нее и улыбался. Теперь она ушла. И Эйб зарыдал.

Прежде, чем она была похоронена, Эйб решил, что уйдет. Оставаться в Литтл Пайджн Крик с одиннадцатилетней сестрой и убитым горем отцом было невыносимо. Не прошло и тридцати шести часов, как умерла его мать, а Эйб Линкольн, девяти лет, сложив все необходимое в шерстяное одеяло, уже продирался сквозь дикую чащу. План был блестяще прост. Он собирался добраться до Огайо. Он устроится на какой-нибудь флэтбот, доберется до нижнего Миссисипи, затем до Нового Орлеана, где можно наняться на любой из множества кораблей. Возможно, он уплывет на одном из них в Нью-Йорк или в Бостон. А возможно, он уйдет в Европу, посмотреть на бессмертные соборы и замки, которые так давно мечтал увидеть.

Рис. 12Б. Юный Эйб у могилы своей матери. Гравюра начала ХХ века, поименованная «Клятва мести».

Если он собирался действовать согласно своего плана, настало время уходить. Эйб решил покинуть дом сразу после полудня и, не успел он сделать четырех миль, как короткий зимний день увял в сумерки. Окруженный дикими зарослями, не имеющий ничего, кроме одеяла и разового запаса пищи, он остановился, сел возле дерева, перекусил. Он был один в темноте и тосковал по месту, где больше не мог жить. Он тосковал по матери. Он тосковал по сестре, по ее волосам, которые щекотали ему лицо, когда он засыпал на ее плече. К своему удивлению, он обнаружил, что тосковал даже по объятиям отца.

Я услышал истошный вопль — долгий, животный крик, эхом отражавшийся вокруг. В первую очередь я вспомнил о медведе, которого наш сосед Рубен Григсби видел у реки менее двух дней назад, и я почувствовал, что значит жить в глуши и выходить из дома без ножа. Раздался крик, снова и снова. Звуки летали вокруг меня, к ним добавлялись новые, и я слышал, что это были не медведи, не пантеры и вообще не животные. Я слышал совсем другие звуки. Человеческие звуки. В конце концов, я понял — что я слышу. Забыв про свои вещи, я вскочил и побежал к дому так быстро, как только позволяли ноги.

Это кричали они.

2. Две истории

И теперь, если мы выбрали курс, не к ложной, но к чистой, безупречной цели, мы должны верить в Бога и идти вперед, без страха, с мужеством в наших сердцах.

Авраам Линкольн, послание Конгрессу

4 июля 1861 г.

I

Если Томас Линкольн и делал такое, что заставило бы его детей хоть немного ожить после смерти матери, если он спрашивал, как они себя чувствуют, либо сам делился с ними тяжестью своего горя, то этому не осталось никаких свидетельств. Такое ощущение, что следующие после ее похорон несколько месяцев он провел в абсолютной тишине. Просыпался до рассвета. Варил себе кофе. Ковырялся в тарелке с завтраком. Работал до сумерек и (гораздо чаще, чем каждый второй вечер) напивался до оцепенения. Краткое славословие на ужин было единственное, что в то время Эйб и Сара слышали от него.

Господь, за милость на миру,

За хлеб тебя благодарю.

Рукой святою я храним

И благо быть слугой твоим.

Однако, не взирая на все его недостатки, Томас Линкольн обладал тем, что старики называют «мозгА». Он понимал, что ситуация безвыходная. Он знал, что в одиночку не потянет семейное хозяйство. Зимой 1819-го, через год после смерти Нэнси, Томас внезапно объявил, что должен уехать на «две недели, или три» — и что, когда он вернется, у детей появится новая мать.

Он застал нас врасплох, учитывая, что мы слышали от него в течение года едва ли несколько слов, и потому не сразу поняли, что он имел в виду. Была ли у него на примете конкретная женщина, он не сказал. Я бы не удивился, узнав, что он полагается на объявление в газете, или просто будет ходить по улицам Луисвилля, делая предложение одиноким дамам. Уже ничто, уверен, не смогло бы меня удивить.

Ничего не сказав Эйбу и Саре, Томас имел конкретный план — знакомство с не так давно овдовевшей дамой из Элизабеттауна (там, где тринадцать лет назад впервые заприметил Нэнси). Он хотел по-простому, без предупреждения прийти к ней, предложить выйти замуж и забрать ее с собой в Литтл Пайджн Крик. Вот и все. В этом и состоял его план.

Для Томаса эта поездка была примечательна прекращением его молчаливого горя. Для девятилетнего Эйба и одиннадцатилетней Сары — то, что они впервые остались одни.

На ночь посреди комнаты мы оставляли горящую свечу, укрывались с головой одеялами и переставляли отцовскую кровать к двери. Я не знаю, от чего мы хотели защититься, но чувствовали, что будет лучше сделать именно так. Мы пролежали до поздней ночи, вслушиваясь в каждый звук. Дикие звуки. Далекие звуки, приносимые ветром. Потрескивание веток, похожее на шаги вокруг дома. Мы тряслись под своими одеялами, пока не догорела свеча, затем долго спорили шепотом — кому покидать укрытие и зажигать новую. Когда отец вернулся, то задал нам хорошую взбучку, что сожгли так много свечей за столь короткое время.

Томас сдержал слово. Когда он вернулся, его сопровождал фургон. В нем было все земное богатство (или все более-менее стоящее из вещей) их новоиспеченной родственницы Сары Буш Линкольн и ее троих детей: тринадцатилетней Элизабет, десятилетней Матильды и девятилетнего Джона. Для Эйба и его сестры вид фургона, до краев заполненного мебелью, часами и посудой было подобно тому, что некоторые зовут «сокровищами махараджи». У новой миссис Линкольн вид этих босоногих, в некотором смысле, грязных детей, вызвал потрясение. Они были раздеты и выскоблены добела лишь к наступлению темноты.

Двух мнений быть не может — Сара Буш Линкольн была женщиной четкой. У нее были глубоко посаженные глаза и узкое лицо, и вместе они придавали ей какой-то вечно голодный вид. Лоб был высоким и казался еще выше оттого, что ее жесткие русые волосы были зачесаны назад и стянуты в тугой узел на затылке. Она была костлявой, чуть кривоногой и у нее отсутствовали два нижних зуба. Но вдовец без перспектив, не имеющий доллара за душой вряд ли мог позволить себе разборчивость. Не могла и женщина с тремя детьми и кучей долгов. Это был хорошо продуманный, по сермяге, добротный союз.

Эйб приготовился возненавидеть мачеху. С того момента, как Томас обнаружил свои намерения жениться, его сын принялся измышлять планы, как извести ее. Для начала он решил найти в ней кучу недостатков.

Потому обескуражило, что она оказалась человеком добрым, нестрогим и бесконечно нежным. Нежность проявлялась, главным образом, в том, что за мной и моей сестрой признавалось право навсегда оставить в наших сердцах место для мамы.

Как и Нэнси до нее, новая миссис Линкольн поддерживала страсть Эйба к книгам и решительное желание учиться. Среди имущества, привезенного ею из Кентукки, нашелся и справочник Уэбстера, который оказался золотым колодцем для не посещающего школу мальчика. Сара (которая, как и ее новый муж, была совершенно необразованной) часто просила Эйба почитать из Библии после ужина. Он с удовольствием баловал свою новую семью отрывками из «Коринфян» и «Царей», о мудрости Соломона и глупости Навала. С тех пор, как не стало матери, его вера окрепла. Он любил представлять, как она смотрит на него с небес, перебирая его редкие коричневые волосы своими ангельскими пальцами. Защитит его во время опасности. Утешит во время нужды.

Эйб также проникся симпатией к своим сводным сестрам и брату, особенно к Джону, которого прозвал «генералом» за любовь к военным играм.

Я не мог долго стоять на ногах, Джон же не мог долго стоять на одном месте — все у него сразу либо превращалось в поле боя, либо поле боя создавалось совместно с другими ребятами, которые, в независимости от их числа, неминуемо были окружены и разбиты. Всегда требовал от меня бросить книги и присоединиться к веселью. Я отказывался, и это так его расстраивало, что он обещал сделать меня капитаном или даже полковником. Обещал делать за меня всю самую нудную работу, если соглашусь. Упрашивал до тех пор, пока у меня уже не оставалось выбора, кроме как оставить покой дерева, где обыкновенно читал, и предаться безудержному бегу. В то время я считал его кем-то вроде простофили. Теперь же я понял всю его мудрость. Для мальчишки гораздо важнее книг просто быть мальчишкой.

На одиннадцать лет Сара подарила Эйбу маленькую, переплетенную в кожу тетрадь (хоть Томас и возражал). Она заработала эти деньги уборкой и стиркой одежды мистера Грегсона, старика, живущего по соседству, чья жена ушла годом ранее. Книги для подобных семей находились где-то на границе между достатком и бедностью, но такие тетради были действительно роскошью — особенно для мальчишек. Только она могла вообразить счастье Эйба от такого подарка. Не теряя времени на обдумывание, он решил сделать первую запись в тот же день, как получил его.

Журнал Авраама Линкольна, история всей его жизни.

9 февраля 1820 — я получил эту книжку как подарок на свой одинацатый [авт. орф.] день рождения от отца и мачехи, которую зовут миссис Сара Буш Линкольн. Я буду старатса [авт. орф.] писать в него ежедневно, чтобы улучшить свое правописание.

II

Однажды весенним вечером, спустя совсем немного времени после того, как были написаны те слова, Томас позвал сына посидеть с ним у костра. Он был пьян. Эйб понял это еще до того, как присел на пень и почувствовал жар огня. Отец всегда разводил костер, когда испытывал желание надраться.

— Я хочу рассказать про твоего деда.

Это была одна из историй, которые он любил рассказывать пьяным: история о том, как он видел жестокое убийство собственного отца и какой глубокий след оно оставило в его душе. К сожалению, до удобной кушетки Зигмунда Фрейда оставалось еще несколько десятилетий. А в ее отсутствие Томас лишался всякой возможности на здравый самоанализ, скудная на ощущения жизнь человека в пограничных землях оставляла его один на один с его страхами: и ему оставалось только мутное вонючее пойло, которое он употреблял досуха. Единственным утешением Эйба было то, что отец владел даром великолепного рассказчика, умело оживляющим каждую деталь в своей истории. Он подражал акцентам, подражал жестам. Менял тенор голоса и ритм повествования. Он был прирожденным исполнителем.

Такую версию Томас еще не рассказывал.

История началась как обычно, в один жаркий день, в мае 1786 года. Томасу было восемь. Он и двое его братьев, Исайя и Мордекай вместе со своим отцом расчищали четырехакровый участок леса недалеко от фермерского домика, который они же и помогли ему построить несколько лет назад. Томас наблюдал, как отец вел маленький плуг, взрыхляя землю вдоль прямой линии за Беном, старым ломовым конем, что принадлежал их семье еще с войны. Горячее солнце окончательно село за горизонт, покрывая долину реки Огайо легким, синеватым светом, но все равно было «жарче, чем в адской печи» , и влажно. Авраам-ст. работал, сняв рубаху, давая воздуху охлаждать его долговязое, мускулистое тело. Маленький Томас сидел на спине Бена, управляя поводьями, а братья шли следом и бросали в пахоту зерно. Совсем скоро ждали колокол, зовущий к ужину.