Авраам Линкольн Охотник на вампиров

III

Я получил указание не вдаваться в подробности того, куда той ночью брал меня Генри и что он мне показывал. Достаточно сказать, что физически я был полностью вымотан. Не от ужасных вещей, свидетелем которых мне случилось быть, но от осознания вины, что, волей-неволей, пришлось находиться рядом с этими существами.

Я был с ним менее часа. Когда я вернулся, все мое мировоззрение, до самого основания, было потрясено. Все, что я знал о смерти, о космосе, о Боге… все изменилось. За короткий промежуток времени я пришел к уверенности — конкретно, без вероятностей и неопределенностей — в то, что еще час назад звучало как бред:

Вампиры существуют.

После этого я не спал целую неделю — сначала от страха, потом от волнения. Я каждую ночь оставался в магазине до темноты, пристально изучая тетради и письма Авраама Линкольна. Проверяя, как эти невероятные события соотносятся с фактами общеизвестной биографии. Одну из стен в подвале я завешал отпечатанными на принтере старыми фотографиями. Осями времени. Фамильными деревьями. Каждое утро, в предрассветные часы, я писал. Первые два месяца моя жена беспокоилась. Следующие два она была в сомнениях. А через шесть месяцев мы разошлись. Я боялся за свою безопасность. За безопасность детей. За свой рассудок. У меня было множество вопросов, но Генри не появлялся. В конечном счете, я преисполнился безумной отвагой расспросить их, одиннадцать «человек», указанных в списке. Некоторые упорно меня игнорировали. Другие относились враждебно.

Но с их помощью (которая, по сути, была злым ворчанием) я понемногу начал собирать картину тайной истории вампиров Америки. Их роль в рождении, развитии и скорой смерти нашей нации. И еще я кое-что узнал об одном человеке, который спас всех нас от их тирании.

Так или иначе, спустя семнадцать месяцев, я лишился всего ради этих десяти в кожаных обложках тетрадей. И пачки писем, перевязанных красным резиновым жгутом. Как бы то ни было, это были самые счастливые месяцы в моей жизни. Каждое утро я поднимался с надувного матраса в подвале магазинчика ради большой цели. С осознанием, что делаю что-то действительно важное, несмотря на свое полное, отчаянное одиночество. Несмотря на то, что меня, похоже, окончательно покинул разум.

Вампиры существуют. И Авраам Линкольн был одним из величайших охотников на вампиров своего времени. Его журнал — начат в двенадцатилетнем возрасте, а окончен в день убийства — изумительный, ошеломляющий, революционный документ. Это заставляет в корне изменить угол зрения на многие события в американской истории и добавляет путаницы к тому, что человеческий разум и без того уже невероятно запутал.

Существует более 15 000 книг о Линкольне. Его детство. Его ментальная мощь. Его сексуальная притягательность. Его взгляды на расовую рознь, религию и судебную систему. В них много правды. Некоторые даже содержат намеки на существование «тайного дневника» и «увлеченность оккультными силами». Но ни в одном из них не содержится и слова о главной борьбе его жизни. Борьбе, что в конечном итоге вылилась на поля сражений Гражданской Войны.

Это переворачивает монументальный миф о Честном Эйбе, известный всем нам с самых ранних лет в школе, по сути, оказавшимся совершенно нечестным человеком. Мешанина из полуправды и зияющих пустот.

Все, что вы сейчас прочитаете, почти разрушило мою жизнь.

Все, что вы сейчас прочитаете — правда.

Сет Грэм-Смит, Рейнбек, Нью-Йорк. Январь 2010.

ЧАСТЬ I

МАЛЬЧИК

1. Особенный ребенок

В нашем печальном мире горе находит всех; для молодых оно приходит вместе с исступлением злости, застает их врасплох.

Авраам Линкольн в письме Фанни МакКалло

23 декабря 1862 г.

I

Мальчик стоял, пригнувшись, стоял так долго, что ноги у него онемели — но он не шевелился. Потому что на маленькой поляне в морозном лесу появились существа, которых он давно ждал. Создания, которые заслужили смерть. Он прикусил губу, чтобы они не услышали стука зубов, и направил отцовское ружье точно в цель, как учили. Туловище, он запомнил. Туловище, только не шея. Тихо, осторожно потянул затвор, зафиксировал ствол в выбранном направлении — огромное существо, отставшее от остальных. Десятилетия спустя, мальчик в деталях помнил, что случилось дальше.

Я колебался. Не из-за того, что мучила совесть, а от страха, что ружье отсырело и не выстрелит. Однако, страх исчез, стоило мне нажать на курок; приклад ударил в плечо, и от неожиданности моя спина выпрямилась.

Индюшки бросились в разные стороны, когда Авраам Линкольн, мальчик семи лет, вскочил с покрытой снегом земли. Оказавшись на ногах, он ощутил пальцами странное тепло у себя на подбородке. «Я понял, что прокусил губу насквозь», — записал он. — «И едва сдержал крик. Но больше всего мне хотелось узнать — попал я или нет».

Он попал. Огромное тело бешено хлопало крыльями, выписывая по снегу небольшие круги. Эйб смотрел издали, «опасаясь, что невиданная мощь вдруг вырвется и разорвет его в клочья». Хлопанье крыльев, перья, ползущие по снегу. На всем свете остались лишь эти звуки. Они сливались с более низкими звуками хруста ног Эйба по снегу, когда он собрал всю свою храбрость и подошел ближе. Удары крыльев становились все слабее.

Он умирал.

Выстрел попал точно в шею. Птица металась, голова, повернутая под неестественным углом, волочилась по земле. Туловище, только не шея. С каждым ударом сердца кровь выплескивалась из раны на снег и смешивалась там с темными каплями, сочащимися из губ Эйба, и со слезами, которые начали падать с его лица.

Дыхание прекратилось, но она не перестала трепыхаться, а в ее глазах был испуг, какого я никогда раньше не видел. Я простоял рядом с отчаявшейся птицей, казалось, год, умоляя Господа, чтобы эти крылья, наконец, успокоились. Чтобы Он дал мне прощение за то, что я так покалечил существо, которое не сделало мне ничего дурного, никак не угрожало моему здоровью и моей жизни. Наконец, он затих, тогда я, собравшись с духом, поволок его — целую милю по лесу — и положил к ногам моей матери. Голова моя была опущена так низко, что не было видно слез на лице.

Больше Авраам Линкольн ни у кого не отнял жизни. Тем не менее, ему предстояло стать одним из величайших убийц девятнадцатого столетия.

Глубоко опечаленный, мальчик не сомкнул глаз этой ночью. «Я мог думать только о несправедливости, которую совершил по отношению к другому живому существу, и о том испуге, что видел в его глазах, словно последние искры жизни, ускользающей в никуда ». Эйб наотрез отказался есть то мясо, которое добыл, и жил практически на хлебе и воде в течение следующих двух недель, пока его мать, отец и старшая сестра употребляли дичь. Нет никаких записей относительно их реакции на его голодовку, но, должно быть, это было воспринято как странность. В конечном итоге, готовность отказаться от пищи, само намерение, было замечательным качеством для мальчика его возраста — значит, он родился и рос настоящим защитником Америки.

Эйб Линкольн всегда отличался от остальных.

Америка пребывала в младенческом возрасте, когда родился ее будущий президент — 12 февраля 1809 года — всего через тридцать три года после подписания Декларации Независимости. Многие из гигантов американской революции — Роберт Трит Пэйн, Бенджамин Раш и Сэмюэль Чейз — были живы. Джон Адамс и Томас Джефферсон еще три года не возобновят дружбы, а умрут только спустя семнадцать лет, невероятно, в один день. Четвертого июля.

Эти первые десятилетия Америки казались временем буйного роста и безграничных возможностей. Ко времени, когда Эйб Линкольн родился, граждане Бостона и Филадельфии уже стали свидетелями того, как их города выросли вдвое в течение меньше чем двадцати лет. За то же время население Нью-Йорка утроилось. Города становились все оживленнее, а их жители — все более успешными. «На каждого фермера приходилось по два галантерейщика, на каждого кузнеца — оперный театр», — пошутил Вашингтон Ирвинг в своем Нью-йоркском издании «Салмагунди».

В то время, как население городов росло, жить в них становилось все опасней. Как и люди из Лондона, Парижа, Рима, обитатели Американских городов вскоре ощутили радость аналогичного уровня преступности. Самым популярным было воровство. Не стесненные базами отпечатков пальцев и камерами наблюдения, воры были ограничены только собственной энергичностью и совестью. Разбойные нападения никто и не пытался учитывать, разве только если жертва оказывалась персоной примечательной.

Была такая история о старой вдове по имени Агнесс Пендл Браун, которая жила со своим дворецким (почти таким же старым, как она, и глухим, как камень) в трехэтажном кирпичном особняке на Амстердам-авеню. Второго декабря 1799-го года Агнесс и ее дворецкий отправились спать: он на первый этаж, она — на третий. Проснувшись, они обнаружили, что все фрагменты мебели, все предметы искусства, все платья, сервировочные блюда и подсвечники (вместе со свечами) пропали. Единственное, что не сумел вынести легконогий взломщик, были кровати, на которых спали Агнесс и ее дворецкий.

Участились убийства. До Войны за Независимость смертельные дела по умыслу в американских городах были чрезвычайной редкостью (невозможно привести точное число, но в обзоре трех бостонских газет между 1775-м и 1880-м годами обнаружено упоминание об одиннадцати случаях, десять из которых были достаточно быстро раскрыты). Многие из них совершались при так называемом отстаивании чести — дуэли, либо по семейной вражде. Сложностей при раскрытии они не представляли. Потому в начале девятнадцатого века законы были достаточно туманны и, благодаря отсутствию мощных полицейских формирований, не имели силы. Еще важно, что лишение жизни раба не считалось ни убийством, ни чем-то вообще исключительным. Проходило, как «ущерб имуществу».

Сразу же после победы Америки и обретения независимости, стали происходить интересные вещи. Степень убийств в городах выросла драматически, особенно ночью. В отличие от отстаивания чести теперь выбор жертв был и случаен, и вообще лишен смысла. Между 1802-м и 1807-м произошло немыслимое число нераскрытых убийств — двести четыре — в одном только Нью-Йорке. Не было ни свидетелей, ни мотива, а часто, не получалось установить и причину смерти. Потому что следователи (большинство из которых были переученными волонтерами) не описывали место преступления, и лишь те жертвы, которым удалось выжить, оставили каплю воспоминаний в море газетных статей. Одна из тех немногих заметок, в «Нью-Йорк Спектэйтор», зафиксировала панику, охватившую город в июле 1806-го.

Мистер Стокс, Десятая улица, дом 210, находит несчастную жертву, женщину — мулатку, совершая утреннюю прогулку. Джентльмен отмечает, что ее глаза широко открыты, а тело чрезвычайно твердое, словно высохло под солнцем. Констебль по имени МакЛей сказал потом, что ни капли крови не нашли ни рядом с несчастной, ни на ее одежде, а из ран обнаружилось лишь две точки на запястье. Она стала сорок второй жертвой подобного рода преступлений, совершенных только в этом году. Достопочтенный Дьюит Клинтон, мэр, вежливо рекомендовал добрым гражданам быть настороже, пока человек, которого можно будет призвать к ответу, не будет пойман. Женщинам и детям настойчиво рекомендовано прогуливаться только в сопровождении джентльменов, а джентльменам с наступлением темноты, ходить парами.

В течение лета опубликовано еще дюжина не менее жутких репортажей. Ни ран. Ни крови. Открытые глаза и жесткое тело. На лице маска ужаса. Типичная категория жертв: вольные цветные, бродяги, проститутки, путешественники и умственно неполноценные — люди мало или совсем не связанные с городом, без семьи и чья смерть мало кого сподвигнет организовать яростные поиски во имя справедливости. С подобными проблемами столкнулся не один только Нью-Йорк. Похожие статьи наполняли в то же самое лето газеты Бостона и Филадельфии, а подобные слухи витали между встревоженными жителями этих городов. Шли разговоры о таинственных маньяках. Об иностранных агентах.

Говорили и о вампирах.

II

Ферма Синкинг Спрингс находилась так далеко от Нью-Йорка, насколько это в Америке начала девятнадцатого века было вообще возможно. Впрочем, «ферма» для трехсот акров заросшей лесом земли было весьма условным названием — собрать на скалистом грунте восточного Кентукки обильный урожай зерновых было весьма и весьма трудновыполнимой задачей. Томасу Линкольну посчастливилось обрести его, уплатив 200$ по долговой расписке, когда ему исполнился тридцать один год, за месяц до рождения Эйба. Плотник по профессии, Том мгновенно выстроил на своей вновь обретенной земле однокомнатную хижину. Она была размером всего восемнадцать на двенадцать футов, с жестким грязным полом, холодным круглый год. Когда шел дождь, вода проникала сквозь крышу и доверху наполняла ведра. Когда завывал ветер, мощными струями сквозило через бесчисленные трещины в стенах. В такой скромной обстановке необычно нежным воскресным утром явился на свет шестнадцатый президент Соединенных Штатов. Говорят, он не кричал, когда родился, лишь пристально, с недоумением, посмотрел на свою мать, после чего улыбнулся ей.

Эйб не оставит воспоминаний о Синкинг Спрингс. Когда ему исполнилось два года, бесконечные рассуждения о целесообразности владения этим клочком земли привели к тому, что Томас перевез свою семью десятью милями севернее, на меньшую по размерам, но более плодородную ферму Ноб Крик. Здесь Томас, несмотря на добрую почву, где он на одной только продаже кукурузы или пшеницы соседям скваттерам мог бы жить припеваючи, почему-то обрабатывал лишь крохотный участок меньше акра.

Он был безграмотным ленивым человеком, который не смог бы написать и своего имени без подсказки матери. Он не имел ни грамма тщеславия… ни хоть какого-то заметного интереса к улучшению условий существования или продвижению его семьи несколько выше, чем голытьба предметов первой необходимости. Он никогда не засаживал ряды больше, чем требовалось нашим животам, чтобы не болеть с голода, а также не пытался заработать денег больше, чем требовалось на покупку самой простой одежды — главное, что прикрыта спина.

Это была достаточно жесткая оценка, оставленная Эйбом в возрасте сорока одного года, в день похорон его отца (которые он предпочел не посещать, и, возможно, впоследствии страдал от чувства вины). Несмотря на то, что жизненную позицию Томаса Линкольна едва можно было охарактеризовать как «наступательную», он имел репутацию надежного, и едва ли не щедрого, поставщика. То, что он никогда не покидал семью в самые отчаянные периоды трудностей и горя, а также не покидал их ради вольной жизни в городе (как делали многие в то время), кое-что говорит о его характере. И, хотя он никогда не понимал и не поощрял стремлений своего сына, он никогда им не мешал. Однако, Эйб так и не простил его за трагедию, что так изменила их жизнь.

В типичной для своего времени жизни Томаса Линкольна борьба чередовалась с частыми трагедиями. Рожденный в 1778-м, он переехал из Вирджинии в Кентукки со своим отцом, Авраамом, и матерью, Вирсавией, когда был еще ребенком. В возрасте семи лет Томас своими глазами видел, как убили его отца. Это случилось весной, Авраам-ст. был занят очисткой земли под посевы «и на него напала банда диких шони ». Томас смотрел, беспомощный, как его отца до смерти забили дубиной, разрезали горло и сняли скальп. Что вызвало нападение, и почему его самого не тронули, он объяснить не мог. Жизнь Томаса Линкольна никогда не была однообразной. Не получив наследства, он отправился странствовать из города в город, что превратилось для него в бесконечную череду занятий самого разнообразного свойства. Он был подмастерьем плотника, служил охранником в тюрьме, ходил на флэтботах по Миссисипи и Сангамону. Он валил деревья, пахал поля, но непременно посещал церковь, если была возможность. Нет никаких свидетельств, что он когда-либо учился в школе.

Эта ничем не примечательная жизнь, конечно, никогда не попала бы в историю страны, не приедь Томас однажды по одному довольно рискованному делу в Элизабеттаун, и не положи, по случаю, глаз на молодую дочь местного фермера. Их свадьба 12 июня 1806 года направила историю нашей нации по пути, который тогда никто не смог бы себе представить.

Нэнси Хэнкс была светлой, спокойной и умелой женщиной, всегда умела найти «правильный путь» для слов, которые произносила (но при этом разговаривала редко, потому как в присутствии малознакомых людей испытывала застенчивость). Она была грамотной, даже получила официальное образование, чего никогда не будет у ее сына. Находчивая женщина — хотя доставка книг в дикие края Кентукки была непростым делом, ей всегда удавалось иметь под рукой купленный впрок или взятый на время том, в который она погружалась при первой возможности. Когда Эйб превзошел младенческий возраст, она стала читать и ему — все, что оказалось в руках: «Кандид» Вольтера, «Робинзон Крузо» Дефо, поэзию Китса и Байрона. Но больше всего маленький Авраам полюбил Библию. Малыш просто сидел у нее на коленях, крайне взволнованный более чем просто историями из Ветхого Завета: о Давиде и Голиафе, о Ноевом ковчеге, о Чуме Египетской. Особенно очарован он был историей Иова, честного человека, лишенного всего, познавшего проклятия, горе и предательство, однако не переставшего любить и почитать Бога. «Он мог бы стать священником», — писал о нем в предвыборной статье друг его детства. — «Если бы жизнь была добрее к нему» .

Ферма Ноб Крик по меркам нулевых годов девятнадцатого века была обыкновенным местом, едва пригодным для жизни. Весной частые ливни с грозами переполняли ручей, и зерновые поля заливало водой по пояс. Зимой же, в пейзаже, покрытом во все возможные холодные цвета, истощенные морозом деревья звенели на ветру ледяными пальцами. Именно здесь Эйб получил множество из своих самых ранних воспоминаний: как бежал вслед за старшей сестрой Сарой по роще синих дубов и гикориев; как вцепился в гриву пони на летней прогулке; как вместе с отцом колол дрова маленьким топориком. И именно тогда произошла первая из множества страшных потерь в его жизни.

Когда Эйбу было три, Нэнси Линкольн родила мальчика, названного Томасом, в честь отца. Два сына — это двойное благословление для жителя пограничных территорий, и старший Томас, без сомнения, не мог дождаться дня, когда сыновья станут достаточно крепкими и разделят его тяжкий труд. Но мечты были не долгими. Ребенок умер, прожив один месяц. Эйб напишет спустя почти двенадцать лет, не зная, что в будущем сам потеряет двух сыновей.

Что касается постигшего нас горя, сам я этого не помню. Я был слишком мал, чтобы осознать всю его глубину и безысходность. Однако, я никогда не забуду мучения отца и матери. Пытаться описать это было бы самонадеянностью с моей стороны. Такие страдания, что слов здесь явно недостаточно. Полагаю, от подобного мучения человек никогда больше не может оправиться. Смерть среди нас.

Невозможно узнать, почему умер Томас Линкольн-мл. Существуют версии о пневмонии, обезвоживании, еще упоминается дистрофия. Врожденные и хромосомные отклонения находились еще в целом столетии от способа их диагностики. При самых лучших бытовых условиях в начале нулевых годов девятнадцатого века детская смертность составляла около 10 процентов.

Старший Томас сколотил маленький гроб и похоронил своего сына рядом с хижиной. Не осталось никакой метки, обозначившей могилу. Нэнси нашла силы взять себя в руки и сосредоточиться на оставшихся в живых детях — особенно на Эйбе. Она поощряла его ненасытное любопытство, его врожденную страсть к познанию, от выдумки до точных имен и фактов, а после к повторению их снова и снова. Несмотря на возражения мужа, она приступила к обучению Эйба чтению и письму раньше, чем тому исполнилось пять. «Отец не видел проку в книгах », — запишет он годы спустя. — «Кроме как растапливать ими печь, если дрова отсырели». Нэнси Линкольн всегда знала, что ее сын особенный, хоть об этом и не осталось достоверных воспоминаний. Она была убеждена, что он достоин лучшей доли, чем она или ее муж.

Старая Камберлендская дорога шла через ферму Ноб Крик. Это был широкий тракт, главный путь сообщения между Луисвиллем и Нэшвиллом, и каждый день обильно использовалась в обе стороны. Пятилетний Эйб часто сидел на изгороди по несколько часов, веселясь от вида медлительных водителей фургонов, бесконечно поносящих мулов, или махая рукой почтальонам, галопом несущихся на конях. Случалось ему видеть и рабов, которых везли на торги.

Я вспоминаю запряженную лошадьми повозку, полную негров. Их было несколько человек. Все женщины разного возраста. Они были… скованны по запястьям, связаны цепями между собой и сидели в повозке на скамье, лишенные даже такой мелочи, как горка соломы, чтобы не так ощущать ухабы, или одеяла, чтобы укрыться от холодного зимнего ветра. Погонщики, однако, сидели впереди на мягкой скамье, одетые в одежду из шерсти. Я встретился глазами с самой юной из них негритянкой — девочкой примерно одного со мной возраста. Пяти или шести лет. Признаюсь, что не смог смотреть на нее больше одного мгновения и отвернулся, так печально было ее лицо».

Как баптист, Томас Линкольн придерживался мнения, что рабство есть тяжкий грех. Это была значительная часть из того немногого, чем он помог в становлении характера сына.

Ноб Крик стала местом, где путешествующие по Старой Камберлендской дороге могли переночевать. Сара обустраивала ночлег в одной из построек (на ферме были хижина, сарай и амбар), а Нэнси готовила горячую пищу после заката. Линкольны никогда не брали платы за приют, хотя большинство все-таки вносили пожертвования, либо деньгами, либо, гораздо чаще, товарами, такими, как зерно, сахар или табак. После ужина женщины сразу уходили, а мужчины делали по вечернему глотку виски и закуривали трубки. Эйб, не в силах заснуть, лежал в кровати на чердаке, слушая, как отец угощает гостей из своих, казалось, неистощимых закромов историй, захватывающих приключений времен первых поселенцев и Войны за Независимость, смешных анекдотов и баек, а также правдивых (или частично правдивых) рассказов о его собственных странствиях.

У отца было много недостатков, но здесь он был мастер. Ночь за ночью, я поражался его властью над застывшими в восхищении слушателями. Он рассказывал красочно, с обилием деталей, и в дальнейшем человек мог бы поклясться, что видел это собственными глазами, а не услышал где-то. Я… редко засыпал до полуночи, пытаясь запомнить каждое слово, а потом пытался в той же манере пересказать историю друзьям.

Как и его отец, Эйб обладал даром настоящего рассказчика и, со временем, вырос в такого же мастера. Его способность к живому общению — дар выделять в сухом остатке из обширного комплекса проблем простую, красочную байку — была мощнейшим козырем в его дальнейшей политической жизни.

Путники и сами только ждали случая, чтобы поделиться вестями из внешнего мира. Большинство просто пересказывали статьи из Луисвилльских или Нэшвилльских газет, или повторяли сплетни, услышанные в дороге. «Монотонный бубнеж, как одни и те же пьяницы валятся в одну и ту же канаву — по три раза в неделю тремя разными голосами ». Однако бывали и путешественники, которые рассказывали истории иного сорта. Эйб навсегда запомнил, как однажды ночью трясся под одеялом, слушая рассказ одного французского эмигранта о безумии, охватившем Париж в 1780-м году.

Люди назвали его la ville de smorts, говорил француз. Городом Смерти. Каждую ночь были слышны крики, а каждое утро на улицах находили бледные, с вытаращенными глазами тела, или вылавливали их, распухшими, из каналов, вода в которых становилась красной. Главным образом, это были мужчины, женщины и дети. Несчастные жертвы ничто между собой не связывало, кроме бедности, и во всей Франции не было человека, который сомневался бы в том, как назвать таких убийц. Это были les vampires! сказал он, мы видели их собственными глазами! Вампиры, сказал он нам, были «тихим проклятием» Парижа на протяжении веков. Но теперь, со всем этим голодом и болезнями… так много этих несчастных нищих распихано по трущобам… и наглость их растет каждый день. И голод. А Луи ничего не сделал! Он и его аристократы- pompeux ничего не сделали, в то время, как вампиры делали из его умирающих подданных деликатесы, все это продолжалось до тех пор, пока подданные не перестали понимать всю государственную необходимость такой жизни.

Конечно, история француза, как и все истории о вампирах, содержала недомолвки и наспех состряпанные выдумки, чтобы пугать детей. И потому Эйб находил ее бесконечно прекрасной. Он мог часами проводить за выдумыванием своих собственных сказок о «крылатых бессмертных », их «белых клыках, запачканных кровью », как «они ждут в темноте все новые и новые души несчастных, чей путь ведет в их объятья ». С глубоким вдохновением опробовал он их силу на сестрах, которые, правда, «боялись меньше, чем полевая мышь, однако, считали такое времяпровождение забавным ».

Томас, с другой стороны, сразу принимался бранить Эйба, если заставал того за травлей вампирских баек. Эти истории были «запрещены детям» , и не должны были появляться в разговоре.

III

В 1816- м еще один земельный спор положил конец пребыванию Линкольнов на Ноб Крик. Границы объектов недвижимости в то время было понятием смутным, в различных делах противоположные решения могли быть приняты по одному и тому же предмету собственности, а записи по делам таинственно появлялись и исчезали (что напрямую зависело от величины взятки). Решив не связываться с дорогостоящей битвой за справедливость, Томас второй раз за семь лет жизни Эйба с корнем вырывает все семейство и уводит его на запад, за Огайо, в Индиану. Здесь, наученный предыдущими земельными тяжбами, Томас четко отмерил себе 160-акровый участок у небольшого поселения, известного как Литтл Пайджен Крик, рядом с тем местом, где находится современный Джентривилл. Решение оставить Кентукки имело и практический, и этический смысл. Практический, потому что здесь было полно дешевой земли, после того, как отсюда согнали индейцев после войны 1812-го года. Этический, потому что Томас был аболиционистом, а Индиана считалась свободной территорией.

По сравнению с фермами в Синкинг Спрингс и Ноб Крик, новое пристанище Линкольнов было по-настоящему диким, окруженное «нетронутыми зарослями», где медведи и рыси не признавали границ человеческого жилища, и не испытывали страха перед людьми. Первые месяцы ушли на быстрое сооружение чего-то вроде пристройки без дома, достаточной для размещения четырех человек, при этом одна из стен отсутствовала. Суровая стужа их первой зимы в Индиане была невыносимой.

Литтл Пайджен Крик была отдаленным, совершенно обособленным поселением. Всего восемь или девять семей проживало на расстоянии меньше мили от дома Линкольнов, многие из них были им знакомы еще по Кентукки. «Больше дюжины мальчишек жили от нас в двух шагах. Мы… сформировали что-то вроде банды и натворили столько дел, что об этом до сих пор помнят в Южной Индиане ». Как это часто бывало в пограничных поселениях, семьи объединяли свои силы и возможности, чтобы повысить шансы на выживание, вместе посеять и собрать урожай, улучшить производительность труда и торговые возможности, еще была организованна ссудная касса для помощи тем, кто заболел или попал в трудное положение. Признанный лучшим плотником в округе, Томас редко оставался без работы. Его первым вкладом была маленькая школа на одну классную комнату, куда ходил Эйб все следующие годы, хоть и не очень часто. В течение своей первой президентской компании он напишет небольшую автобиографию, в которой есть признание, что в сумме его школьных посещений «едва ли наберется на год ». Все же, один из его первых учителей, Ацела Уотерс Дарси, успел заметить, что Авраам Линкольн был «особенным ребенком».

После так впечатлившей его встречи с индейками, он заявил, что больше никогда не будет играть в охоту. В наказание Томас заставил его рубить дрова — думая, что тяжкий труд заставит его кое-что переосмыслить. Эйб едва мог поднять топор выше уровня собственного пояса на штанах, но всего за час он переколол и стаскал все поленья.

Тогда я вряд ли смог бы сказать, где заканчивался топор, и начиналась рука. Некоторое время спустя, топорище выскользнуло из моих пальцев, и мои руки повисли с двух сторон, как пара занавесок. Если бы отец увидел меня обессиленным, он стал бы орать, как ураган, схватил бы топор с земли и за минуту переколол с дюжину чурбаков, чтобы я устыдился и вернулся к работе. Поэтому я продолжил, а потом делал это каждое утро, и уже через несколько дней заметил, что мои руки стали сильнее.

Рис. 23А. Юный Эйб у очага со своим журналом и первыми инструментами для охоты на вампиров.

Вскоре Эйб за минуту мог сколоть больше дров, чем его отец. Семья жила теперь в маленькой, крепко сколоченной хижине с каменным очагом, дощатой крышей и приподнятым на балках полом, который зимой был сухим и теплым. Как всегда, Томас работал на то, чтобы одеться и поесть. Двоюродные бабушка и дедушка Нэнси, Том и Элизабет Спарроу, переехали сюда из Кентукки, поселились в одной из пристроек, и помогали по хозяйству. Дела шли прекрасно. «С тех пор я всегда с подозрением отношусь к таким затишьям», — напишет Эйб в 1852-м. — «Поскольку всегда, всегда они являются прелюдией к великой беде».

Одной сентябрьской ночью 1818 года Эйб внезапно проснулся. Он сел прямо и прикрыл лицо рукой, словно кто-то стоял перед ним и собирался ударить его дубиной по голове. Ничего не случилось. Решив, что опасность ему померещилась, он чуть опустил руки, задержал дыхание и посмотрел вокруг. Все спали. Судя по яркости углей в очаге, было два или три часа утра.