Авраам Линкольн Охотник на вампиров

ФАКТЫ:

1. Почти 250 лет, с 1607 по 1865 вампиры процветали, укрывшись в Америке. Немногие знали, что они там.

2. Авраам Линкольн был одним из тех, кто умел убивать вампиров и всю жизнь вел секретный журнал войны с ними.

3. Слухи о Журнале ходят давно, о них любят спорить историки и биографы. Многие считают, что это миф.

ВСТУПЛЕНИЕ

Я не могу говорить о том, что видел, о боли, что терзает меня. Если я сделаю это, вся нация либо сойдет с ума, либо решит, что сошел с ума президент. Боюсь, правду можно доверить лишь бумаге и чернилам. Спрятать и забыть, пока последний человек, упомянутый здесь, не превратится в пыль.

Авраам Линкольн, запись в журнале от

3 декабря 1863 г.

I

У меня все еще идет кровь… мои руки дрожат. Я знаю, он здесь — он смотрит на меня. Где-то там, за бесконечностью пространства, работает телевизор. Голос человека, что говорит о единстве.

И голос, и все прочее в мире — не важно.

Только книги, что лежат передо мной имеют значение. Разного размера; черные, коричневые. Десять книг в кожаном переплете. Страницы склеились с затертыми обложками, они рассыпаются от простого дыхания. Рядом пачка писем, туго перетянутая красным резиновым жгутом. С опаленными краями, желтые, как сигаретные фильтры — разбросаны по подвалу.

В глаза бросается лист ослепительно белой бумаги. На одной стороне — одиннадцать имен, я их не знаю. Ни телефонных номеров. Ни мэйлов. Девять мужчин и две женщины словно обращаются ко мне нижней строчкой:

«Ждем тебя».

Голос продолжает. Колонисты… надежда… Сельма.

Книга в моих руках, самая маленькая из десяти, самая хрупкая. Тусклая обложка: потертая, в царапинах. Медная пряжка, что должна хранить секреты, давно сломана. Внутри бумага, каждый квадратный дюйм исписан — местами темная и за долгие годы высушенная, местами страницы побледнели, их остается только вырвать. Сто восемнадцать исписанных с обеих сторон страниц, крепко вшитых в переплет. Глубокие личные переживания, теории, стратегические выкладки, корявые рисунки странных лиц. Еще пересказы историй, услышанных где-то. От начала к концу — путь авторского подчерка: от осторожного детского шрифта до размашистых вензелей юноши.

Я закончил читать последнюю страницу, посмотрел через плечо — убедиться, что все еще один, и вернулся к началу. Читаю сначала. Сейчас, пока мой рассудок окончательно не погрузился в страшную веру.

Маленькая книга начинается с семи абсурдных, но притягивающих слов:

«Журнал Авраама Линкольна, история всей его жизни»

ххххххх

Рейнбек — один из городов в северной части штата, где время остановилось. Город, где семейные магазины и знакомые фасады домов наполняют улицы, а старейшие таверны в Америке (в любой из них вам с гордостью сообщат, что сам генерал Вашингтон в свое время лично оказал честь одной из их подушек, приложив к ней свою освобожденную от парика голову) обещают комфорт по разумной цене. Это город, где друг другу дарят одеяла собственного изготовления; используют деревянные печи для обогрева домов; где, чему я сам был свидетелем, и не раз, яблочный пирог охлаждают на подоконнике. Место из стеклянного шара.

Как почти все в Рейнбеке, магазинчик на Восточной Рыночной улице был живым лоскутом давно ушедшей старины. Начиная с 1946-го, подобные места развивались на продаже всякой мелочи — от инкубаторных хронометров до тесемок для украшения рождественских игрушек. «Если не продается, значит, вам это не нужно», — значилось на выгоревшей от солнца вывеске. — «Но если вам действительно нужно, закажем» . Внутри, между измерителем линолеума и разобранной флуоресцентной лампой, вы могли бы найти все возможные виды окаменелостей, собранные в один горшок. Цены написаны восковым карандашом. Платежные карты принимаются неохотно. Это был мой дом, с восьми-тридцати утра до пяти-тридцати вечера. Шесть дней в неделю. Круглый год.

Я всегда знал, что, как закончу учиться, до конца дней проторчу за этим прилавком, как торчал каждое лето с тех пор, как мне исполнилось пятнадцать. У меня не было родителей в привычном понимании слова, но Ян и Элли относились ко мне как к сыну — давали работу, если нужно, а раньше, когда я еще учился в школе, подбрасывали деньжат на карман. Я решил, что должен им шесть месяцев, с июля до Рождества. Таков был план. Шесть месяцев днем работать за прилавком, а ночами и по выходным — работать над романом. Достаточно времени, чтобы сделать черновой вариант, а затем, как следует отшлифовать. Манхэттен был всего в полутора часах на поезде, там парню с четырьмя или пятью фунтами солидного чтива будет, где развернуться. Прощай, Гудзонская Долина. Привет, читательские круги.

Девять лет спустя я все еще торчал за прилавком.

Где- то к середине этого пути я женился, пережил автомобильную аварию, заимел ребенка, бросил свой роман, начал писать и бросил полдюжины других романов, завел еще ребенка, и все время пытался вскарабкаться на вершину мира, что, и это совершенно типично, прошло для всех незаметно, а для меня — подавляюще: я перестал думать о том, чтобы еще такого написать, и начал думать о других вещах. О детях. О браке. Об оплате кредита. О прилавке. Я закипал при взгляде вниз по улице, на магазин «CVS». Я купил компьютер, чтобы вести бизнес. Я, самое главное, постоянно придумывал то, что заставило бы людей входить именно в нашу дверь. Когда закрылся книжный магазин на Рэд-Хук, я купил кое-что из их мебели и сделал несколько библиотечных полок у себя за спиной. Лотерея. Распродажи. И еще беспроводной интернет. Что-то заставляло каждого из них входить в мою дверь. Каждый год я пытался сделать что-то новое. И каждый год нам доставались только объедки.

Генри{1} ходил сюда около года прежде, чем между нами состоялось что-то вроде разговора. Мы обменивались вежливыми приветствиями, не более. «Всего вам хорошего». «Увидимся позже». Я узнал его имя, только когда услышал, как кто-то окликнул его на Рыночной улице. Рассказывали, он купил самое большое поместье на Трассе 9G и нанял артель местных умельцев, которые делали там ремонт. Он был немного младше меня, что-то около двадцати семи, с нечесаными черными волосами, вечный загар и множество солнцезащитных очков на все случаи жизни. Я могу точно сказать, у него были деньги. Его одежда кричала об этом: модельная футболка, шерстяной пиджак, джинсы, что стоили больше моей машины. Но он не был похож на человека, влюбленного в деньги. На прочих глуповатых туристов, которым нравился наш «изящный» городок и «бесподобное» заведение, куда заваливали, не смотря на надпись «Без еды» и «Напитки», со своими безразмерными порциями кофе марки «Лесной Орех», и жалели каждые десять центов. Генри был вежливый. И спокойный. И, самое приятное, он никогда не уходил, оставив меньше пятидесяти баксов — он обожал всякие остатки древних времен — что-то типа мыла «Спасательный Круг» или банки «Ангельского воска для обуви». Он просто входил, платил наличными, и уходил. Всего вам хорошего. Увидимся позже. А затем, однажды осенью 2007-го, я поднял взгляд от блокнота и увидел, что он здесь. Стоит с противоположного конца прилавка и смотрит на меня так, словно я сказал что-то отвратительное.

— Почему вы все бросаете?

— А… Простите?

Генри показал на лежащий передо мной блокнот. Я всегда держу такие под рукой, на случай, если вдруг нужно записать блестящую идею или ценное наблюдение (чего ни разу не случалось, но тут важен сам принцип semperfi (лат. — «Всегда готов!»), понимаете?). За последние четыре часа я покрыл незначительную часть страницы началом идеи рассказа, который совершенно не хотел продолжаться. Нижнюю часть страницы заполняло в раздумьях начерканное изображение подростка, показывающего средний палец здоровенному злому орлу с острыми когтями. Понизу шел заголовок: «От обиды опали крылья». Печально, но это была лучшая из моих идей на этой неделе.

— Все, что вы написали. Интересно, почему вы все бросаете.

Я уставился на него. Его слова застали меня врасплох, словно он включил мощный фонарь — и осветил каждую паутинку в глубине склада за моей спиной. Ничего приятного в этом чувстве не было.

— Простите, я не…

— Не понимаете, нет. Нет, это я хочу попросить прощения. Было грубо с моей стороны так прерывать ваши занятия.

Боже… Я понял — мне необходимо показать, что извиняться с его стороны было излишним.

— Ничего. Я просто… вам что-нибудь нужно?…

— Вы просто похожи на человека, который пишет.

Он показал на библиотечные полки за моей спиной.

— Вы определенно имеете страсть к книгам. И еще я видел, как вы что-то пишете время от времени… Отсюда и вывод относительно вашей страсти. Мне просто стало интересно, почему вы не займетесь этим как следует.

Логично. Немного напыщенно (что, если работаю в маленькой лавке, то не могу как следует реализоваться?), но совершенно логично, настолько, что я почувствовал, как поменялся сам воздух в комнате. Я дал ему свое самое любимое, самое самоуничижающее объяснение, примерно сводящееся к «жизнь заставляет тебя заниматься тем, чем ты совсем не собирался». Это привело разговор к Джону Леннону, что привело к разговору о «Битлз», что привело к разговору о Йоко Оно, что привело к тому, что разговор зашел в тупик. Но мы продолжали говорить. Я спросил, как ему наши места? Как он переехал в свой дом. Чем он занимается. Он дал мне исчерпывающие ответы на все. И, несмотря на его открытость — мы просто стояли здесь и вежливо беседовали, просто два парня, которые решили потрепаться — я не мог отделаться от чувства, что на самом деле разговор у нас о другом. Разговор, в котором я не участвую. У меня появилось чувство, что вопросы Генри становились все более личными. И то же самое происходило с моими ответами. Он спрашивал о жене. О детях. О том, что написал. Он спросил о родителях. И еще о моих разочарованиях. Я отвечал на все. И тем больше думал о том, как это странно. Но мне было все равно. Я хотел рассказать ему. Этому молодому богатому парню с нечесаными волосами в невероятной стоимости джинсах и темных очках. Этому парню, чьих глаз я никогда не видел. Которого я едва знал. Ему я хотел рассказать обо всем. Слова рвались из меня, словно он отодвинул камень, которым был завален мой рот долгие годы — камень, что хранил мои секреты. Потеря матери в детстве. Проблемы с отцом. Меня несло. Что я писал. В чем сомневался. Раздражение, что у кого-то все, у кого-то — ничего. Наша борьба с недостатком денег. Моя борьба с депрессией. Временами я думал о том, чтобы уехать. Временами я думал о самоубийстве.

Помню ли я хоть половину того, что наговорил тогда. Наверное, нет.

В какой- то момент разговора я попросил Генри прочитать мой неоконченный роман. Меня ужасала сама мысль, что он, или кто-либо другой могли бы прочитать это. Скажу более, меня ужасало, что я сам буду это читать. Но я попросил его об этом.

— Не стоит, — ответил он.

К тому времени разговор шел исключительно обо мне. И когда Генри извинился и пошел по своим делам, я чувствовал себя так, словно покрыл десять миль на интенсивном спринте.

Больше это никогда не повторялось. В следующие разы, когда он заходил, мы обменивались обычными приветствиями, ничего более. «Всего вам хорошего». «Увидимся позже». Он покупал свое мыло и воск для обуви. Он платил наличными. Он приходил все реже и реже.

Когда Генри пришел в последний раз, в январе 2008-го, он принес небольшой сверток — коричневая бумага, туго перетянутая шпагатом. Без слов положил сверток на гроссбух. Его серый свитер и малиновый шарф были запорошены снегом, а на темных очках сверкали капли воды. Он не обращал на это внимания. Меня это не удивило. На свертке лежал белый конверт, на конверте было мое имя — от упавших снежинок надпись слегка потекла.

Я наклонился через прилавок и кнопкой отключил телевизор, по которому, в основном, следил за игрой «Янки». Но сегодня шла другая песня. Это было утро праймериз, где в Айове Барак Обама шел ноздря в ноздрю с Хилари Клинтон. Как быстро все меняется.

— Будет лучше, если это перейдет к вам.

С минуту я смотрел на него так, словно он говорил по-норвежски.

— Что — ко мне? Что?…

— Извините, меня ждет машина. Прочитайте записку. Я с вами свяжусь.

Вот так. Я смотрел, как он выходит через дверь на холод, размышляя, он всем не дает закончить фразу, или это только мне так повезло.

II

Сверток пролежал на прилавке всю оставшуюся часть дня. Я умирал от желания посмотреть, что там внутри, но, с другой стороны, ведь я совершенно не знал этого человека, и вовсе не хотел в момент, когда войдет какая-нибудь девочка-скаут, достать оттуда резиновую женщину или кило героина. Я закрыл магазин — на несколько минут позже обычного — и лишь тогда позволил себе удовлетворить любопытство; на улице стало темнеть и миссис Каллоп, наконец, согласилась, что уже достаточно поздно для сбора сплетен (после мучительных рассуждений в течение девяноста минут). Есть люди, которым не нужно уходить вовремя, черт их дери. Рождество прошло, и на всех напала мертвецкая медлительность. Хорошо еще, что большинство сейчас по домам — следят за тем, как Обама и Хилари разыгрывают свою драму в Айове. Прежде, чем отправиться домой и там покончить с этим делом, я решил тайком скурить сигарету в подвале. Я захватил с собой сверток, что оставил Генри, погасил свет и сделал телевизор громче. Если будут какие-то новости о выборах, я встану у лестницы и все услышу.

Помещение было недостаточно большим, чтобы выполнять все функции подвала. Если не учитывать несколько коробок, сваленных в кучу у стены, это была пустая комната с грязным бетонным полом и одиноко висящей сорокаваттной лампочкой. Возле одной из стен был старинный металлический стол-«танкер» с компьютером для учета складских запасов, двухсекционный шкафчик-комод, на котором удобно делать всяческие записи от руки, и пара складных стульев. Водонагреватель. Электрощиток с предохранителями. Два маленьких окна, выглядывающих на аллею. Самое главное, здесь можно было покурить в холодные зимние месяцы. Я придвинул складной стул к столу, закурил и принялся разматывать шпагат, чтобы взять с верхней части аккуратно упакованного свертка

Письмо.

Я, как и советовал Генри, решил сначала прочитать письмо. В кармане брюк я нашел цепочку ножа, какие обычно используются в швейцарской армии (7 долларов, 20 центов плюс налог — дешевле в Датчесс Каунти вам не найти, гарантирую) и, с характерным треском, открыл конверт. Внутри был единожды сложенный лист ослепительно белой бумаги со списком имен и обращением, напечатанными с одной стороны.

На другой было написано от руки:

«Существует ряд условий, с которыми Вам необходимо согласиться прежде, чем открыть сверток:

Первое. Это не подарок — это на время. Полагаю, когда я попрошу, Вы мне его вернете. Если согласны, мне необходимы твердые заверения, что хранить его Вы будете как нечто уникальное, и изучите со всей тщательностью и восхищением, которого достойна эта драгоценнейшая из вещей.

Второе. Содержимое свертка крайне деликатного свойства. Вынужден просить не делиться и не обсуждать его с кем-либо еще, кроме меня и тех одиннадцати, перечисленных на оборотной стороне данного письма, людей, пока не получите особого разрешения рассказать об этом постороннему человеку.

Третье. Эта вещь дается Вам в надежде, что Вы напишете что-либо на ее основе, лично меня устроит, если это будет солидный объемный труд. По времени ограничений не будет. При достижении устраивающего нас результата, Вы будете достойно вознаграждены.

Если Вы не можете принять хотя бы одно из перечисленных условий, остановитесь и подождите, пока мы не встретимся вновь. Если же Вы со всем согласны, то прошу продолжать.

Полагаю, в Ваших интересах было бы сделать последнее.

— Г . »

Да ладно, все в задницу… Я не видел ни одной причины, по которой не смог бы открыть его прямо сейчас.

Разорвав бумагу, я обнаружил пачку писем, туго стянутых красным резиновым жгутом, а также десять тетрадей в кожаном переплете. Я открыл верхнюю. И в тот же миг локон светлых волос упал на стол. Я взял его, рассмотрел и, перебирая между пальцами, случайно вычитал один фрагмент со страниц, между которых он был зажат:

…желать, что бы я смог, но исчезла с этой Земли, и теперь любовь не живет здесь. Ее забрали у меня, и, вместе с ней, все надежды…

Я прочитал всю тетрадь и был ошеломлен. Где-то наверху женщина перечисляла названия округов. Страница за страницей — каждый дюйм заполнен плотными компактными буквами. Датами, вроде 6 ноября 1835, 3 июня 1841. Со списками и рисунками. С именами вроде Спид, Бэрри и Салем. И словом, появлявшимся снова и снова:

Вампир.

В других тетрадях — то же самое. Менялись только даты и манера письма. Я просмотрел их все.

«… на что я сразу обратил внимание — на мужчин и детей, которых продали, словно… предусмотрительно, так как знали, что Балтимор кишит… и такой проступок я простить не мог. Я был вынужден понизить… »

Две вещи были очевидны: все это было написано одним и тем же человеком, и все это было очень, очень давно. Первое время я не имел понятия, о чем именно идет речь, а также, чего хотел добиться Генри, когда отдал мне это. И тогда я наткнулся на первую страницу первой тетради, на семь безумных слов: «Журнал Авраама Линкольна, история всей его жизни». Я захохотал.

Это все объясняет. Я был сражен. Я был сражен, словно ударом в зубы. Не оттого, что держал в руках журнал самого Великого Освободителя, а потому что я, как выяснилось, совершенно не разбираюсь в людях. Я считал, что молчаливость Генри вызвана его страстью к одиночеству. Я считал, его интерес к истории моей жизни был столь скоротечен из-за того, что он куда-то торопится. Но теперь все встало на места. Чувак сумасшедший. Либо он здорово меня разводит. Втягивает в игру — того рода, что обожают богатенькие парни с кучей свободного времени. Но, с другой стороны, это не могло быть разводом, не так ли? Кому нужно столько возиться из-за прикола? Или может — может это роман Генри, который он сам забросил? Тщательно упакованный литературный проект? Теперь я почувствовал тревогу. Да. Да, конечно, именно так и обстоит дело. Я снова просмотрел тетради, пытаясь найти хоть какой, самый незначительный намек на двадцать первый век. Самый незначительный анахронизм. Я ничего не мог обнаружить — по крайней мере, с первого взгляда. И опять же, кое-что не давало мне покоя: если это литературная забава, для чего одиннадцать имен и обращение? Зачем Генри просил меня написать что-нибудь на основе этих тетрадей, вместо того, чтобы попросить просто переписать их набело? Стрелка вернулась к позиции «Сумасшедший». Возможно ли это? Действительно ли он верил, что эти десять небольших тетрадей были — нет, невозможно, чтобы он верил в это — истинными?

Меня распирало от желания рассказать обо всем жене. Распирало от желания поделиться этим уникальным случаем помешательства. В длинном ряду городских сумасшедших этот парень сделал всех. Я стоял, разглядывая тетради и письма, случайно наступил и раздавил сигарету, повернулся, и…

Что- то было в шести дюймах от меня.

Я отскочил назад и зацепился о складной стул, упал, ударился затылком об угол старого металлического стола-«танкера». Мое зрение потеряло фокус. Я уже чувствовал тепло стекающей по волосам крови. Кто-то склонился надо мной. Его глаза были словно пара шариков из черного мрамора. Под полупрозрачной кожей пульсировала сеть голубых вен. А его рот — рот едва вмещал влажные сверкающие клыки.

Это был Генри.

— Я не хочу причинять тебе боль, — сказал он. — Мне просто нужно, чтоб ты понял.

Он поднял меня за воротник. Я чувствовал, как кровь стекает сзади по шее.

Я потерял сознание.

Всего вам хорошего. Увидимся позже.