Авраам Линкольн Охотник на вампиров

— Что убил Спэрр…

— Хватит!

— И этот вампир забрал твою…

— Да черт с ним!

Отец зарыдал.

Сам его вид разбудил во мне такую ненависть, о которой я раньше и не подозревал. Ненависть к отцу. Ко всему на свете. Он разбудил эту ненависть. И я убежал в темноту, пугаясь того, что мог ему сказать, что мог сделать с ним, останься я на мгновение дольше. Злость кипела три дня и три ночи. Я спал в соседских амбарах и сараях. Воровал яйца и зерно. Ходил по округе, пока ноги не начинали дрожать от усталости. Рыдал при всякой мысли о матери. Они забрали ее у меня. Отец и Джек Бартс. Я ненавидел себя, за то, что был маленьким и не смог ее защитить. Я ненавидел отца за то, что рассказал мне о невозможных вещах, о которых нельзя говорить. И еще, я знал, что все это правда. Я не могу объяснить свою уверенность. Мой отец завел нас в паутину, что сплел вампир. Крики, что носил тогда ветер ночами. Лихорадочный шепот матери — «по глазам узнаете дьявола». Отец ушел в пьянство. Ленивое, похабное пьянство. Но он не врал. В эти три дня злости, горя и приступов безумия я понял одно: теперь я верю в вампиров. Я верю в вампиров и ненавижу их больше всего на свете.

Вернувшись домой (к испуганной мачехе и молчаливому отцу), Эйб не сказал ни слова. Он сразу взял свой журнал и написал лишь одну фразу. Эта фраза радикально изменила его жизненный путь, и чуть было не привела всю молодую пока еще нацию к полному краху.

Решил истребить всех вампиров в Америке.

III

Сара надеялась, что Эйб почитает им после ужина. Было поздно, но в очаге горел хороший огонь, и осталось время для нескольких страниц о мытарствах Ионы или об Иосифе и его ярком одеянии. Ей нравилось, когда Эйб читал. Так живо. Так выразительно и четко. В нем было столько мудрости для своих лет. В этом мальчике были и манеры, и приятное обхождение. Он был, как она сказала Уильяму Херндону, когда ее пасынка застрелили, «самый лучший мальчик из всех, кого она видела, или надеялась увидеть» .

Но никак не могла найти свою Библию. Может, она дала ее кому-то из соседей и позабыла? Или оставила у мистера Грегсона? Она искала везде. Напрасно. Она больше никогда не видела свою Библию. Потому что ее сжег Эйб.

Это был, во внезапном порыве злости, один из тех поступков, о которых потом жалеют всю жизнь (но, похоже, не сильно он и терзался, поскольку мачехе так ничего и не рассказал). Годы спустя он так объяснял свои чувства:

Как мог я верить в Бога, который допустил существование [вампиров] ? Богу, который позволил им забрать самого дорогого для меня человека{5}? Либо он был бессилен перед ними, либо сочувствовал им. В любом случае, он не стоил восхваления. В любом случае, он мой враг. Такие вот мысли одиннадцатилетнего мальчика. Тот, который познал обе стороны реальности. Тот, который уверен, что лишь одна реальность имеет право на существование. Да, теперь я стыжусь того поступка. Но куда больший стыд — врать, что мне было стыдно тогда.

Утративший веру одиннадцатилетний мальчик сделал свой следующий шаг, написав манифест (ор. Август 1820):

Отныне моя жизнь неукаснительно [авт. орф.] подчинена обучению и служению делу. Я должен узнать все, что необходимо. Я должен стать боле [авт. орф.] великим воином, чем Александр. Теперь в жизни есть только одна цель. Цель эта: убить{6} столько вампиров, сколько смогу. В этот журнал я буду записывать все об убийствах вампиров. Никто, акромя [авт. орф.] меня не может читать его.

Его интерес к книгам, до этого бывший просто голодом, превратился в одержимость. Два раза в неделю он шел больше часа до дома Аарона Стибля, обувщика, хвалившегося, что имеет более 150 наименований книг, возвращал одну связку книг и брал другую. Он всякий раз сопровождал свою мачеху, когда та ездила в Элизабеттаун к родственнику, жившему отшельником в доме на Вилладж-стрит, Самуэлю Хэйкрафту-ст., одному из основателей города, владевшему более пяти сотен книг. Эйб читал об оккультизме; находил упоминание о вампирах в европейском фольклоре. Он составил список уязвимых мест, привычек и примет вампиров. Для его мачехи Сары стало привычным находить его утром за столом, спящим, с головой на открытой странице.

Когда не было возможности совершенствовать разум, Эйб совершенствовал тело. Он удвоил ежедневную норму по рубке дров. Он построил длинную ветрозащитную стену. Он практиковался по метанию топора в дерево. Сперва — с десяти ярдов. Затем — с двадцати. Когда сводный брат Джон звал его на военные ристалища, он видел еще одну возможность и бросался в них с удвоенной энергией, от чего губы не одного соседского мальчишки делались окровавленными. На основе полученной из книг информации он выстрогал дюжину колов и сделал для них колчан. Он вырезал небольшое распятие (хотя Эйб объявил Бога «врагом», он не собирался пренебрегать его помощью). Еще прибавил к своему вооружению мешочки с чесноком и семенами горчицы. Он точил топор, пока его лезвие не стало «слепить каждого, кто смотрел на него». Во сне он видел смерть. Как охотится на врагов и пронзает кольями их сердца. Забирает с собой их головы. В славных боях. Годы спустя, когда на горизонте собирались тучи гражданской войны, Эйб вспоминал свою юношескую жажду крови.

Существуют два типа людей, жаждущих войны: те, кто не могут справиться сами с собой, и те, кто не знает — что это такое. Могу с точностью сказать, что в юности я относился к последним. Я бредил войной с вампирами, не имея понятия, к чему это приведет. Не представляя, что такое держать на руках умирающего друга или хоронить свое дитя. Человек, смотревший в лицо смерти, знает, стоит ли искать ее дальше.

Но летом 1821-го от понимания этой истины его отделяли годы. Эйб хотел сражаться, и, после многих месяцев умственной и физической работы, он был готов дать первый залп.

И он написал письмо.

IV

Эйб был необычайно высоким для мальчика двенадцати лет. Ростом с отца, который сам, будучи пяти футов и девяти дюймов, считался довольно рослым. Как и из несчастного деда, хорошие гены и годы труда сделали из него сильного человека.

Был понедельник, «такой день, что возможен только в Кентукки — солнечный и зеленый; где ветер носит тепло и семена одуванчиков». Эйб и Томас сидели наверху своего маленького сарая, ремонтируя прохудившуюся от снега крышу. Они работали молча. Хотя ненависть Эйба уже не была такой жаркой, ему все еще трудно было выносить общество отца. Запись в дневнике от 2 декабря 1843-го (вскоре после рождения у Эйба собственного сына, Роберта), проливает свет на суть этой неприязни:

Возраст сделал меня терпеливее во многих отношениях, но кое в чем я остался непоколебим. Он слаб! Он бездарен! Он не сумел защитить свою семью. Он понимал только свои потребности, другие же оставались наедине со своими собственными. Он мог взять нас и увезти за пограничные земли. Он мог попросить у соседей помочь ему, а расплатиться с будущей прибыли. Но не сделал. Сидел сложа руки. Молча. Про себя надеясь на что-то, на чудо, благодаря которому его тревоги сами собой исчезнут. Нет, у меня больше нет сомнений: если бы рядом был другой человек, она до сих пор была бы с нами. Этого я не могу простить.

Томас, следует отдать ему должное, кажется, понимал причину его осуждения. С той ночи он больше не упоминал о вампирах. И не пытался вызвать Эйба на серьезный разговор.

В понедельник после полудня Сара с девочками пошли помочь с уборкой мистеру Грегсону, а Джон затеял где-то новую войну. Оба Линкольна работали на крыше, когда показался оседланный конь с мальчиком на спине. Пухленького мальчишки в зеленом пальто. Или просто очень низкорослого человека. Низкорослого человека в темных очках и… однорукого.

Это был Джек Бартс.

Томас положил молоток, его сердце билось так, что, казалось, пробьет дыру в грудной клетке, когда он вдруг подумал, что нужно Джеку Бартсу. В то время, пока он сползал вниз и шел навстречу нежданному гостю, Эйб уже был на полпути к своему хранилищу. Бартс передал Томасу поводья и принялся спешиваться с некоторым трудом, держась единственной рукой за седло, а короткими ногами пытаясь найти землю. Сделав это, он вытащил из кармана веер и стал обмахивать им лицо. Томас не мог не заметить, что на коже у него не было ни капли пота.

— Просто ужасно… ужасно, отчаянно жарко.

— Мистер Бартс, я…

— Должен признать, ваше письмо меня удивило, мистер Линкольн. Приятно удивило. Хотя и очень удивило.

— Мое письмо, мистер Ба?…

— Если бы вы написали его раньше, возможно, тех неприятностей, что произошли между нами, удалось бы избежать. Ужасных… ужасных неприятностей…

Томас замешкался с ответом, заметив, что к ним идет Эйб с каким-то деревянным предметом в руке.

— Простите мою поспешность, — сказал Бартс. — Но этому есть объяснение. Я приехал в Луисвилль по другому делу, которое намерен разрешить этим вечером.

Томас не мог придумать, что ответить. Совершенно не мог.

— Что ж? У вас правда есть это, мистер Линкольн?

Эйб присоединился к ним, держа у груди самодельный сундучок с резной ручкой на откидной крышке. Такие еще называют «маленьким гробом под тощий труп». Он стоял рядом с отцом, глядя на Бартса. Возвышаясь над ним. Прищурившись.

— Странно, — сказал Эйб, нарушив молчание. — Я не ожидал, что вы приедете сегодня же.

Теперь некоторое замешательство почувствовал Бартс.

— Кто этот мальчик?

— Мой сын, — сказал Томас, окаменев.

— Это здесь, — сказал Эйб, открывая сундучок. — Все. Все сто долларов, как я и написал.

Томас был уверен, что ослышался. Уверен, что ему показалось. Бартс смотрел на Эйба удивленно. С улыбкой на лице.

— Боже мой! — сказал Бартс. — На мгновение я подумал, что схожу с ума!

Бартс засмеялся. Эйб приподнял крышку — и сунул туда руку.

— Хороший мальчик, — сказал Бартс, от души улыбаясь. — Достань же их.

Он протянул свою руку и потрепал меня по волосам толстыми пальцами. У меня пропали все мысли, кроме одной — так делала мама, когда читала мне. Я мог видеть только ее лицо. Я посмотрел вниз на этого человека. На это существо. Я тоже улыбнулся ему, а отец стоял, беспомощный, жаркий огонь разрывал мою грудь. Я крепко сжал деревянный кол. Пришло время действовать. Со мной божья сила.

Это последние мгновения твоей жизни.

Я не помню, как сделал это — но помню, что сделал. Он перестал смеяться и неловко отшатнулся. Белки его глаз стали черными, словно неряшливый школьник пролил чернильницу — за стеклами очков все потемнело. Его клыки вылезли из-за губ, и еще я четко увидел, как его кожа покрывается мелкой голубой сеткой вен. Все было правдой. До этого у меня оставалась бледная тень сомнения. Но теперь я видел собственными глазами. Теперь я знал.

Вампиры существуют.

Он поднял руку, и его толстая ладонь инстинктивно схватилась за кол. На лице не было страха. Только удивление — как подобная вещь могла оказаться в его груди. Он оступился и сел, после чего завалиться на спину. Он не мог удерживать кол, его обессиленная рука растянулась по земле.

Я ходил вокруг него, ожидая ответного удара. Ожидая, как он рассмеется над нелепостью того, что я сделал, и покрошит меня на кусочки. Но он не шевелился. Его глаза следили за мной. Теперь в них появился страх. Он умирал… и он боялся этого. Все бледные цвета на лице пропали — темная кровь потоком хлынула из ноздрей и уголков рта. Сначала струйками, потом обильнее, через щеки, кровь залила глаза. Гораздо больше крови, чем я думал. Я видел, как его душа (если у него, конечно, могла быть такая вещь) покидала тело. Необходимость такого неожиданного, страшного расставания со столь долгой, долгой жизнью — здесь была и радость, и агония, и борьба, и счастливый конец. Жизнью, наполненной мгновениями неописуемой красоты. И болью, о которой не хочется вспоминать. Все это закончилось — и ему стало страшно. Страшно, что впереди его ждет лишь ничто. Или, хуже, расплата за грехи. И вот, он уходил. Я ожидал, что в этом месте мои глаза наполнятся слезами. Что я почувствую раскаянье за то, что совершил. И понял, что ничего не чувствую. Я лишь хотел, чтобы он страдал еще больше.

Томас стоял, охваченный ужасом.

— Посмотри, что ты сделал, — сказал он после мучительного молчания. — Ты же убил нас.

— Наоборот… Я убил его.

— Придут другие. Много.

Эйб развернулся и пошел прочь.

— Значит, понадобится больше кольев.

3. Генри

Эта вечная борьба двух основ — правильного и неправильного — идет

по всему свету. Эти две основы противостояли друг

другу от начала времен; и эта борьба будет длиться вечно.

Авраам Линкольн, дебаты со Стивеном А. Дугласом

15 октября 1858

I

Летом 1825 Юго-Восточная Индиана была охвачена ужасом. С начала апреля, в течение шести недель, пропало трое детей. Первый, мальчик семи лет по имени Сэмюэль Грин исчез, когда играл в лесу неподалеку от семейной фермы в Мэдисоне, процветающем городке на берегу Огайо. Поисковые отряды охватили все направления. Обследовали дно у всех водоемов. Но никаких следов мальчика найдено не было. Менее, чем через две недели, когда граждане Мэдисона утратили надежду, шестилетняя Гертруда Уилкокс пропала среди ночи из собственной кровати. Тревога превратилась в панику. Родители запрещали детям выходить из дома. Соседи с подозрением косились друг на друга, и в такой нервной обстановке прошло еще три недели. Двадцатого мая исчез третий ребенок — но не из Мэдисона, а из маленького городка Джефферсонвилля, в двадцати милях вниз по течению. Его тело, вместе с двумя другими, нашли через несколько дней. Один охотник, следуя за собаками по редколесью, обнаружил в канаве, наспех покрытой хвоей, три скорченных трупа. Все тела полностью разложились — до абсолютной потери пигментации. На каждом из лиц открыты глаза и застыла маска ужаса.

Тем летом Эйбу Линкольну исполнилось шестнадцать, а его резолюция «убить всех вампиров в Америке» после столь многообещающего начала, больше не претворялась. Страхи отца оказались напрасны. Никто из вампиров не пришел расквитаться за Джека Бартса. Вообще, за прошедшие после околования Бартса четыре года Эйб, как ни старался, так и не встретил ни одного вампира. Он провел бесчисленные ночи, прислушиваясь к каждому звуку в вое ветра, а также наблюдая за свежими могилами, куда, в соответствии с народным поверьем, должны собираться вампиры, чтобы заняться телом. Информацию он мог получить только из старинных книг и мифов, отец не помогал ему, и Эйб провел четыре года в состоянии некой растерянности. В отсутствии подходящего дела ему оставалось лишь поддерживать себя в хорошей форме. Он достиг роста в шесть футов, четыре дюйма, и состоял теперь из одних мускулов. Он мог посостязаться в борьбе и в беге с большинством парней, возрастом вдвое старше его. Он мог с тридцати ярдов до обуха вонзить топор в дерево. На пашне он мог тянуть плуг быстрее, чем ломовая лошадь, а также поднять над головой 250-фунтовый чурбак.

Чему он не смог научиться, так это портняжному ремеслу. После того, как потратил несколько недель на пошив длиннополого «плаща охотника», а тот сразу разошелся по швам, он смирился и предпочел заказать его у портнихи (не решился просить мачеху, опасаясь неудобных, хотя и закономерных вопросов, вроде: зачем простому человеку такой плащ). Длиннополый черный плащ со вставками из плотной ткани на груди и животе, с внутренними карманами для хранения всяческого рода ножей, зубьев чеснока и колбы со святой водой, которую сам же благословил. За спиной — колчан с кольями, а не шее твердый кожаный ошейник, который он выписал из Элизабеттауна.

Когда молва о скорченных телах достигла Литтл Пайджен Крик, Эйб сразу отправился к реке.

Я сказал отцу, что нашел работу на флэтботе в Новом Орлеане, и что вернусь с двадцатью долларами через шесть недель. Хотя никакого предложения не получил и понятия не имел, где взять такие деньги. Но я не мог придумать другой причины, чтобы отец позволил мне уйти из дома на столь долгий срок.

Несмотря на имидж «честного малого», Эйб никогда не пренебрегал ложью, если она могла послужить достижению цели. А здесь был шанс, которого он ждал четыре года. Возможность испытать свое мастерство. Свои инструменты. Возможность испытать ни с чем не сравнимое возбуждение, когда вампир испускает дух у твоих ног. Увидеть ужас в его глазах.

Существовали следопыты куда лучше, чем Авраам Линкольн. Были те, кто лучше знал Огайо. Но ни в Кентукки, ни в Индиане не существовало человека с более обширными познаниями по нераскрытым убийствам и таинственным исчезновениям.

Когда я услышал описание тел в Джефферсонвилле, то сразу понял, с вампиром какого типа имею дело, и где его искать. Вспомнил, как читал в «Истории Миссисипи» о подобном деле, случившемся в Дугре — пятьдесят лет назад оно едва не лишило разума тамошних поселенцев. В маленьких городках, расположенных вдоль реки, от Натчез до Дональдсонвилля, дети пропадали ночью, из кроватей. С севера на юг. Тела находили по несколько враз, группами, на берегах реки, в необычной степени разложения. Еще странность — тела были невредимы, за исключением крошечных порезов. Как и тот вампир, этот также держал курс на юг, по течению. Кроме того, я был готов поспорить на что угодно, что этот тоже идет на лодке. А если он идет на лодке, то рано или поздно он окажется в Эвансвилле.

Вот почему 30 июня 1825-го года Эйб прятался в кустах, которыми так обильно покрыты берега Огайо.

На мое счастье, луна была полной, и я отчетливо видел все, что творилось в ночи… противотуманный фонарь над поверхностью реки, росу на листьях, что укрывали меня, силуэты спящих птиц и флэтбот, привязанный в тридцати ярдах от моего укрытия. С первого взгляда, он не отличался от множества других, что идут вверх и вниз по реке: сорок на двенадцать футов; палуба обшита деревянной вагонкой; навес чуть ли не на треть палубы — но после нескольких часов самого пристального наблюдения, я пришел к выводу — вампир там.