На взлет идут штрафные батальоны. Со Второй Мировой – на Первую Галактическую

Перелом случился, когда произошел несчастный случай. Причем перелом во всех смыслах этого слова.

В тот вечер отец Евгений обходил свою «епархию», когда вдруг запиликал его комм. Годзилки-на «дочь» (то есть, средняя из живущих в лагере ящериц) забралась в одно из полуразрушенных зданий и свалилась с высоты пятого этажа в раскрытую шахту лифта. И сейчас орала там нечеловеческим голосом. Пришлось срочно проводить спасательную операцию. Вытащили ее быстро, но оказалось, что скотинка сломала при падении обе задние лапы, отчего и орала.

Ну, что в таких случаях делают? Проще было, конечно, пристрелить, но рука ни у кого не поднималась, особенно после того, как они заговорили. Пришлось спешно переквалифицироваться в ветеринаров. Собственно говоря, ничего сложного, лубки наложить, да и дело с концом. Остальные же обе-две чешуйчатые собрались подле медицинской палатки и стали внимать воплям раненой родственницы-подруги.

Вот тут-то священник наконец и познакомился с Марком, о котором совершенно позабыл из-за всех произошедших событий. Юноша ассистировал при операции. Кибердок кибердоком, а надежнее человеческих рук все одно ничего нет.

Познакомились – и вечером сидели вдвоем у ритуального «костра дружбы».

– Последнее, что я помнил, что понимал, – это Дина. Я никогда ее раньше не замечал. Она была… была какой-то внешней. Понимаете, отец Евгений? Есть внутренние люди, которые живут внутри тебя, а есть внешние. Они как манекены, как декорации для внутренних. Дина стала вдруг внутренней. Когда и как – я даже и не понял. Просто я ей держался. Одной ей держался. Каким-то шестым чувством я понимал, что я живу, пока она жива. Потому что все остальные мои внутренние – мама, отец, сестренка, друзья, – они все уже погибли, уже не существуют. Их уже нет. А Дина была еще жива. В один момент я вдруг подумал, что они, умершие, живы, пока живут внутри меня. И если я умру, то умрут и они. В какой-то момент я тоже собрался умереть, чтобы присоединиться к моим мертвым. И тут вдруг понял, что Дина останется одна. И я попросил прощения у мамы, у отца, у сестры с друзьями. Мертвым – мертвое, а я пока жив. А раз я жив, значит, я должен стать для Дины этим единственным внутренним человеком. Разве можно жить, когда внутри у тебя никого нет? Вы понимаете меня, батюшка Евгений?

– Нельзя, – помолчав, ответил священник. – А где сейчас Дина?

– Она так и не пришла в себя. Ходит как робот, ест на автомате. И молчит, молчит, молчит… А раньше говорила без остановки. Раньше она была совсем другая.

– А какую ты ее больше любишь?

Марк долго молчал, глядя на пляшущие языки костра. Искры взлетали вверх и превращались в звезды. А звезды падали вниз, обращаясь искрами…

– Обоих. То есть, обеих, конечно.

– Какая она, Марк?

– Красивая. Я видел ее… без одежды. Она…

Священник не увидел в темноте, но догадался,

что Марк покраснел.

– Тело ее видел…

– Да…

– Тело безупречно. А душа у нее больна, Марк Она никогда не станет такой, какая была. Понимаешь?

– Да…

– Сможешь ли любить ее… такую? И быть с ней всегда? С такой?

– Не знаю…

Отец Евгений помолчал, помешивая угли палкой. И потом негромко сказал:

– Это честно, сынок. Это очень честно. Пойдем!

– Куда? – напрягся Марк

– Как куда? К ней, конечно.

– Но…

– Идем, сын мой. Идем. Так надо…

Они нашли ее около лазарета. Девушка сидела под лунным небом и бесстрастно глядела на равнодушные холодные звезды. У ее ног, привычно свернувшись клубком, дремала вымахавшая до впечатляющих размеров Годзилка.

Заслышав шаги, ящер поднял голову, но, узнав людей, успокоился и снова заснул.

Священник присел перед девушкой на корточки, но та не обратила на него никакого внимания, бессмысленно глядя темно-сливовыми глазами в небо.

– Дина! Дина! – шепотом позвал он ее.

Она не откликнулась.

– Диии… на…

И снова молчание в ответ.

– Ну и ладно, – махнул рукой священник. И сел рядом. А потом махнул рукой Марку – отойди, мол. Тот послушно отошел и сел в сторонке.

– Дина, а знаешь, ведь Марк в тебя влюблен. Как и ты в него. Только ты его полюбила раньше, чем он это увидел. И раньше, чем он это заслужил, – вздохнул отец Евгений.

– А знаешь, так часто бывает. Любовь открывают девочки, а продолжают ее мальчики. Ты помнишь его? Высокого, стройного и зеленоглазого? У него еще раньше волосы длинные были. Помнишь ведь?

Она немигающе смотрела на равнодушные колючие звезды.

– Помнишь. Только пока не хочешь вспомнить. Помнить и вспомнить – разные слова, правда? Ты помнишь другое – как ты доверилась ему, а он не защитил тебя от чудовищ. Не смог. Но и никто бы не смог. Но он виноват. Это было не в его силах, но он все равно виноват перед тобой. Когда-нибудь ты его поймешь и простишь. Я даже знаю, когда ты сможешь его простить. Когда у вас будут дети. У вас будет много детей.

По ее щеке вдруг покатилась слеза. И в ней засверкали отражения звезд. Где-то среди этих отражений блестело и невидимое отсюда земное Солнце.

– Ты ведь уже даже придумала имена своим детям. Я знаю, что это так Ведь, правда? А если и не придумала, то это так легко исправить. Нужно лишь захотеть – и тогда…

Она вдруг ожила. Она медленно повернула к священнику мокрое от слез лицо.

– Выйдешь ли замуж за Марка, дочь моя? – осторожно коснулся ее щеки священник

И она, впервые после стольких недель молчания, прошептала слово.

На следующий день в лагере сыграли первую свадьбу…

Потом прилетит транспорт с переселенцами с Земли. С теми, кто рискнет все изменить в своей жизни. Кто захочет все изменить. И вернется батальон – нет, не весь; конечно же, не весь, ведь у офицеров штурмбата еще столько дел на других планетах.

Они будут строить новые города и возделывать поля.

Еще будут проблемы, но будут и решения. Будут ссоры, но будет и любовь. Будут драки, но будет и мир.

Но главное – будет Человечество.

Теперь уже – навсегда.

И первенцами этого нового Человечества ста нут близнецы.

Мальчик и девочка.

И обоих назовут…

Евгений и Евгения.

Что на древнем-древнем языке означает «Благого рода».

Правильного рода…

Глава 10

Борт космического транспорта «Мечта», 2297 год

– А ты не круто взял, а, майор? – поинтересовался Харченко, когда офицеры, тепло распрощавшись с захмелевшим капитаном и захватив с собой остатки коньяка, вернулись в свою каюту, которую уже по зародившейся на Земле традиции делили на двоих. По дороге связались с Лаптевым, пригласив его в свою компанию. – Восстанавливать армию, флот, пусть и космический. Лавры Автарка покоя не дают? Да ладно, ладно, не ершись, это я так, просто к слову пришлось… О другом хочу переговорить. Вот вернемся мы через пару-тройку дней на Землю, расхерачим этот клоунский Ученый Совет, а дальше-то что? Думал об этом?

– Думал. Отчасти потому и с капитаном разговорился. Жить рядом с Автарком и ему подобными? Знаешь, не тянет меня что-то… А ты-то сам, Сереж, что думаешь?

Харченко тяжело вздохнул. Плеснул коньячка себе и Крупенникову. Махнул залпом, не дожидаясь комбата, и, не закусив, продолжил:

– Знаешь, Виталя, хода обратно нам нет.

– Автарк вроде бы обещал…

– Вроде, вроде… А самому подумать? Нас оттуда, – Харченко ткнул пальцем куда-то за спину, где, по его мнению, видимо и располагалось прошлое, – вытащили за секунду до смерти. За СЕКУНДУ, понимаешь? Ну, вернут нас, если сильно попросим. В тот же миг, откуда забрали. И смысл? Мы даже очнуться толком не успеем. Глазки открыл – хлоп, пуля или осколок в лоб – глазки закрыл. Вот и всё возвращение домой. Погибли мы там, Виталик. Навсегда погибли. Хочешь вернуться?

Крупенников помолчал. На самом деле, он, конечно, хотел вернуться домой. Все эти автарки, гиперпрыжки, ящеры, флаеры – все это было глубоко чуждо человеку сороковых годов двадцатого века. Каждый раз Крупенников, садясь во флаер или гравилет, глубоко изумлялся тому, как эта хреновина вообще способна летать. Хорошо, хоть психика войной закалена по самое не могу – никаких тебе футурошоков. Впрочем, какие могут быть футурошоки у жителя двадцатого века? Века, начавшегося с самобеглых колясок и перкалевых аэропланов и закончившегося Интернетом и ускорителями элементарных частиц. Великий был век. И поэтому комбату очень хотелось вернуться домой. Да и не только комбату. Каждый из офицеров во снах видел свои дома, свои семьи, своих любимых. Но туда, в эти дома, уже пришло извещение, состоящее всего из одной фразы: «пропал без вести». Конечно, их все еще ждут – дочери, жены, матери. Невесты ждут. И не дождутся, никогда не дождутся.

Крупенников поднял рюмку. Печень ты моя, печень… Заботься, печень, о душе, потом душа о тебе позаботится. Если до старости доживет. Свинец, знаете ли, все же смертельнее этилового спирта…

– Харченко, открой секрет?

– М?

– Расскажи, как вот ты так, пьешь-пьешь, а не пьянеешь?

– Учителя были хорошие. Или, может, талант у меня. И это все, что ты мне можешь сказать?

– Знаешь, Сереж, ты прав. Возвращаться – плохая примета, особенно, если возвращаться-то и некуда. А оставаться? Какие есть варианты?

– Немного вариантов, товарищ командир, – внезапно подал голос Лаптев. Начальник штаба не любил пить, предпочитая держать мозги в свежести.

– Расслабься, – поморщился Харченко. – Ты не на совещании штаба.

– Не на совещании, конечно, но… – и тут Лаптев неожиданно замялся, что было совершенно для него несвойственно. Сухой, выдержанный, мыслящий числами, условными отметками и стрелами на картах, никогда не лукавивший перед начальством – настоящий штабной офицер – внезапно смутился.

– О чем ты? – прищурился Харченко.

– Тут никаких вычислительных машин не надо. То, что война не сегодня-завтра закончится, – и ежу понятно. Противнику просто нечего нам противопоставить, они не готовы к активным действиям. Отсюда делаем вывод: после победы мы более не нужны. Нас осыплют наградами, званиями и прочими плюшками. А потом отправят разводить капусту.

– Почему капусту? – удивился Крупенников.

– Это метафора. Теперь второй вариант. Пользуясь правом сильного, мы возвращаемся на Агрон и устанавливаем нашу власть на нем и других освобожденных планетах.

– Какую власть? – не понял комбат. А Харченко хитро улыбнулся.

– Какую, какую… обычную Советскую. С исполнительной властью – наркоматами, и законодательно-контролирующей – Советами народных депутатов.

– А партия? – с интересом осведомился особист.

– А на фига она вообще нужна? Историю помните? Во что наши большевики выродились? В аппарат? Вместо партии будет Армия и Флот.

– Да ты, Лаптев, у нас антикоммунист, оказывается! – захохотал Сергей. – И как это я не доглядел?

– Я реалист, товарищи. Кастовость нам не нужна. Нам нужна внутренняя открытость. Вот возьмем как пример: родился ребенок в семье сельскохозяйственного рабочего. Имеет он право получить высшее образование и стать новым Ломоносовым?

– Имеет, конечно, – в голос ответили оба майора.

– Тогда мы имеем три варианта развития событий. Вариант первый – пусть пробивается сам по себе, за счет своего таланта и денег родителей. Нет у родителей денег? Ну, так пусть себе и дальше прозябает в своей деревне. Или едет в город воровать. В общем, классический капитализм. Вариант второй – четкое отслеживание и пестование с самого рождения каждого таланта, затем включение его в элиту общества. Остальные – обойдутся. Нормальное такое кастовое общество. Каковое мы, собственно, и имеем возможность здесь и сейчас наблюдать. И, наконец, третий вариант – молодым везде у нас дорога. Государство обеспечивает все возможности, а там уже от тебя все зависит. Хочешь, становись академиком, хочешь, землю паши. Каждому по потребности. Как говорится. Это как раз общество советское. Вам какой вариант больше нравится?

Майоры замолчали. Потому как ответа на этот вопрос, собственно говоря, и не требовалось.

– Однако… – протянул Харченко. – Это ты, что, прямо сейчас придумал? После пары рюмок?

– Об этом я думал, товарищ майор, с момента, так сказать, нашего сюда попадания. В свободное время, разумеется.

– Ничего себе. Ты что ж, вообще никогда не отдыхаешь? – засмеялся Крупенников.

– Мозг – такой же физиологический объект, как и мышцы, – серьезно ответил начальник штаба. – Чем меньше его тренируешь, тем он слабее становится. Поэтому фразу «расслабить мозги» я воспринимаю как личное оскорбление. У меня слишком мало времени, чтобы не думать. Но вы так и не ответили на вопрос – зачем нам в этой системе партия?

– Ну… Руководить там… Направлять и все такое, – почесал затылок особист. – Хм…

– С этим и Советы справятся, – пожал плечами начштаба. – Впрочем, признаю, что идея пока сырая и требует дополнительного обсуждения и доработки.

– Это без меня! – в шутливом жесте поднял руки комбат. – Мне бы попроще чего, повоевать там… разбомбить что-нибудь…

– А мне замучить в застенках! – хихикнул Сергей.

Лаптев же продолжал серьезно смотреть на майоров.

– Товарищ капитан, – отсмеявшись, сказал Харченко. – Рациональное зерно тут, безусловно, есть, но думать еще надо. Только предлагаю этот вопрос отложить до победы. Согласен? А насчет возвращения на Агрон, сговорились вы, что ли? Мне и батюшка наш об этом же говорил…

Начштаба спокойно кивнул. А Крупенников поднялся и сказал:

– Ладно, преторианцы, вы тут думайте, а я пойду раненых навещу.

– Я с тобой, – порывисто вскочил Сергей, внезапно изменившись в лице.