На взлет идут штрафные батальоны. Со Второй Мировой – на Первую Галактическую

– Зачем? – не понял комбат.

– Зачем, зачем… Нельзя, что ли?

– Да можно, конечно, – растерялся тот. – Чего нервничаешь?

– Кто нервничает? Я нервничаю? Это вон Лаптев нервничает!

– А? – не понял капитан.

– Лаптев, ты нервничаешь? – строго посмотрел на него особист, сделав страшные глаза.

– Я? Нет… а нужно?

– А как же!

– Тогда нервничаю, товарищ майор.

– Видишь, Лаптев нервничает, а я спокоен как удав, – улыбнулся во все тридцать зубов Харченко. Улыбнулся бы и в тридцать два, но физически не мог, поскольку два зуба потерял еще на той войне, когда ему прилетело в щеку осколком бетона. Конечно, сходить к киберстоматологу было делом нескольких минут – медицина будущего и в этом вопросе оказалась на высоте – но… прошедший огонь, воду и медные трубы особист смертельно боялся зубных врачей. Даже электронных. Неприятные воспоминания из прошлой жизни, знаете ли…

– Клоуны, – вздохнул Крупенников. – Идем?

– Идем, идем… – поднимаясь, Харченко отвернулся, якобы разыскивая сигареты и зажигалку, и незаметно шепнул что-то в наручный коммуникатор.

Впрочем, Крупенников уже выходил в коридор и не мог этого видеть…

– Слышь, командир, а чего тебя вдруг к раненым потянуло? – спросил особист у Крупенникова, когда они шли вдвоем по бесконечным коридорам «Мечты» в сторону медицинского отсека, в который из-за достаточно большого количества раненых пришлось превратить несколько смежных кают.

– А что, нельзя? – покосился на того комбат. – Я, между прочим, командир, а они мои подчиненные. Да и вообще, я еще раньше собирался, просто меня Истеррус своим вызовом задержал, а потом и ты приперся.

– Да можно, конечно. Только на Земле бы уже, в госпитале…

– На Земле другие дела будут. Забыл, что ли?

– Не, ну, помню, конечно! Вот дела бы сделали, и к раненым, а тут чего – половина в искусственной коме, половина кряхтит да стонет. Условия-то сам понимаешь, какие.

– Харченко, ты от меня чего добиваешься?

– Я? – делано удивился особист. – Да ничего я не добиваюсь! Нас, может быть, врачи не пустят.

– Харченко! Не мути мне мозги! Я тебя слишком хорошо знаю! Тебе чего надо? Врачи не пустят, ага. А врачей у нас целая рота. Не хочешь идти, сиди себе в каюте и не отсвечивай. Чего прицепился? – остановился Крупенников, глядя на товарища.

Тот помялся немного:

– Да чего ты взъелся… Спросить нельзя, что ли?

– Знаю я вас, особистов, – буркнул Крупенников и снова зашагал. – Вы ж просто так ничего не делаете. Сначала просто так спросите, вам просто так и ответишь. А после этих «простотаков» лес пилить на Колыму или в штрафбат.

– Да, – важно кивнул Харченко. – Мы такие. Нам грязный палец в рот не клади! Выплюнем!

– Тьфу на вас, товарищ майор! – фыркнул комбат.

– Своими плювками вы дискредитируете звание советского офицера, товарищ майор, – парировал Харченко, довольный, что удалось сменить тему. Впрочем, надолго это все равно помочь не могло.

– Прямо верблюд, а не командир батальона.

Так, подшучивая друг над другом, они дошли до импровизированного санитарного отсека.

В импровизированном приемном покое их встретил один из мужиков-хозяйственников артиллерийского капитана Помогайло. В бой пускать бывших ездовых смысла не было, лошадей в будущем тоже не наблюдалось. Пришлось пристроить санитарами и медбратьями в госпиталь. Или «медсанбат», как по привычке называли его офицеры. Здоровенный, не слишком чисто выбритый ездовой довольно комично смотрелся в мешковатом белом медицинском комбинезоне и бахилах, и комбат с трудом сдержал смех. Защитная маска и вовсе сползла куда-то на могучую шею.

Хитроумные электронные системы лечения, в просторечии «кибердоктора», прекрасно справлялись с лечением и сами. Но человеческий контроль никто не отменял. Вот вроде бы зачем нужен в этом мире врач? Электроника прекрасно справляется практически с любыми травмами или заболеваниями, сшивая за секунды разорванные сосуды и ниточки нервов, вводя выверенные дозы антибиотиков и противошоковых средств, дробя камни в почках и ставя мгновенные диагнозы на основе молекулярного анализа. Человек-то тут зачем?

Любопытный Харченко еще на этапе их реабилитации выяснил, что, оказывается, конечный успех лечения основывается не только на правильном диагнозе и успешной терапии или хирургии, но и на общении живого доктора и пациента. Кроме того, и электронные схемы и сверхбыстрые процессоры могут ошибаться. Да и не все виды операций можно доверить кибердоку, есть и такие, с которыми могут справиться только живые и чуткие руки хирурга-человека.

Вот еще и потому пристроили бывших ездовых санитарами. Чтобы ходили с вечно недовольным видом и беззлобно ворчали на раненых (а где вы видели трезвого довольного санитара?). А еще к этому же делу пристроили некоторых девочек из добровольцев. Наиболее симпатичных, разумеется. Любой мужик прекрасно знает, как повышается, кхм, тонус при виде юной девчонки в коротеньком белом халате. Никакой кибердок не способен достичь такого эффекта. Правда с халатами вышла промашка, ходили медсестрички в стандартных комбинезонах, правда, подобранных по фигуре и подчеркивающих все природные прелести.

– Слухаю вас, тавырышы маёры! – пожилой сержант лениво приподнялся со стула. Любой входящий в санитарный отсек становился потенциальным пациентом перед лицом медицинских небожителей. Хоть ты начальник особого отдела, хоть генерал армии, а задницы у всех одинаковые. Клизмы и уколы делают, невзирая на размер звезд и ширину лампасов.

– Товарищ сержант, мы с визитом к раненым. Пригласите начальника госпиталя.

– Не можно. Он на операции, лоботомию робыт. То исть, эту, як ее? Тры… Трыппырнацию.

– Чего? – засмеялся Харченко. – Какую еще триппер-нацию?

Крупенников же ухмыльнулся:

– Трепанацию, наверное?

– А я шо казав? Трыппырнация й казав!

– Ну, пусть делает. Тогда мы к раненым зайдем.

– Не можно! – вдруг уперся сержант. – Не можно, таварышы командиры! Без приказа таварыша Крупэнникова – не можу. Нияк Запретыв вин.

– Кого? – удивился комбат. – Так вот же я, перед тобой, чудак-человек! Так что, приказываю…

– Ни, – отмахнулся сержант. – Я ж не про вас говорю, а про иншого Крупэнникова.

Майор захлопал глазами, затем медленно повернулся к Харченко. Особист мучительно покраснел.

– Виталь, я хотел сказать…

– Он здесь?

– Ну… да! Не, ну а что я мог сделать? Парень – врач! Хирург! Опытный, со стажем. Сам попросился с нами лететь. Я что мог сделать? Врачей нормальных нам не хватало. А этот еще и с оружием по своей планете скакал, в ополчении был! Виталик! Ну, не смотри ты на меня так! Я хотел тебе сказать, честное слово хотел, но думал потом, когда все закончится… Да помню я про твой приказ, помню. Можешь наказать после победы. Но не остался б он на Земле, понимаешь? Потому что он – правильный мужик, настоящий Крупенников…

Усатый сержант растерянно вертел головой, не понимая, что происходит.

Зашипела открывающаяся дверь, и в приемный покой стремительно вошел человек в зеленом одноразовом халате поверх хирургической пижамы. Кивнул сержанту:

– Иванова – в реанимационный киберблок, прямо сейчас. А вы, товарищи командиры, по какому вопросу?

И стянул с лица маску.

Харченко сделал шаг к стене.

Прямо перед ним стояли два удивительно похожих мужика.

Слева – майор Виталий Крупенников, командир офицерского штурмового батальона, командующий Добровольческим корпусом, а фактически – Главнокомандующий всеми имеющимися в наличии вооруженными силами Эйкумены.

Справа – врач-хирург, вернее, военврач-хирург Вик Крупенников, бог и царь госпиталя, сиречь, медсанбата.

Но как же они похожи-то…

Нет, на первый взгляд, они совершенно разные. Харченко не раз видел потомка комбата еще на Земле, и никакой особенно бросающейся в глаза схожести не отметил. Безусловно, есть нечто общее, этого начальник особого отдела просто не мог сугубо профессионально не отметить, но…

Доктор выше ростом и шире в плечах – сказались на майоре голодные двадцатые. Майор с проблесками седины на темных висках, а Вик русоволосый. У майора нос горбинкой, а у врача разрез глаз слегка восточный. Но вот смотришь со стороны на обоих сразу и понимаешь: похожи! Чем-то неуловимым похожи. Так бывают похожи отцы и дети, деды и внуки. Так похожи братья.

– Товарищ майор? – первым заговорил доктор.

Тот кивнул в ответ.

– Ординарца вашего мы прооперировали, угрозы для жизни нет, но видеться с ним пока… – голос доктора постепенно становился все тише и тише.

– Ну, здравствуй… внук…

Харченко незаметно махнул рукой санитару – «смылся, мол, отсюда!». Сержант этот жест, как ни странно, понял и тихо ускользнул из комнаты, тем более, что именно это ему и приказал врач.

– Здравствуй… дед…

Харченко тоже незаметно покинул помещение, оставив Крупенниковых наедине. Мало ли дел у начальника особого отдела может быть? Заговор какой раскрыть или очередной альбом «Dire Straits» послушать? Или просто поспать…

А Виталий и Вик Крупенниковы заперлись в каюте у врача – младший Крупенников как раз сменился, проведенная им трепанация была последней операцией на сегодня – и проговорили почти до самого утра. О чем могут разговаривать предок и потомок, между которыми пролегла пропасть в сотни лет? Да неважно о чем. Обо всем сразу. Или ни о чем. Главное – просто разговаривать, главное – просто слышать голос друг друга…

– Вот и поехали мы как-то летом в колхоз. Шефская работа. Колхоз? Ну… это как у вас земледельческие хозяйства, только в коллективном пользовании. Не заморачивайся, короче. А школьников тогда специально вывозили из городов в деревни. Чтобы, трудясь руками, цену хлебу знали, а заодно и на природе отдыхали. А мы с товарищем при них вожатыми, значится.

Вот на первых танцах я ее и встретил. Честное слово, я до этого девчонок боялся, да и танцевать толком не умел. Да и не было у меня еще никого… А Сашка Акимов, второй вожатый наш, патефон с собой взял, с пластинками. Знаешь, что такое патефон? Не знаешь? Ладно, потом расскажу. Ну, вот, деревенские мне тогда нос и сломали вечером, чтобы к их девчонкам не клеился. А я ее как увидел, так внутри все и рухнуло. Глаз с нее не сводил весь вечер, а потом решился и на танец пригласил. Как осмелился? «В парке Чаир распускаются розы…» заиграли. Слышал такую? Потом послушаешь, она в корабельном инфоцентре должна быть. А тогда знаешь, как танцевали? На расстоянии вытянутой руки. Прижаться – не моги, пощечина, как минимум. Танцуем, значит, а я от нее глаз отвести не могу. А она на меня не смотрит – руки на плечи мне положила, а сама в пол глядит. И губы свои покусывает. Сколько ей лет тогда было, понятия не имею. Потом косой своей махнула и убежала, а коса у нее была… Аж до… До поясницы, в общем. Утром мы на работу вышли, на сенокос. Вожатые да ребятня наша. Нас, городских, к косьбе не подпускали, мы просохшее сено в скирды метали. Скирда, это такая… Тоже не важно. А на деревне скирдованием всегда девки занимались. Вот идем мы, значит, нос у меня опухший да фингал под глазом. Красота, одним словом… Да и у пацанов моих тоже морды порядочно разукрашены. Местные, правда, без гостинцев тоже не остались. Метаем, значит, а девки над нами смеются. А она не смеется. Глазами только иногда – раз-раз! Как снайпер. Когда жара началась – перекур. Девки купаться побежали. Потом наша очередь, а меня как толкает что-то. Я кустами, кустами – и за девками. Лежу, смотрю… Стыдно – аж жуть. Если кто вожатого за таким делом застукает – все. Но все равно лежу. Слепни меня кусают, а шевельнуться не могу, боюсь себя обнаружить. Дышать забыл, когда ее без исподнего увидел. И с того дня вообще ничего больше не видел – только она одна перед глазами – и все тут. Как-то вечером пацанов спать уложил, с Сашкой договорился и пошел снова на пруд, на то место, где подглядывал за ней. Сижу, на воду смотрю. А теплынь в том июле была… Сижу и думаю. Без нее и свет не мил, а подойти к ней – не знаю как Говоришь, в любви надо было признаться? А как? Мы слово «любовь» только в книжках умели читать. А вслух просто так сказать – ты что, внук, не моги! Дорогое очень слово. А слова – они что монеты, стираются за частым употреблением. Вот и вздумал я искупаться. Разделся и прыгнул. Вода такая теплая… молоко парное и то холоднее. Ты парное молоко-то пробовал? Ну, ничего, попробуешь еще. Лег на спину и на небо смотрю. Лежал так, лежал. Небо уже темнеет, звезды надо мной. Вот думал ли я, что на этих самых звездах побываю? Эх, ладно… Выхожу, значит, из воды, а она рядом с одеждой моей сидит. Сидит и на меня смотрит. Молча. И смотрит так… Серьезно, в общем, смотрит. Не улыбаясь. А я стою по пояс в воде и смотрю на нее. Мерзну уже, а она все сидит и сидит. Ну, выхожу я, в конце концов. Руки сложил, сам знаешь где, вышел. И она встала. Стою я голый, она в каком-то сарафанчике. И в глаза друг другу смотрим. Очнулся я уже потом только, когда никакого сарафанчика на ней и в помине не было. И слова друг другу не сказали, просто… не знаю, как объяснить… Вцепились друг в друга. Всю неделю вечерами на берег бегали – она из дома, я из школы. Мы в деревенской школе ночевали. Вот ребятишек уложу – и к пруду. А днем будто и незнакомы друг с другом. Глазами встретиться боялись. Зато ночами налюбиться и наговориться не могли. Да только в деревне ничего не укроешь, все на виду. Нравы тогда, ох, строгие были. Ее отец к родственникам в другое село услал, а меня… Меня в город отправили. Спасибо, хоть просто так отправили, а ведь могли одним словом всю жизнь поломать. Из комсомола б уж точно турнули, а куда мне дальше с таким пятном на биографии? Я ей успел пообещать, что вернусь за ней, что, мол, поженимся. Да только на следующий год война случилась. А колхоз тот на Смоленщине был. Знаешь, где это? Вик, тебе сколько лет?

– Тридцать четыре, дед.

– А мне ведь куда как меньше… внучек Вот ведь как бывает… Четыре года назад это все было. По моим меркам. В сорок втором в училище попал, а в сорок четвертом – сюда вот. Жива, значит, Дарьюшка осталась, раз ты на свете появился…

– Сын у нее родился, – негромко ответил военврач. – Весной сорок первого. В апреле.

Майор молчал, положив кулаки с побелевшими от напряжения костяшками на стол.

– Я когда генетические карты учился составлять, заинтересовался генеалогией. Даша Карпова ее звали. Умерла в девятьсот восемьдесят девятом от рака. Тысяча девятьсот, разумеется. Замуж так и не вышла. Сына ее звали, как и тебя, Виталием. Вот он и стал первым врачом в нашей семье. Занимался онкологией. Когда в двадцать втором веке открыли лекарство от рака, пользовались и его наработками.

– Значит, я с войны не вернулся?

– Не вернулся…

Комбат Крупенников тяжело застонал, все сильнее вдавливая кулаки в поверхность стола.

Военврач Крупенников поднялся, подошел к встроенному в переборку медицинскому шкафу и налил ему и себе разведенного спирта.

– За бабушку…

– За Дарьюшку… Могила ее сохранилась?

– Нет… Извини, дед…

– Я понимаю, внук… Впрочем, моей могилы ТАМ тоже нет.

Потом они долго и молча пили.

Так пить умеют только три категории людей – военные, медики и писатели. Молча, без тостов – и не пьянея. Тем более, если военный – далекий предок, а медик – его далекий потомок Дед и внук Причем последний – на десять лет старше.

Такие вот парадоксы времени…

И совершенно не важно, что между ними стоят поколения и поколения. Они могли бы называть друг друга не «дед» и «внук», а «отец» и «сын». И это ничего б не изменило в их отношениях. Давший жизнь – это отец, жизнь принявший – это сын. Остальное – излишества. Десятки, сотни людей старались ради того, чтоб в данной точке времени и пространства встретились два человека. Здесь и сейчас – это аккумулирование усилий предков, живших ради этой встречи. И ты стараешься жить, чтобы твои сыновья и дочери в далеком и глубоком будущем точно так же встретились друг с другом. И дали бы новую жизнь… И так без конца…

– А у меня тоже не было отца. Нет, конечно, он был, если я есть, только вот я его не знаю. Он погиб до моего рождения. Мать говорила, что не выдержала противометеоритная защита. Когда я был подростком, никак не мог никак простить ему, что он бросил мать одну и отправился в Космос. Мне казалось, что он мог бы подождать, пока родители не получат меня в Родильном Центре. Мог бы подождать, пока не возьмет на руки меня и не научит первому слову и первому шагу. Я его ненавидел. Мертвого ненавидел, представляешь? Уже потом, став взрослым, я понял его. Работа – это работа, особенно, если это настоящая мужская работа. Это как первая любовь, которую ты биологически не можешь предать. Тем более, подвернулся хороший контракт, нужно было провести грузовое судно через пояс астероидов. Там как раз располагалась воронка выхода из гиперпространства. Отец служил судовым врачом. За деньги, полученные за этот контракт, мы могли бы год жить, не работая. Но так не получилось. Подробности рассказывать долго… Знаешь, что самое удивительное? У него тоже нет могилы. Его могила – это всё небо. Мне говорили, что у тебя такая же фамилия, но я как-то не придал этому значения. Мало ли однофамильцев в космосе? Я всегда мечтал, чтобы у меня был отец… И вот… Нашел… Ничего, что я тебя назвал отцом?

– Ничего… сын. Все нормально. Ты прости, что нам не удалось сразу же с тобой встретиться, еще там, на Земле. Веришь ли, не было ни одной свободной минуты. Слишком быстро все произошло…

– Конечно, верю, отец. Я все понимаю.

– Вик, а… мама жива?

– Да.

– Я хотел бы познакомиться с ней.

– Ты очень похож на отца, папа.

Комбат кивнул. Помолчал. И спросил:

– А фото… то есть голокарточка есть?

– Конечно.

Крупенников-младший коснулся клавиши комма.

– Смотри, бать.

На захламленном бумагами, рюмками, остатками наскоро сделанных бутербродов столе появилось голографическое изображение женщины. Изображение внезапно шевельнулось, подняло руку и погрозило пальцем: