На взлет идут штрафные батальоны. Со Второй Мировой – на Первую Галактическую

Планета Агрон, система Веста, 2297 год

Отец Евгений молча проводил взглядом последний челнок, быстро растворившийся в безоблачном небе. Батальон почти в полном составе возвращался на борт транспорта. А вот Добровольческий корпус, с легкой руки комбата, оставил на Аргоне почти четверть личного состава.

– Ну, с богом, ребята, – единственное, что шепнул священник, прощаясь с боевыми товарищами.

Отец Евгений ощущал легкую грусть. Внезапно ему стало не хватать язвительных, но доброжелательных подколок особиста, вечного недовольного ворчания комбата, смешной и немного суетной деловитости начальника штаба… Да и вообще, не хватать всех этих веселых и отважных мужиков, с которыми он так сроднился за последнее время. Так сроднился, что не сдерживал слезы, когда хоронил Яшу Финкельштейна. Эх, Яша, Яша… Как же ты так не уберегся-то? Суровое у мужиков ремесло… С войны да на войну. С одной да на другую. А жить-то когда? Последние солдаты человечества. Как же вам не везет-то?..

Но слезы слезами, а за дело пора браться. Зря, что ли, он тут остался? Работы… ох, сколько впереди работы! Тут не страну нужно восстанавливать, а целый мир, считай! Да и не один – в отличие от Агрона, города и крупные поселки которого не столь уж сильно пострадали от вторжения, поскольку экспериментаторам нужна была их инфраструктура, – оставались другие разбросанные по обитаемому космосу планеты. И везде требовалось как можно скорее наладить нормальную жизнь. Как недавно он сам же и выразился: «без Автарков и экспериментов».

(Отец Евгений, конечно, не проходил гипнообучения, подобно остальным офицерам батальона, но историю знал более чем хорошо. От информации из Сети его тоже никто не отлучал. Вот и проводил он, бывало, некие аналогии с последовавшими за Великой войной годами – теми самыми, до которых не дожили в своем времени бывшие штрафбатовцы.)

Перед самым отлетом Крупенников отдельным приказом произвел рядового Смирнова сразу в старшие лейтенанты. Понятно, что не по правилам, но что было делать-то? Да и кто придерется? Война на дворе… А как иначе? Не может же рядовой встать во главе отряда из бойцов-добровольцев и вчерашних узников? Неправильно это как-то…

Первое, что сделал новоиспеченный лейтенант, – распределил бывших пленников по подразделениям. На трех бойцов – двое освобожденных гражданских из числа тех, что проходили психологическую ломку. Остальные агронцы находились в более-менее адекватном состоянии и могли работать самостоятельно. Зачем распределил? Поскольку община может сделать больше, чем самый мудрый наставник. А вечером, после ужина, собрал своих подчиненных, паству, так сказать.

Для начала отец Евгений просто обрисовал задачу – в кратчайший срок наладить нормальную жизнь в ближайших поселениях. В первую очередь, похоронить погибших, если такие найдутся, затем привести в порядок дома. Инфраструктуру восстановить. Не сразу, конечно, и не всю, но хотя бы начать. Затем пришлось назначить ответственных за питание, санитарию и гигиену, механику, поисковые группы…

Заодно он пояснил, что к освобожденным необходимо относиться как к обычным людям и ни в коем случае не как к больным. Разговаривать с ними должно, как с дееспособными взрослыми людьми, не сюсюкать. Помогать как себе, но и в работе не перенапрягать. В общем, выдерживать золотую средину. Общаться, смеяться – и все. Не жалеть и не унижать. Одним словом – относиться как к равным.

В общем, вечернее молитвенное правило священник начал читать, когда солнце уже вставало. И только веки смежил – вот уже и подъем.

За ночь ничего не изменилось. Узники так и ходили сомнамбулами. Скажи такому – лежать! – он лежит. Скажи – улыбаться! – улыбается. Мертво улыбается, потому как глаза неживые.

Ну, да ничего… Бог в помощь, как говорится. Всему свое время…

А потом пошла рутина. Утром группы вылетали в ближайшее поселение, где разбирали завалы и потихоньку восстанавливали разрушенное, вечером возвращались. На ежевечернем совещании командиры групп сообщали одно и тоже:

– Работают как автоматы. Когда перекур объявили – стоят, где стояли, и не шелохнутся. На контакт не выходят.

– И что? Никак не реагируют на свои дома?

– Никак Глаза такие… Зрачки широкие – широкие. И все время норовят в тени спрятаться.

– А у меня парень более-менее нормальный. Только когда спит – орет невыносимо. Все Дину какую-то зовет.

– Что за парень? – заинтересовался отец Евгений.

– Марком зовут. Марк… э-э… не помню фамилию, – потупился командир одной из сводных групп.

– Приведи его утром ко мне. Сам посмотрю.

Посмотреть на Марка сразу не вышло. Потому

как кое-что случилось…

Еще до завтрака у отца Евгения запиликал коммуникатор. Выслушав доклад, он приказал группе немедленно возвращаться. А сам, поразмыслив несколько минут, отправил комбату экстренное сообщение через захваченный у противника и перенастроенный на корпусную волну орбитальный передатчик g-связи. О таком командованию надобно немедля докладывать. Вдруг еще где подобное произойдет…

А случилось следующее…

Накануне одна из забравшихся излишне далеко поисковых групп решила не добираться вечером до общего лагеря и заночевать на месте работы. Пищевых рационов и воды у добровольцев оставалось еще на несколько рабочих дней, а теплый климат терраформированного Агрона вполне позволял спать просто под открытым небом, на термоизолирующих кориматах, входящих в стандартное снаряжение.

Приняв такое решение, комгруппы, сержант-доброволец Леон Красс, решил до темноты осмотреть окрестности, надеясь найти источник воды.

Вместо воды он обнаружил ЭТО.

ЭТО представляло собой довольно большой провал в земле. Метрового диаметра дыру, проще говоря, образовавшуюся, судя по зализанным стекающей водой краям, после недавних ливней. Поскольку до вступления в Добровольческий корпус Красс был недоучившимся студентом-спелеологом, он решил проверить, что находится внутри, так как рассмотреть что-либо в свете винтовочного тактического фонаря не удавалось, хоть ты тресни. Пока он возвращался в лагерь за товарищами и снаряжением из борткомплекта флаера, любопытство еще боролось в нем с чувством долга и никем не отмененным приказом комбата ни в коем случае не рисковать попусту. Но по приходу на место ночевки любопытство одержало внушительную победу.

Надежно закрепив полисинтетическую веревку за швартовочные проушины флаера, он перекинул через нее тормозной карабин и начал спуск, свободной рукой сжимая единственный нашедшийся в лагере мощный фотонный фонарь. Следом отправился его лучший товарищ, бывший биолог Сапегин, с которым они сдружились еще в тренировочном лагере в Нодессе. Первый же метр спуска принес совершенно удивительное открытие: под слоем глины обнаружился самый обычный бетон, вернее, люк в бетонном перекрытии. Бетон казался совсем свежим, не потемневшим от времени и ничуть не замшелым, несмотря на контакт с водой.

Заинтригованные товарищи ускорили спуск, и вскоре подошвы их ботинок гулко ударились о кафельный пол, покрытый комьями намытой дождем глины. Кафельный?! С трудом сдерживая нетерпение, Леон поднял фонарь, которым перед тем освещал аккуратно подогнанные друг к другу пластокафельные плитки, убеждаясь, что это отнюдь не природная пещера, и осмотрелся. Товарищи находились в довольно большом, размерами двадцать на десять метров, помещении, уставленном рядами стеллажей. На полках в беспорядке лежали какие-то белые и округлые пластиковые предметы, большей частью расколотые, перемежающиеся с обломками неправильной формы. Всмотревшись и осознав, что именно он видит, Красс едва не выронил фонарь, инстинктивно отпрянув назад и натолкнувшись на ничего не понимающего Сапегина.

То, что при первом взгляде показалось ему пластиком, на самом деле оказалось скорлупой. Самой настоящей скорлупой огромных, сантиметров под тридцать высотой, яиц, некогда аккуратно уложенных в вырезы какого-то пористого материала, выстилавшего полки…

Динозавровых яиц. Или «динозаврьих», иди, знай, как оно там правильно…

Рука зашарила в поисках оставленной наверху для снижения веса винтовки, однако на плечо опустилась рука бывшего биолога:

– Тихо, Лев (в шутку товарищ частенько называл Леона именно так, Лев), спокойно! Они ж пустые, сам погляди, – он взял из ослабевшей руки сержанта фонарь и решительно шагнул вперед.

Яркий луч скользил от одного яйца к другому, подтверждая его слова: толстенная растрескавшаяся скорлупа, местами покрытая засохшей слизью и какими-то темными пленками, была пуста.

– Ума не приложу, зачем этим понадобилось устраивать хранилище именно здесь, но факт остается фактом. Ух, ты!

– Что там? – нерешительно спросил Красс, на всякий случай нашаривая клапан гранатного подсумка, поскольку другого оружия у него при себе не было, даже ножа.

– Одно целое, прикинь! – в голосе бывшего биолога явственно ощущались нотки восторга.

Прежде чем товарищ успел что-либо сказать, Сапегин сделал последний шаг и опустился на корточки перед нижним ярусом стеллажа, где среди осколков скорлупы торчало абсолютно целое яйцо. Единственное на все хранилище. Но – целое…

Денис Сапегин все-таки так и не стал настоящим военным. Точнее, он стал неплохим бойцом, но так и не научился размышлять, как настоящий военный. По уму надо было немедленно подняться на поверхность и забросать хранилище гранатами, выжигая здесь все до голого камня. Но умная мысля, как говорится, приходит опосля.

Поэтому Денис и сделал шаг вперед и коснулся одного из яиц. Которое будто только и ждало этого прикосновения. И, дождавшись, немедленно треснуло.

Сапегин осторожно отступил, с интересом наблюдая за происходящим. А происходило вот что: с верхушки яйца слетела скорлупа, и наружу вылез, оскальзываясь и хватаясь крохотными передними лапками за неровно сколотый край, маленький ящер. Вылез и немедленно запищал.

– И не надо так орать, – улыбнувшись, едва слышно, чтобы не спугнуть рептильего младенчика, сказал Сапегин. Но тот услышал человеческую речь. Крошечный ящер немедленно распахнул пасть и зашипел в ответ, безошибочно повернув на звук голову.

– Жрать, небось, хочешь? – сам того не зная, зачем он это делает, биолог вытащил из разгрузки пищевой рацион и, не взглянув на этикетку, распечатал его. Рацион оказался консервированной тушенкой с овощами. Зачерпнув двумя пальцами сытной массы, он протянул ее ящерке. Та сначала зашипела, но вдруг торопливо начала облизывать крохотные ноздри раздвоенным языком.

– Жри, давай, скотинка неразумная! Тебе говорю!

Ящерка сделала один осторожный шажок, потом второй… Вытянула тонкую шейку и принюхалась. Долго выжидала, наконец, лизнула… И вцепилась в еду.

– Ну и что мне с тобой делать-то? Убить жалко, а тут оставить – все одно в этом подвале через день без еды сдохнешь. Вот, если б ты…

Он не успел договорить, как ящерка вдруг вспрыгнула к нему на ладонь. Свернулась в клубок и немигающим взглядом вперилась в лицо биолога. Раззявила пасть и негромко зашипела, видимо, показывая, что сыта.

– Красивая ты какая, ящерица… Или красивый? Ты у нас кто вообще? Мальчик или девочка? И как понять? Вечно у вас, у рептилий, все не как у людей.

Вместо ответа новорожденный ящеренок прикрыл глаза, собираясь спать.

– Ты сдурел? – подал голос молчавший до сих пор Красс. – Это же ящер!

– Так убей, – поднявшись на ноги, товарищ протянул к нему ладонь. – Возьми да сверни головенку-то. Вот только, думается мне, что это не ящер, а ребенок… Ладно, пошли наверх, нет тут больше ничего. Там разберемся.

И Денис спокойно переправил ящерку за пазуху, умостив ее за нагрудным сегментом бронекостюма.

Люди шарахнулись в стороны, когда им показали задремавшее от человеческого тепла существо. На товарища смотрели с откровенным непониманием, а то и злостью.

Сапегин виновато пожал плечами:

– Ну, не смог я иначе, мужики. Оно ж маленькое, как его убьешь? Нас ведь чему учили? Врага уничтожать, остальных – защищать. А разве ж это враг?

Спорить никто не стал, но хранилище все же решили забросать штурмовыми и термитными гранатами, что немедленно и сделали с какой-то даже мстительной решимостью. И, похоже, несколько перестарались: после последнего взрыва земля под ногами вдруг тяжело вздрогнула и, едва люди успели отбежать на безопасное расстояние, опустилась на несколько метров, навсегда похоронив жуткое место.

Утром связались с базовым лагерем, доложив обо всем отцу Евгению. И вылетели «домой», выжимая из флаера все возможное.

Отец Евгений прочитал виновникам ЧП долгую нотацию и попросил показать найденыша. С интересом осмотрев и подержав на руках ящерку, он вздохнул и, перекрестившись, изрек:

– Ну, что ж, хоть змий некогда и потворствовал грехопадению, но сия тварь, похоже, зла не являет. Пусть живет пока, а там поглядим… А вы, рядовой, коль спасли животину, за ней сами и следить теперь станете. Все, работать надобно, братии…

Ящерку поначалу пугались все, особенно бывшие узники. Но постепенно привыкли даже они. А вот она наоборот никого и ничего не боялась. Вечно сновала, где попало, и путалась под ногами. Но никогда почему-то не кусалась. И старалась постоянно находиться неподалеку от биолога. Впрочем, последнее Дениса Сапегина как раз и не удивило, поскольку он прекрасно знал, что такое импринтинг. Тем же, кто этого не знал (то бишь всем, включая многомудрого отца Евгения), он объяснил, что это такое явление, которое случается только у высокоразвитых животных и проявляется в том, что новорожденный начинает считать себя подобием существа, которое его впервые накормило и защитило. И начинает во всем следовать за этим существом. Причем, что интересно, чем более высокоразвито животное, тем дольше период этого самого импринтинга. У людей, например, этот период длится до семи лет. А вот у рептилий, пусть даже генетически модифицированных, оказалось достаточно нескольких минут. Вот ящерка и решила, что рядовой Сапегин ей папа. Ну, или мама.

Денис предложил назвать ящерку Годзилкой – в честь исполинского чудовища из древних фантастических голофильмов. Почему не Годзиллой, как в оригинале? Да потому, что маленькая и беззлобная. Годзилка и есть.

Росла скотинка буквально не по дням, а по часам – сказывался генетически ускоренный прежними хозяевами метаболизм. Через несколько дней она уже сравнялась ростом с взрослым человеком. Правда, и жрала она… о-го-го сколько! Много, в общем, жрала. И вечно попрошайничала у кухни, умильно складывая передние лапы и жалостливо заглядывая в глаза поварам. Насытившись, рептилия сворачивалась в ногах у отдыхающего человека, довольно облизывая нос раздвоенным языком. Что самое интересное, от сырого мяса ящерка отказывалась, предпочитая консервированные продукты, причем любые, без особого разбору.

А вскоре случилось неожиданное. Один из добровольцев, шутки ради, вскарабкался на ящера верхом. Рептилия от неожиданности настолько обалдела, что рванула прочь, что называется, не разбирая дороги. Выскочила за пределы лагеря и начала носиться вокруг него. На втором круге отчаянный доброволец не удержался и свалился, сломав ногу. Животину же едва успокоил «пама-мама» Сапегин. Выждав момент, когда ящер устал паниковать и бегать и свалился, тяжело дыша, на землю, он принес рептилии еды. Пока кормил – думал. Если получилось приручить скотинку, почему бы не научить ее работать?

Только вот человек предполагает, а Бог располагает. На десятый день выяснилось, что Годзилка – девочка.

Взяла и снесла яйцо. Одно.

Денис Сапегин немало подивился, предположив, что это партеногенез. Но все оказалось куда проще: ящеры были гермафродитами. Сами себе мужики, и сами себе бабы.

Отец Евгений поручил биологу наблюдать за яйцом. Первые сутки Годзилка никого к себе не подпускала, а на вторые ушла на весь день к кухне попрошайничать. Когда из яйца вылупился еще один ящеренок, «мать-отец» не обратила на потомство никакого внимания. Как выяснилось, родительский инстинкт у искусственно созданных ящеров отсутствовал напрочь. Кто выживет – тот и выживет. Вот такая суровая жизнь… Однако еще более суровой она оказалась, когда Денис выяснил интересный факт. Ящеры мгновенно росли, мгновенно производили потомство, мгновенно бросали его, а вот затем… А вот затем подстегнутый метаболизм внезапно замедлялся. И жить ящер мог достаточно долго, хоть и куда меньше «естественных» экземпляров, но – бесплодно. Тоже результат работы генетиков, мать их…

И еще выяснилось кое-что весьма интересное: ящеры предпочитали именно ту еду, которую впервые попробовали сразу после рождения. А какой отсюда вывод?

А простой.

И чудовищный одновременно…

Шнырявшие тут и там ящер и ящерка даже не пробовали не то, что кусать людей, но и даже шипеть на них. Рептилии просто НЕ ВИДЕЛИ в людях пишу.

А вот их предков, которые должны были сеять ужас среди невольных участников эксперимента «Вторжение», с самого рождения специально кормили ЧЕЛОВЕЧЕСКИМ мясом, заранее натаскивая на будущие цели….

Научный центр, Земля, 2297 год

Из окна всё так же открывался прекрасный вид на океан и скалы. И несуществующую для всех, кроме крохотной горстки избранных, территорию Центра всё так же укрывала невесомым плащом пахнущая йодом и морской солью тишина. Легкий бриз чуть колебал занавески в раскрытом высоком окне. И все так потрескивали в высоком камине настоящие дубовые дрова. Не ради тепла, конечно, ведь на улице вечное лето – для создания должной атмосферы, понятной только своим. Допущенным. Или избранным, это уж кому как нравится. Ведь все-таки они – элита элит, вершители судеб всей человеческой цивилизации, можно так выразиться. Хотя какое им до нее дело, если вдуматься?..

Вот только чаек над морем сегодня отчего-то не было.

Видимо приближалась одна из нередких для этих широт бурь…

Импозантный седобородый мужчина, обычно отсиживающийся в своем кресле, сегодня стоял возле камина. В руке его тлела неизменная сигара – между прочим, отнюдь не безникотиновая, хоть и лишенная, конечно, канцерогенных смол. Его никогда не интересовало, где их производят, ведь для этого нужны плантации не прошедшего генмодификацию табака, а сегодня вот вдруг задумался. Какая, право, чушь лезет в голову…

– Зиг, – негромко произнес он имя своего первого заместителя. – Ты уверен, что сообщение послано именно Филом?

– Вполне, – названный приподнялся в своем кресле, но председатель Ученого Совета лишь дернул ладонью – мол, сиди.

– Переданное по грависвязи послание невозможно ни перехватить, ни подделать, вы это сами прекрасно знаете, а наши адресные коды знал только магистр Зим. Кроме того, сообщение подписано его личным ключом, который и вовсе знает лишь он и мы с вами. Вас что-то смущает?

– Не знаю… – седобородый стряхнул пепел в камин и подошел к окну. – В том, что Экспериментальный центр действительно уничтожен, у меня сомнений нет. С другой стороны, эксперимент «Вторжение», по большому счету, уже свернут, и если эти выдернутые из прошлого солдафоны помогут утилизировать отработанный материал, нам это только на руку. При их привычке решать все проблемы при помощи горячей агрессии, попутно они наверняка заметут большинство наших следов, что тоже неплохо. Рептилии нам больше в любом случае не нужны. Но вот вторая часть сообщения магистра? О том, что утечка информации о расположении агронской исследовательской базы произошла от кого-то из нас? Предательство среди членов Совета?! Бред, право же, бред… Этого не может быть, потому что не может быть никогда! Наша сила – в единомыслии, в беззаветном служении науке, в поиске и достижении истинного знания! О какой измене может идти речь?!

– Но вы соберете экстренное заседание Совета? – осторожно осведомился первый зам.

– Боюсь, придется, Зиг, боюсь, придется, хотя мне отчего-то очень этого не хочется делать… Но Фил безусловно прав. Совет – не место для подковерных игр. Мы не вправе размениваться на мелкие распри между своими. Между избранными! И если проблема назрела, если впервые в истории среди нас нашелся чужак, мы решим ее вместе, не вынося сора из избы, но и не прячась за спинами друг друга. И все же что-то меня тревожит…

– Если мы хотим успеть к означенному Филом сроку, необходимо уведомить всех членов Совета, – напомнил Зиг. – И чем скорее, тем лучше. Мне связаться с ними?

Седобородый помолчал, затем медленно пересек комнату, остановившись у своего кресла:

– Да, Зиг, сделай это. Будем надеяться, ни магистр, ни мы не ошибаемся…

Планета Агрон, система Веста, 2297 год (продолжение)

Вскоре по лагерю носились уже трое ящеров, двое взрослых и один рептилий ребенок, надо полагать, доводящийся Сапегину и его «крестнице» «внучкой». К этому времени беззлобных крокодилов окончательно перестали бояться как добровольцы, так и бывшие пленники. И более того – по какой-то причине ящерки буквально «липли» к освобождённым из научных центров людям. Может быть, оттого, что эти люди казались им похожими на самих себя? Такие же спокойные, такие же молчаливые, точно так же замирающие, когда нет никакого дела, и способные сидеть без движения, просто наслаждаясь солнечным теплом…

А в начале второй недели произошло чудо. Годзилка подошла к кухне вместе с «дочкой» и «внучкой» (отчего-то, видимо из-за женского рода ее имени, ее так и продолжали считать «девочкой»), привычно дожидаясь, пока не закончится людская очередь. А когда дождалась, подошла к повару, ткнулась мордой ему под мышку и пробурчала:

– Рррыб… Ыхыррр…

Повар сначала ничего не понял, погладив рептилию по радужно отливающей башке:

– Ну, где я тебе рыбу возьму?

– Рррыб… Рррыб… – ящерица жалобно посмотрела на повара.

– Твою мать! Мужики, она говорит! – заорал от удивления человек.

Так случайно и выяснилось, что прирученные ящеры умеют разговаривать. Правда, плохо, с большим трудом. Шипящие и рычащие звуки у них получались, а вот гласные они немилосердно растягивали. С сонорными звуками дело обстояло и вовсе никак. «М», «Н», «Л» – не позволял артикуляционный аппарат. Насчет мышления тоже было не очень понятно. Скорее всего, чуть лучше, чем у обезьян. Можно, например, дать приказ:

– Отнеси туда мешок.

Рептилия и отнесет. А вот вывалить из мешка землю уже не догадается. Приказа не было. Такое, вот сугубо конкретное мышление. Видимо, те, кто их создал, каким-то образом тренировали своих «солдат» перед тем, как выпустить в бой. А возможно, дело было в чем-то ином.

Благодаря ли труду, благодаря ли полюбившимся всем «зверюшкам», но реабилитанты постепенно начали приходить в себя. Они все еще пугались громких звуков и резких движений. Они все еще предпочитали молчать и прятать глаза. Но постепенно и на их лицах начали появляться улыбки. Сначала робкие и настороженные, затем все более смелые и открытые.