На взлет идут штрафные батальоны. Со Второй Мировой – на Первую Галактическую

– Какое может быть сочувствие по отношению к низшим существам? Вы же не сочувствуете свиньям, которых потребляете на завтрак вместе с куриными зародышами? Мы давали им шанс вырасти; шанс перестать ползать как гусеницы и взлететь бабочками.

– Не проще было прекратить вмешательство в геном?

– Проще и сложнее одновременно. Автарк и Сенат были бы однозначно против, это раз. Два – это не так интересно, а жизнь настоящего ученого полна приключений ума! Чем сложнее задача, тем интереснее ее решать. Нас действительно интересовало, что произойдет, если человечество встретится с иной расой. Увы, человечество не оправдало наших ожиданий…

– Все, довольно!

Несколько секунд царила тишина, затем майор продолжил, с трудом продавливая слова сквозь пересохшее горло:

– Что вы там говорили насчет совместного сотрудничества?

– Я говорил, что Ученый Совет предлагает вам принять участие в программе восстановления интеллектуального и энергетического потенциала человечества.

– «Вам» это кому? Мне лично или всему батальону?

– В первую очередь вам, гражданин майор. Судя по всему, вы потенциальный лидер, за которым пойдут другие. Я обладаю экспресс-методикой визуальной психодиагностики и отвечаю за свои слова. Но нас, безусловно, интересует и весь ваш отряд. Кстати, а как вы смотрите на то, чтобы самому стать новым Автарком Эйкумены?

Харченко едва не стошнило от этого предложения, но он снова сдержался. Умение задраить себя намертво, как бы не было тяжело на душе, – основное профессиональное качество следователя особого отдела.

– Хм… Как интересно. И зачем мне это?

– Власть! Власть и еще раз власть! Разве вам не хочется встряхнуть этот мир? Разве вы не хотите поддать под старческий зад идиоту Маурье своим ботинком? Разве вы не хотите вести избранных к светлому будущему? – Фил Зим пристально смотрел в глаза особисту.

– К светлому будущему… – автоматически повторил майор, глядя прямо перед собой чуть прищуренными глазами.

– Вы хотите этого, обратите внимание на вашу правую руку – она подрагивает, выражая бессознательные желания, вы хотите схватить этот мир за горло. Сейчас ваша рука поднимется вверх… – монотонно бубнил Фил.

Харченко, слегка покачиваясь на стуле и все так же глядя перед собой, действительно начал поднимать руку.

– Сейчас мы встанем, и вы убедитесь, что я прав. Вы чувствуете, как встаете, вы слышите мой голос… подойдите к окну – что вы там видите?

– Солдаты убирают трупы со двора, – механическим голосом ответил подошедший к окну особист. На подоконнике лежал оставленный капитаном десантный нож.

– Сейчас вы отдадите приказ об эвакуации всех войск с планеты и возвращении их на Землю. Затем я отправлю сообщение по грависвязи, в котором представлю вас Ученому Совету. Коды у меня есть, ведь я один из них… Один из нас…

– Ученому Совету… один из нас…

– Я ваш внутренний голос. Я всегда даю мудрые и полезные советы. Вы во всем слушаетесь своего внутреннего голоса…

– А если мой внутренний голос говорит о том, что мне очень хочется одному ублюдку прикладом по затылку заехать? – монотонно ответил особист, а затем резко развернулся и отвесил психологу не особенно сильный подзатыльник – Ты меня, падла, только попробуй еще раз гипнозу своему…

Подходящее слово особист так и не подобрал, от раздражения отвесив Зиму еще одного увесистого леща. Тот только охнул в ответ. И тут же восхищенно прошептал:

– Какой же вы все-таки уникальный экземпляр! Как жаль, у меня нет сейчас аппаратуры для воздействия на ваши альфа-ритмы, интересно было бы попробовать…

И тут Харченко похолодел. Гипносон! Все их обучение проходило в гипносне! И эти долбанутые ученые могли сделать с ним… со всеми ними все, что угодно! Внушить любую мысль, заставить сделать любой поступок. Но вроде бы ничего такого сделано не было. Автарк хоть и дурак дураком, но на подлость не пошел. Почему, интересно? Или он не такой уж и дурак, как кажется?

Взглянув на лежащий на подоконнике нож, Сергей неожиданно протянул руку, ощутив, как эргономичная рукоятка словно сама скользнула в ладонь. Несколько секунд глядел на тускло отблескивающее острейшее лезвие, затем резко полоснул себя по ладони свободной руки. Короткая резкая боль окончательно привела в чувство. В голове посветлело, даже ярость неожиданно улеглась. Несколько секунд он тупо смотрел на набухающий кровью порез, затем медленно опустил руку, отерев ладонь о брючину десантного комбеза. Какая все-таки замечательная ткань у потомков, даже крови не видно… Вернее, кровь в нее не впитывается, просто скользит по поверхности…

Медленно повернулся, подошел к пленному:

– Слышь, фокусник недоделанный! Не знаю, как ты, а я всё понял. И потому у тебя всего два варианта. Либо мы сейчас вместе пишем и отправляем по грависвязи сообщение этому твоему Ученому Совету, причем безо всяких там кодовых словечек и фразочек, которые дадут им понять, что с тобой что-то случилось или ты в опасности, либо идешь на корм своим рептилиям.

Дверь открылась. Заглянул Васильев:

– Принес, тащ майор!

– Обожди в коридоре, – буркнул майор, не поворачиваясь к подчиненному. – Потерпит наш мученик науки. До правильного ответа потерпит, правда? – ласково шепнул, наклонившись к магистру, Сергей.

– А каковы гарантии, что меня оставят в живых? – поколебавшись секунду, поинтересовался Зим.

– Никаких, – отрезал особист. – Мое слово. И все.

– Мне нужны гарантии…

– Плесень ты ходячая! Торговаться со мной бесполезно, если еще не понял. У тебя минута. И она уже пошла, – Харченко честно взглянул на часы, заодно убедившись, что кровь уже почти остановилась.

Ровно через минуту Зим, не дожидаясь напоминания майора, выдавил:

– Я согласен. Нужен терминал с выходом на орбитальный передатчик g-связи – если он, конечно, уцелел после этого вашего фейерверка. Но знайте, если вы планируете применить насилие против членов Совета, вы совершаете огромную ошибку. Эти люди – будущее человечества, а возможно и вовсе его единственный шанс. Истинная служба науке – это, понимаете ли…

– Понимаю. А теперь заткнись.

Харченко переключил комм из режима записи в режим связи, отдавая распоряжения компьютерщикам и связистам.

– Терминал сейчас доставят, а передатчик у нас свой, сигнал пойдет через корабельный ретранслятор.

– Хорошо. А что я должен передать?

– Всего лишь попросить Ученый Совет собраться на этом вашем острове в указанный мной срок. Но попросить так, чтобы они поверили и выполнили просьбу. Ведь у тебя там немалый вес, не так ли?

– Да, конечно! – подбоченился, было, Фил, но, наткнувшись на язвительный взгляд особиста, осекся и пробормотал. – Но нужна веская причина…

– Вон там, за окном, имеется очень даже веская причина. Варвары вычислили ваш экспериментальный центр на Агроне и разгромили его. Тебе чудом удалось спастись, предварительно уничтожив базы данных. И у тебя есть важнейшие сведения, как о наших дальнейших планах, так и о том, откуда произошла утечка информации. Сведения настолько важны, что доставить их в Совет должен только ты лично. Можешь еще намекнуть, что в утечке информации виновен один из членов. Примерно так. Этому поверят?

– Боюсь, да. Я до сих пор шокирован тем, откуда вы узнали об этом месте.

– Сейчас принесут терминал, и начнем. Васильевых, где ты там? Зайди. Чай принес? Дай ему, пусть пьет, а сам пока одежду принеси, вон в соседней комнате какие-то комбинезоны валяются.

* * *

Покончив с передачей сообщения и получив с борта «Мечты» подтверждение того, что оно благополучно отправлено по указанным Зимом координатам, Харченко вышел в коридор, оставив магистра под присмотром капитана.

Что ж, его план, созревший в голове буквально за несколько часов до начала допроса, похоже, удался. План этот, в который он пока не стал посвящать ни комбата, ни Лаптева, зародился, едва он понял, кто попал в плен. Упускать такую удачу было бы даже не глупо, а преступно. Вот он и не упустил, хотелось бы надеяться…

Как он и предполагал, магистр Зим без особых колебаний предал своих коллег, выкупая свою жизнь. Да, наверняка так поступил бы и любой другой из ЭТИХ. Это чужими жизнями они готовы расшвыриваться многими тысячами, а своя-то – она одна, она единственная! В бога-то они и им подобные наверняка не верят, разве что в свою науку и то самое абстрактное «чистое знание», а значит, просто обязаны дорожить своими никчемными жизнишками до последнего! Эх, жаль, не спросил этого, на что лично он готов пойти ради того самого знания… Впрочем, какая разница…

Прислонившись к стене, майор, совершенно не ощущая вкуса, закурил энную по счету сигарету. Вымотал его этот допрос, как никогда в жизни, вымотал. Ну и что ему теперь с ним делать? Забирать с собой на корабль, на Землю? А смысл?

«Действуй, как совесть велит» – отозвалось второе я.

Совесть велит… А совесть-то велит убить гниду принародно. А еще велит обещание, ему данное, выполнить. Вот такая странная это штука, его офицерская совесть.

«Старею. Или сломался… – вдруг подумал особист. – Раньше бы и не стал думать, шлепнул – и все дела. Нельзя эту нелюдь живой оставлять, никак же нельзя! Она еще много дерьма наделает. Но и убивать тоже нельзя. Стыдно будет, если оскотинишься. Чем тогда от него отличаться будешь, а, майор? Самое смешное, что никто и не узнает о данном ублюдку обещании. А подкорректировать сделанную наручным коммом запись – дело пары минут. А память? А совесть? Вон он, корректор совести и памяти твоей, в кабинете сидит. Сидит и ждет, когда его…».

– Васильевых! – зайдя в кабинет, обратился он к капитану. – Отведи этого в подвал и проследи, чтобы молчал. Как только начнет говорить, можешь зубы выбить. Все. Без наркоза.

– Подождите, я же… вы же мне…

– Молчать, – буркнул капитан, пихая ученого в спину. – Пошел вперед. Вякнешь – зубы высажу, как тащ майор велел.

Харченко подошел к окну, постоял пару минут, покачиваясь с пятки на носок и бесцельно глядя наружу, затем неторопливо спустился во двор. Молчаливо походил среди редких воронок и оставленных плазмой проплешин, хрустящих под подошвами корочкой остекленевшей почвы. Перебросился парой фраз с одним из офицеров, стерегущим работающих в руинах пленных. Зашел к освобожденным пленникам, посмотрел на их лица – бесчувственные, отупелые, равнодушные ко всему. Прав батюшка, не люди, а чистые зомби…

В голове билось:

«Действуй, как совесть велит».

И еще кое-что, из недавно услышанного:

«Какое может быть сочувствие по отношению к низшим существам?»

«Увы, человечество не оправдало наших ожиданий…».

«Разве вы не хотите вести избранных к светлому будущему?»

«Вы – прекрасный экземпляр… прирожденный лидер…».

«…к низшим существам…».

«…прекрасный экземпляр…».

Плюнув, Харченко круто развернулся и почти бегом двинулся в подвал.

Отправив караулящего пленного капитана наверх, майор дождался, пока стихнут шаги на лестнице и лишь затем отомкнул дверь и вошел.

Зим, облаченный в мешковатый рабочий комбинезон, сидел, скрючившись, в углу.

– Фил Зим! Встаньте!

Тот немедленно встал, заискивающе улыбаясь.

– Лицом к стене!

Фил послушно повернулся к серой стене комнаты.

Кобура была расстегнута еще в коридоре, и для того, чтобы достать пистолет, понадобилось пару секунд.

– Именем Союза Советских Социалистических Республик… – зазвучала чеканная формула.

В последний момент Фил Зим все понял, попытался обернуться, но не успел.

Гулкий хлопок выстрела не услышал никто.

Харченко прислонился спиной к стене и медленно сполз на бетонный пол. Зачем-то заглянул в дуло пистолета. Бездонный черный зрачок пах порохом и смертью. На лбу выступили крупные капли пота.

А Сергей сидел и нюхал ствол пистолета. Просто сидел и нюхал…

Затем он встал, убрал оружие в кобуру и быстрыми шагами вышел во двор, напевая про себя:

Снова травы с утраКлонит ветер-негодник.В предрассветной степи ни огня.Не убили вчера,Не убьют и сегодня,Только завтра застрелят меня…[3]

На странное выражение его лица никто не обращал внимания. Не до него сегодня было бойцам корпуса и офицерам батальона. У каждого на войне – своя работа. И лишь Крупенников, когда они случайно столкнулись, спросил тихонечко:

– Серег, все нормально?

Харченко только отмахнулся, на ходу сообщив, что скоро к нему зайдет. И пошел дальше. Улыбаясь. Подшучивая. Ругаясь.

Наконец остановился, найдя того, кого искал.

– Батюшка!

– Ась? – обернулся на ходу священник, притормаживая.

– Минутка есть? – сглотнул тяжелый ком особист.

– А срочно? У меня ж то раненые, то вон освобожденные наши… Возни с ними, с бедолагами, о-го-го…

– Ну, возись, возись… – Харченко тяжело вздохнул и направился в обратную сторону. Солнце светило ему в глаза, заставляя их слезиться, и отчего-то было трудно дышать.

Отец Евгений, прищурившись, озабоченно посмотрел вслед майору. Отдал пару коротких указаний санитарам и добровольцам-помощникам и быстрым шагом двинулся вслед за особистом.

– Вы что-то хотели мне сказать, товарищ майор?

– Скажи мне, батюшка… Ваш Бог прощает убийство?

– Смотря кому, – внезапно посерьезнел священник

– Я только что человека убил, батюшка. Просто так. Не в бою, а потому что ненавидел. От ненависти и убил. Безоружного убил. И оправдать себя пытался, мол, опасный он. Для всех опасный. И, мол, я таким образом других спасу. А ведь, если по совести говорить, я его… Эх, да ладно, простите…

Харченко махнул рукой и зашагал.

– А ну, стой! – неожиданно рявкнул священник

Харченко остановился как вкопанный.

Отец Евгений подошел к нему:

– Устал ты, Сережа. От войны устал. Вот войну свою закончишь – отдохнешь. А Господь… Простит тебя Господь. Он всех прощает…