На взлет идут штрафные батальоны. Со Второй Мировой – на Первую Галактическую

– Вот и хорошо, что понял. Я-то уж давно так считаю. Главное только мир этот от гнили да дерьма всякого почистить – и нормально будет. И никто, кроме нас, этого не сделает…

На небольшом лабораторном столике дымились чашки с обещанным кофе, лежал вскрытый десантный пищевой рацион и два пустых пластиковых стаканчика. На самом краю лежала фляжка, обычная алюминиевая солдатская фляжка, обшарпанная и чуть помятая с одного боку. И откуда она у Харченко, неужели с самой Земли тащил?!

– Яшу и других ребят наших помянуть нужно, майор.

– Может, потом, на борту? – неуверенно спросил Виталий, показав взглядом вверх.

– Нет, комбат, здесь и сейчас. А уж там – само собой, – особист разлил по стаканам прозрачную жидкость, пояснив: – Водка это, не боись, не спирт. Нам ведь еще работать. Ну, давай, Виталь, за героев наших павших давай…

Глава 8

Планета Агрон, система Веста, 2297 год

Два человека сидели друг напротив друга.

Один – голый и мокрый. Второй – в десантном камуфляже и ботинках.

Первый дрожал от холода. Второй даже вспотел.

Первый непроизвольно прятал взгляд, второй, наоборот, с недобрым интересом рассматривал голого, как некое насекомое – редкое и гадкое.

– Ну, и?

– Ч-ч-ч-то н-н-ну? – заикаясь от холода, выдавил голый. За выбитым взрывами окном стояло теплое агронское лето, но продувавший комнату легкий ветерок холодил кожу, будто снаружи уже наступила зима.

– Имя, фамилия, зван… Тьфу! Место работы и научное звание?

– Э-э… Не могли бы мне дать одежду? Потом я буду готов ответить на все вопросы.

Никак не отреагировав на просьбу, майор Харченко встал и медленно обошел пленного. По кругу обошел, продолжая разглядывать его так, словно увидел впервые.

Все было сделано правильно. Как учили когда-то.

Стул для допрашиваемого ставится обязательно посередине комнаты. Желательно жесткий и не слишком удобный. За спиной – окно, на подоконнике сидит один из бойцов батальона. Бывший «переменник», а ныне – просто капитан штурмбата по фамилии Васильевых. Бог наградил его совершенно гориллообразной внешностью, чудовищной силой и жестким мужским характером. Все это в совокупности и привело капитана сначала в штрафной батальон, а теперь вот – в импровизированную комнату для допросов. Всего и делов ему – сидеть да мрачно смотреть в спину пленному. Если есть желание, можно рожи корчить и шумно вздыхать, но главное – просто сидеть на подоконнике. И пальцем никого не трогать! Ну, можно еще ножичком поигрывать, но не более. Вот Васильевых и сидел, и вздыхал. И ножичком, чтобы скучно не было, поигрывал. Десантным. Весьма устрашающего вида.

Харченко не без основания подозревал, что придется применять специальные методы допроса. Не потому что очень надо – он что, этого лощеного психолога с розовыми, аккуратно подстриженными и наманикюренными ноготками и без того не расколет? – а потому, что поджимало время. «Экстренное потрошение» одного из руководителей жестокого до дрожи эксперимента было необходимо завершить, как говорится, «еще вчера». Но, честно говоря, был и ещё один повод превратить дрожащего от холода пленного в воющий от ужаса кусок окровавленного мяса. Желание самого особиста. Ужасные, без преувеличения, картины, открывшиеся Харченко при осмотре мест преступлений, а иначе ЭТО назвать никак не получалось – не тянули холодильники и пыточные залы на научные центры, – требовали от человеческого, что всё ещё занимало значительную часть души Сергея, немедленного воздаяния мерзавцам по старому принципу «око за око».

«Закон Талиона», так кажется, называли его предки, не отягощенные инструкциями по ведению дознания и действовавшие исключительно по велению совести. А она истошно вопила: «Убей!» Но особист не был бы самим собой, если бы после стольких лет войны не научился держать свои чувства, как, впрочем, и совесть, не предусмотренные никакими Уставами и регламентом, на привязи. И спускать с поводка при насущной необходимости. Такой как сейчас.

После того как Зим пришел в сознание после контузии ушей и глаз, его помыли под ледяным душем и обработали порядком исцарапанную осколками стекла спину. Глазами тоже пришлось заняться медикам – Харченко категорически настаивал, чтобы пленный мог видеть самостоятельно. Это отложило начало допроса на несколько часов, но, несмотря на жесточайший цейтнот, Сергей был готов ждать и куда дольше.

Уж больно хотелось взглянуть глаза в глаза этому чудовищу…

А вот одежду Филу так и не вернули.

Старая, между прочим, методика – «если хочешь взять на испуг – сначала подморозь клиента. Его начнет бить дрожь. От холода. Но ведь и от страха точно так же трясет. Вот потому твоя задача – добиться, чтобы он и сам не понимал, от чего зубы стучат? А не перепутает, поймет – в тепле размякнет, особенно, если ему еще и сто грамм налить. И запомни – голый человек всегда ощущает ущербность перед человеком одетым. И не просто одетым, а одетым хорошо. Поэтому сам ты всегда должен быть на допросе холеным, чисто выбритым и в блестящих, как это самое у кота, сапогах».

Так учили майора Харченко на курсах повышения квалификации.

Хорошие были учителя. Опытные. Правильные. Выпускной экзамен сдавали на немцах. Со всего фронта негодных языков стащили на потеху молодым особистам. Негодных, потому как уже выпотрошенных. В моральном смысле этого слова, естественно.

Увы. Сапоги почистить не получилось – за неимением оных. Пришлось довольствоваться тяжелыми штурмовыми ботинками с динамической подошвой, выдерживающей подрыв под ногой ста граммов тротила. Да и умыться после боя толком не получилось – система терморегуляции скафандра хороша, спору нет, да вот только все равно в бою от волнения потеешь, словно в родной гимнастерочке. Ну, да и хрен с ним. Играем, как умеем! Зато камуфляж (скафандр майор предварительно снял) не подвел: немнущаяся металлизированная ткань выглядела, будто ее только что выстирали и отутюжили. Жаль, наград не прицепишь. Впрочем, и так сойдет.

– Ну что, гражданин магистр Фил Зим? Ведь это ваши имя и должность? Будем и дальше в молчанку играть?

Фразу это Харченко, если честно, терпеть не мог. И еще в бытность свою рядовым следователем особого отдела фронта старался в беседе с подследственными не использовать. Уж больно она ему какой-то примитивно-казенной казалась. Тем более что кроме вопроса о месте работе и ранге, он еще ни о чем и не спросил. Но сейчас вот – как-то само вырвалось…

– А… а как вы узнали?

– Вам знакомо такая аббревиатура – НКВД?

Пленный задумался. Морщил лоб с минуту, потом неуверенно выдал:

– Научная Комиссия Всепланетного Департамента?

Васильевых аж фыркнул у него за спиной, едва не грохнувшись с подоконника.

– Фееричное предположение, – поднял брови Харченко, усаживаясь на свое место. Повертел в пальцах электронный карандаш, зачем-то коснулся сенсора отключенного планшета, стоявшего на столе перед ним. И повторил: – Поистине фееричное предположение. Но в корне неверное. Не «научная», а «народный». И не «комиссия», а «комиссариат». Остальное – не важно. Нас еще во время оно «кровавой гэбней» называли. Вспомните, если историю не прогуливали.

– Н-не понимаю, о чем вы говорите?

– И это тоже не важно. Главное, чтобы я понимал, о чем идет речь. Итак, Фил Зим. Настоящее имя – Кейн Мисимото, родились вы двенадцатого августа две тысячи двести тридцать девятого года. С отличием окончили Венскую гуманитарную гимназию. Собирались учиться на художника и поступать в Парижскую академию искусств, но внезапно поступили в Стэнфордский университет на факультет психологии, который и закончили с отличием. Остались работать на кафедре. Постепенно росли в должностях, от лаборанта до декана, и в званиях – от кандидата наук до магистра. Какая скучная биография, не находите?

– Ученому не бывает скучно, – Фил пожал плечами как можно естественнее. Не стоит нервировать буйного маньяка, имеющего в данный момент власть над тобой. Мягко, одним тягучим, несмотря на бьющую его нешуточную дрожь, движением он выпрямился на впивавшемся в блёклую кожу дряблых ягодиц невесть откуда взявшимися острыми гранями стуле. Откуда ему знать, что перед началом допроса особист, вполголоса матерясь, лично отодрал от этого произведения эргономики мягкое сиденье. Но собранности Зима хватило ненадолго. Уже через мгновение он передернул покрытыми гусиной кожей плечами и снова задрожал.

– А то как же! Господин бакадавр? Тьфу, то есть мугистр, – Харченко делано запнулся, нарочито неверно произнося ученую степень этого жалкого, обнаженного перед ним до самых потаенных глубин души существа. Желая своей оговоркой запустить механизм разрушительных ассоциаций в сознании допрашиваемого, мечущемся сейчас под воздействием внешних факторов, «заботливо» создаваемых майором, от робкой надежды до самого черного уныния.

Ещё до начала допроса даже в мыслях Сергей исключил для себя Мисимото из списков «разумно разумных». Перед ним сейчас сидел не человек, а «объект». Набор стандартных реакций и просчитанных эмоций. Харченко никогда не играл на музыкальных инструментах. Так часто бывает с людьми, у которых развито чувство ритма. Но именно сейчас особист намеревался сыграть на этом ублюдке свою лучшую музыкальную пьесу. И не беда, если по примеру музыкантов XX века он разобьет свой инструмент по окончании выступления о сцену. Концерт того стоил. Мерзкий, надо признаться, но очень нужный концерт…

– Действительно, ну как может заскучать ученый, решивший развлечь себя изучением человеческой природы?! Который берет приглянувшуюся планету и превращает ее в маленький концлагерь?! Почти игрушечный. Где пытает и унижает других людей только потому, что они не такие, как он и его уважаемые коллеги?!

Майор вновь встал из-за стола и, склонив голову набок, стал медленно обходить сидящего магистра. Взгляд слегка прищуренных глаз был наполнен легко читаемым посылом: «С чего начать? Мочки ушей? Или все-таки нос? Отсутствие какой детали экстерьера не помешает подследственному говорить, но легко развяжет ему язык.»

– Вы ничего не понимаете, – не догадывающийся, что все происходящее заранее продумано и просчитано, Зим с вызовом взглянул особисту в глаза. Но речь его, подталкиваемая страхом, непроизвольно ускорилась:

– Кажется, еще в ваши времена было сказано, что наука требует жертв. А сейчас, в моем… в нашем случае, речь идет о дальнейшей судьбе всего человечества! Результаты уникальнейшего, многолетнего эксперимента… – он тщетно пытался донести до этого опасного, неуправляемого человека хотя бы одну мысль, могущую предотвратить назревшую и почти физически ощущаемую угрозу насилия.

Неожиданно Харченко схватил Зима за уши и вплотную притянул его лицо к своему, тяжело дыша табачным перегаром. Лицо майора побагровело. Робкая попытка ученого освободиться была пресечена коротким ударом ботинка в голень:

– Так говорили те, кто ставил опыты над самими собой, ты, погань! Люди, которые жертвовали СВОЕЙ жизнью ради науки! Кто сначала заражал СЕБЯ неизлечимыми болезнями, а затем вводил неиспытанные вакцины! А не такие твари, как ты! Таких как ты я собственными руками убивал с первого дня войны! – Харченко резко отбросил Зима от себя, так, чтобы тот удержался от падения со стула лишь в самый последний момент.

– Капитан! Сюда!

Васильевых, до того угрюмо качавший головой, послушно соскочил с подоконника, поудобнее перехватив нож.

– В общем, так, капитан. Этот слизняк, похоже, так ничего и не понял. Объясни ему, что именно я хочу от него услышать. Даю двадцать минут, – Харченко несколько раз глубоко вдохнул-выдохнул, демонстрируя допрашиваемому всю тщетность своих попыток успокоиться, и махнул рукой. – Да, поскольку времени мало, капитан, поясняю: меня не интересует целостность конечностей и половых органов этой мрази. Должны работать только голосовые связки. Пристегни его к стулу, чтоб не свалился, и поройся в аптечке, там должно быть противошоковое. Похоже, оно ему потребуется.

Все еще не верящий, что все это по-настоящему, Зим завизжал:

– Вы… Вы не имеете права! Так нельзя! Я же человек!

– Человек?! Это ты-то человек?! – В голосе Харченко нескрываемая ненависть уступила место ядовитейшему сарказму. – Да ты во сто крат хуже любого из этих крокодилов. Те хоть без мозгов. Пожрать – поспать – спариться. Да мне их куда больше жалко, чем тебя! Я даже приказал оставить жизнь некоторым из них. – Майор криво усмехнулся. – Вот только с кормом незадача вышла. Все, что найдено в холодильниках, уже похоронили. Так что если ты, ублюдок, не заговоришь на интересующие меня темы – то, что останется после работы капитана, обколем обезболивающим и противошоковым и отдадим зверушкам…

– Не надо!!! Не надо так!!! Я буду говорить, я хочу говорить!!! Уберите его!!!

– Хорошо.

Теперь майор говорил тускло-официальным голосом, напрочь лишенным всяких эмоций. Голосом жутко уставшего человека, тем не менее, обязанного выполнить в срок некую совершенно неважную, рутинную работу:

– Тогда сначала давайте поговорим об этом вашем Ученом Совете. Предупреждаю сразу, у меня уже имеются сведения, полученные от других задержанных, и проверить то, что я сейчас услышу, труда не составит. Вы это хорошо понимаете… подследственный?

Зим не заметил крохотной паузы, намеренно сделанной майором, никак не прореагировав на обозначение своего нового статуса, и Харченко сделал для себя определенный вывод. Даже сломавшись, он так и не смог представить себя в качестве обвиняемого, даже на уровне подсознания не смог. Что ж, все впереди…

– Д-да… – выдавил тот, не в силах отвести взгляда от нависшего над ним капитана.

Особист махнул рукой:

– Ладно, капитан, иди, посиди пока. И вот еще что, гражданин Зим. Если я увижу, что вы даете правдивые и чистосердечные ответы, получите одежду, горячий чай и небольшой отдых. Это тоже понятно?

– Да, – с облегчением выдохнул тот, убедившись, что Васильевых, разочарованно хмыкнув и смерив его не обещавшим ничего хорошего взглядом, и на самом деле отошел к подоконнику.

– Тогда рассказывайте. Что собой представляет Ученый Совет, где расположен, кто в него входит, какие цели преследует. Если будет нужно, я вас остановлю и задам уточняющий вопрос, если соврете… – Харченко неожиданно перегнулся через стол – вздрогнув, Фил интуитивно отпрянул, едва не свалившись на пол, – и с нехорошей улыбкой негромко добавил: – А вот если соврешь, будешь наказан. Быстро и эффективно. Итак, я слушаю…

* * *

– Хорошо, допустим, относительно Совета вы не соврали. Теперь расскажите несколько подробнее, чего вы конкретно добивались своими… экспериментами?

– Вы об-бещали одежду и отд-дых… – заискивающе глядя в глаза майору, пробормотал, заикаясь, Зим.

Фил окончательно замерз и последние минут десять сидел на стуле скрючившись, скрестив ноги и обхватив тело руками.

– Одежду я обещал в том случае, если буду убежден в правдивости ответов, а для этого мне необходимо сравнить ваши показания с показаниями остальных, – выдержав достаточную по его мнению паузу, Харченко брезгливо поморщился и кивнул капитану: – Ладно, Васильевых, накинь на него что-нибудь, а то еще окочурится раньше времени. А вот с отдыхом пока погодим. Впрочем, могу предложить горячего чая, – пора было переходить ко второй части – «размягчению» объекта.

Скрипнув половицами, капитан подошел и набросил на плечи Зима загодя приготовленный плед, найденный в одной из комнат отдыха. Магистр с удивительным проворством закутался в него, став похожим на кокон здоровенной жирной гусеницы, и особист неожиданно подумал, что его недавнее сравнение с насекомым оказалось верным.

– Если м-можно, чаю…

– Капитан, сообрази там насчет чая подследственному. Видишь, колотит бедолагу.

Громила Васильевых коротко кивнул и, тяжело топая, пошел к выходу. В дверях он обернулся и окинул пленного угрюмым взглядом, от которого тот немедленно поежился.

– Ну а пока несут чай, поехали дальше. Итак, чего вы добивались?

Фил неожиданно улыбнулся:

– Да все просто. Мы хотели получить чистую, незамутненную, горячую агрессию. Именно то, что увидели в вас.

– Во мне?

– Не только в вас лично, а во всех ваших солдатах. Честное слово, вы поистине прекрасные экземпляры! Но – увы…

– Почему «увы»? – сухо спросил особист.

– Поведенческие реакции испытуемых оказались очень неустойчивы. В пространстве эксперимента люди были готовы убивать ради базальных инстинктов.

– Поясните!

– Базальный инстинкт – это выживание. Выживание – это борьба за ресурсы. Чем более ограничены ресурсы, тем быстрее просыпается архитектоника головного мозга. Человек превращается в животное, ради того, чтобы выжить. Увы, но помещенное из угрожающей среды в обычный мир животное снова превращается в человека. Но уже не в удовлетворенного человека, а в депрессирующего. Шестьдесят процентов выживших и показавших агрессию покончили жизнь самоубийством. Тридцать пять ушли в аутичную капсулу, попросту говоря, сошли с ума.

– Остальные пять?

– Остальные пять… Остались в состоянии неуправляемой дикой агрессии. Нам пока не удалось добиться стабильного результата. Вот потому я и сказал, что вы – прекраснейшие экземпляры. Почему ваши люди атаковали меня там, в кабинете? Ведь я не нес для них ни малейшей опасности? И почему тогда меня не убили? Ведь я не мог сопротивляться?

Харченко на миг растерялся, что с ним бывало крайне редко. Но мгновенно справился с собой и оборвал Зима второй из фраз, которые терпеть не МОГ:

– А вот вопросы здесь задаю я, и только я, что и советую запомнить! – что-то «объект» разговорился, неужто «поплыл» раньше времени? Но контроль терять нельзя, иначе… иначе придется таки по-другому…

– Простите.

– То есть вы научились вызывать агрессию, но не научились ее контролировать?

– Так, да. Мы еще многого не понимаем, согражданин…

– Гражданин майор. Просто гражданин майор.

– Гражданин? Очень интересно. Мне бы хотелось поговорить с вашим штатным воспитателем Фин… Финкельштейном. – Зим с трудом выговорил длинную фамилию погибшего замполита. – Мне бы хотелось узнать, какие методы он применял для…

– Старший лейтенант Яков Финкельштейн погиб смертью храбрых при освобождении людей из ваших пыточных камер, – рявкнул, приподнимаясь, особист.

– Жаль, очень жаль… Это большая потеря для науки. Впрочем, и все вы представляете не меньший интерес!

Однако…

– А вот тут ошибочка. Это как раз МЫ с удовольствием побеседуем со всей вашей ученой шоблой, гражданин Зим. Причем со всем нашим удовольствием! – Харченко почувствовал, что его снова начинает захлестывать ярость, и постарался успокоиться. Откинулся в кресле, неторопливо закурил, выпустил дым. Похоже, как только речь зашла о научных вопросах, «объект» почувствовал себя настолько в своей тарелке, что даже бояться почти перестал. А это не есть хорошо…

– С Ученым Советом, согр… гражданин майор. Кстати, а разве Автарк не уравнял вас в правах? Почему вы просто граждане, а не сограждане?

Харченко устало покачал головой:

– Значит, вы хотели спасти человечество и направить его на путь истинный? Против воли этого самого человечества?

– А… – пренебрежительно махнул рукой Зим, едва не сбросив на пол плед. – Какая у него может быть воля? Так, одно название… Нет, мы хотели не спасти человечество, а вырастить новое – сильное, могучее, яростное. Земное болото – это так, культур;) бактерий для выращивания новой жизни. А что?

Сергею все сложнее было сдерживаться. Отрепетированный сценарий допроса, до сего момента разыгранный как по нотам, сейчас грозил пойти вразнос. Но ведь он тоже человек, а не машина! Не машина он, а живой человек!..

И все же он, сжав зубы, заставил себя ровным голосом задать очередной вопрос:

– И вы никогда не испытывали никакого сочувствия по отношению к этим… бактериям?