На взлет идут штрафные батальоны. Со Второй Мировой – на Первую Галактическую

– Выполняйте приказ! – взгляд замполита за отблескивающими стеклами очков был суров, что весьма забавно смотрелось на его почти мальчишеском лице.

Священник вздохнул и ответил:

– На все воля Божия! Но вы уж там поосторожней… Не шучу я, Яков, давит что-то на сердце-то…

– Глупости это! Занимайтесь делом, товарищ священник!

Первым в курящийся дымом дверной проем заскочил, отпихнув наплечником скафандра сорванную с направляющих дверь, Марат Шарафутдинов. Затем в здании скрылись прикрывающие друг друга лейтенанты Дзахоев и Микрюков. Замыкал четверку Яша Финкельштейн.

Отец Евгений долго смотрел им в спину. Глядя, как скрываются в дыму чеченец, татарин, еврей и русский, он благословил их на подвиг во славу Божию. Потом вздохнул и проверил зарядку переносного кибердока. Шестьдесят процентов, плюс запасные батареи. Нормально. И побежал, пригнувшись, за офицерами.

Здание как здание. Трехэтажное. Впрочем, третий этаж можно не обыскивать – крыша обвалилась, из окон сломанными ребрами торчат балки, лестничные пролеты засыпаны рухнувшими сверху обломками. Окись этилена, ага. Жуткая штука, а БЧ одной из ракет рванула в аккурат на уровне чердака.

Но пока они идут по первому.

Марат осторожно перешагнул через чье-то тело, на миг наклонившись и констатируя смерть. Этот готов, и вон те двое – наверняка, тоже. Под подошвами десантных ботинок похрустывали куски пластика и битое стекло. Перед забралом шлема висел мутный туман из пыли, штукатурки и пробивавшегося сверху дыма. Но сканер показывал, что биологических форм впереди нет. Пока нет. Поворот, граната. Короткая вспышка и акустический удар. О! А вот этот, похоже, живой. Незнакомая форма, отброшенная под самую стену штурмовая винтовка, на груди – заляпанная кровью разгрузка с запасными магазинами и гранатами. Глухой звук выстрела… уже не живой. Вперед…

– Нияз, что ты там бормочешь? – раздается в шлеме голос замполита.

– Я на своем говорю, товарищ старший лейтенант. Я ругаюсь. Это нельзя перевести.

– Лучше за флангом следи, а не ругайся.

– Так я слежу и ругаюсь! Я умею, честно…

– Товарищ старший лейтенант, – слышен смеющийся голос Юры Микрюкова. – Он часто по-своему ругается, когда работает.

– Ай, зачем так сказал?! Я не все время ругаюсь, Юра. Я молюсь. Я – шахид, а шахид должен молиться!

– Шахид? – не понял Финкельштейн, внимательно следивший за уходящим вдаль задымленным коридором. – Это еще что?

– Не что, а кто! Это тот, кто идет на смерть за Аллаха и свой тейп! А мой тейп – весь Советский Союз. Он меня учил и за меня кровь проливал, пока я учился и не был воином. И Юра – тоже из моего тейпа. Он меня много раз прикрывал и погибнуть за меня готов был. Аллах велит не обижать тех, кто тебя учит и прикрывает.

– Нияз, а как же…

– Движение на двенадцать часов! – рявкнул Микрюков, отталкивая к стене Дзахоева. Группа рассредоточилась, падая на замусоренный пол, и слаженно ощетинилась стволами в сторону опасности. К этому времени бойцы уже почти дошли до ведущей на второй этаж лестницы, один из пролетов которой обрушился вниз и перегородил коридор. И где-то в этом хаосе из бетона, пластика, покореженных балок и перекрученных лестничных перил таился противник.

Финкельштейн включил встроенный в шлем тепловизор. Вообще-то довольно бесполезная штука, когда враги – пресмыкающиеся. Сливаются с температурой окружающей среды, твари! Но вот если нужно отличить ящера от человека, тогда да. Биосканер в этом смысле плохой помощник, он-то реагирует на любую живую органику. Так, что там у нас? Ага, теплокровный, в самом центре завала. Прячется, гад. Человек? Если человек, то явно чужой, никаких отметок на забрале шлема нет, система опознавания, как им объясняли инструкторы, ошибиться не может. По крайней мере, пока жив обладатель боевого скафандра.

Замполит немного приподнялся, в нарушение инструкции комбата разгерметизировал шлем и крикнул на всеобщем:

– Эй, выходи! Стрелять не будем!

Молчание в ответ.

– Не дури, говорю, покажись! Сейчас ведь гранату кину! – хотя какая уж тут граната, если честно? Куда ее, собственно, кидать? Просто в основание этого завала? Так толку будет ноль. Еще и назад отскочит, ударится обо что-то – и отскочит. А до залегших десантников от силы метров десять, даже меньше. И позади длиннющий, полностью простреливаемый коридор. Значит, им теперь ни вперед, ни назад. Или все-таки попробовать гранатами? В равной мере опасно и для прячущегося врага, и для них самих, слишком близко. Для них, пожалуй, даже опаснее. Во, попали, называется… совершенно идиотская ситуация!

Яша коснулся сенсорного клапана подсумка, выщелкивая в ладонь осколочную гранату. Придется рискнуть. Главное, кидать поприцельнее, чтобы ни в какую железяку не попасть. Приподнялся еще совсем чуть-чуть, пытаясь разглядеть….

В ответ завал вдруг разразился длинной очередью из электромагнитной винтовки, и Финкельштейна отбросило назад, протащив по полу почти метр. Броня скафандра, конечно, штука прочная, но в подобной ситуации при всем желании не спасет. Острые ограненные иглы, летящие в несколько раз быстрее звука, с легкостью прошили скафандр, выворотив на спине защитные пластины, и воздух внезапно закончился. Яша с хрипом пытался вдохнуть. Пытался – и не мог. Снова пытался – и снова не мог.

Он всегда считал себя атеистом, но сейчас в мозгу отчего-то билась только одна мысль.

«Боже, как же больно-то, как же больно-то, Боже!..».

Шарафутдинов приподнял винтовку и дал по завалу неприцельную очередь. Разрывные пули десантной безгильзовки крошили бетон, еще больше завешивая коридор пылью. В это время Микрюков вытащил штурмовую гранату и сбросил защитный колпачок Палец его уже коснулся кнопки детонатора, когда Нияз неожиданно закричал:

– Нет! Нельзя! Самих же накроет, слишком близко! Все погибнем! Я его сделаю! – и, не дожидаясь ответа товарища, вдруг рванулся вперед.

– Назад!!! – заорал Юра, уже понимая, что опоздал. Дзахоев бежал навстречу смерти, одной длинной очередью разряжая двадцатизарядный магазин подствольника и стараясь попасть в импровизированную амбразуру. В грохоте взрывов не было слышно ответных выстрелов, но Микрюков знал, что они были. И видел, как топорщится на спине товарища пробиваемая насквозь броня и как выплескиваются наружу крохотные алые облачка.

Но лейтенант уже преодолел последние метры своей жизни и рухнул на пол, почти добежав до завала. Коридор заволокло пылью и дымом. Прикрываясь этой завесой, Шарафутдинов с Микрюковым, не сговариваясь, рванулись вперед.

Финкельштейн лежал и смотрел голубыми, такими нетипичными для еврея, хоть и сибирского, глазами в потолок, под которым лениво клубился сизый дым от сгоревшей взрывчатки. И часто-часто моргал. От боли. Но сил вскрикнуть или застонать уже не было.

– Не надо, потерпите, товарищ старший лейтенант! – шептал Микрюков, непонятно зачем ощупывая руками пробитый в нескольких местах нагрудник скафандра. Он не был медиком, но отлично понимал, что замполит живет последние секунды.

Шарафутдинов же склонился над Ниязом. Чеченец погиб мгновенно, одна из выпущенных в упор пуль-стрелок буквально разорвала его сердце. Но, говорят, мозг человека живет еще семь минут. И человек еще успевает подумать перед погружением во тьму о том, что настоящий нохча не воюет с женщинами и детьми. Настоящий вайнах спасает женщин и детей. Шахид – это тот, кто погиб за Родину и Аллаха[2]. А Родина – это наши женщины и наши дети. Тот же, кто убивает женщин и детей – тот не шахид и не нохча. Лежать ему в могиле со свиньей. Ифрит тот, кто детей мучает, а не человек.

Пока подбежавший отец Евгений безуспешно пытался реанимировать лейтенантов переносным кибердоком, прекрасно сознавая тщетность своих действий, Шарафутдинов и Микрюков выволокли из-под завала стрелявшего. Вернее, то, что от него осталось. Стрелок оказался человеком. Совсем еще молодым парнем, с такой же робкой щетиной, как и на лице покойного Яши. Одна из гранат Нияза, срикошетив от балки перекрытия, вошла ему в живот и там взорвалась. Он тоже погиб мгновенно.

Больше в здании никого не было. И ничего особенного не было. Какая-то аппаратура – и все. Административный корпус, как выяснилось позже.

Нияза и Яшу похоронили в одной могиле. Братской. Вместе с десятком других погибших в этом бою десантников. Таково было неожиданное для многих решение комбата – похоронить героев в земле планеты, ради свободы которой они отдали свои жизни.

Их личные вещи, найденные в карманах поддетых под скафандры бронекомплектов, отец Евгений отдал Крупенникову уже после возвращения на корабль. Да и что их там было, тех вещей? Потрепанная Яшина записная книжка с оторванным вольфрамовой стрелой уголком и несколькими бурыми пятнами крови, да зеленый национальный платок Нияза…

После короткого салюта православный священник отслужил отпевание.

По всем погибшим «за други своя» невзирая на национальность и вероисповедание…

А как же по-другому-то?!..

На этом битва за Агрой не закончилась. Прекрасно понимая, что каждый потерянный час играет на руку противнику, Крупенников с Харченко и оставшимся на борту «Мечты» Лаптевым приняли решение немедленно объединить штурмовые отряды и объединенными силами ударить по основной цели, главному Экспериментальному центру. Десантники Ильченко и Махнова были измотаны боем, но, во-первых, оставалась еще третья группа, командовал которой сам комбат и которую он оставил в резерве, изменив свое первоначальное решение, а, во-вторых, нельзя было снижать темп наступления. Никак нельзя. Категорически.

Поэтому десантников спешно погрузили в захваченные Ильченко транспортные гравилеты и отправили на восток. Трофейные транспортники взлетали с непредусмотренной конструкцией нагрузкой, но это было единственно возможное в данной ситуации решение. Технику пришлось бросить, поскольку перевезти ее было просто нечем. Впрочем, в распоряжении комбата еще оставалось полтора десятка бэтээров и БМД третьей группы, заправленных и с полным боекомплектом.

Штурмовать третью, последнюю базу ящеров комбат отказался. Расположенная в невысоких местных горах, она наверняка была неплохо подготовлена к обороне. Да и о том, что произошло с лагерями «1» и «2», там уже, конечно, знали и были готовы встретить нежданных гостей.

Особого тактического смысла в захвате лагеря он тоже не видел: на сделанных с орбиты снимках виднелись все те же загоны для тысяч рептилий и укрепленный городок охраны, причем ящеров здесь содержалось куда как больше. Кроме того, пленные, которых допросили грубо, но эффективно, в один голос утверждали, что «лабораторных объектов» на территории «тройки» нет. Слишком далеко расположен лагерь, как от главного экспериментального центра, так и от двух его «филиалов», и нет никакого смысла возить «материал» для опытов на такое расстояние. А вот основной репликационный центр по «производству» рептилий находился именно там.

После недолгих колебаний Виталий принял, пожалуй, единственно возможное решение, направив в сторону базы пилотируемый компьютером бот с десятикилотонным «подарком» на борту. Размениваться на мелочи времени больше не было. Да и погибшие товарищи взывали к возмездию. Те, кто кормит своих «собачек» человеческим мясом, не вправе рассчитывать на гуманность и снисхождение победителя, разве нет?

Одновременно комбат отдал приказ немедленно начать высадку Добровольческого корпуса. Вчерашним курсантам предстояло припланетиться неподалеку от всех более-менее крупных населенных пунктов Агрона и взять их под свой контроль, при необходимости проведя зачистку местности от уцелевших ящеров или их хозяев. Определенный риск в этом, безусловно, присутствовал. Потомки хоть и научились стрелять по живым мишеням, но опытными бойцами пока не стали. Да и в том, станут ли они стрелять в людей, оставались большие сомнения. Но комбат надеялся, что сотня распределенных по добровольческим взводам офицеров-фронтовиков сумеет настроить их на необходимый лад. Где-то попридержать, а где-то и наоборот, дать дружеского пинка десантным ботинком под зад.

До захода местного светила оставалось еще почти четыре часа, когда последние части штурмбата высадились в нескольких километрах от главной цели. Экспериментальный центр представлял собой приличных размеров поселок со всей необходимой инфраструктурой. По-крайней мере, у них была своя энергостанция и даже небольшой аэродром, где, как выяснилось, базировались в том числе и те самые атмосферные перехватчики, что недавно едва не сорвали высадку батальона.

Но на сей раз они уже ничем не могли навредить десантникам: разозленный гибелью боевых товарищей и особенно замполита, комбат решил отныне действовать со всей возможной жесткостью и решительностью. И перехваченный вражескими атмосферниками бот, зашедший на посадку за полчаса до подлета основных сил, преподнес им весьма неприятный сюрприз. Пилоты перехватчиков, расстреливавшие идущий на поселок челнок, не могли знать, что старший механик «Мечты» вместе с тремя лучшими подрывниками батальона поколдовал над его гравидвигателем, истратив при этом почти всю оставшуюся в наличии пластиковую взрывчатку и весь запас русского мата.

Получив несколько попаданий, поврежденная машина завалилась набок и спикировала на аэродром, однако своей победе пилоты радовались недолго. Переданная с орбиты картинка оказалась не слишком четкой, мешал дым, но было ясно, что рвануло знатно. Офицеры видели снесенные ударной волной ангары, опрокинутые летательные аппараты и быстро расползающееся густое облако дыма от горящего топливохранилища.

А потом капитан Истеррус сухо сообщил, что «посылка доставлена», и передал на терминал комбата еще одну сделанную с орбиты запись, которую Крупенников с определенной долей злорадства приказал распространить среди участвовавших в боях офицеров. Поднявшееся над территорией последней базы ящеров зловещее грибообразное облако, по его мнению, должно было поддержать их боевой дух и утвердить в мысли, что гибель боевых товарищей не останется безнаказанной.

Интерлюдия

Когда вооруженные дикие варвары ворвались в здание Центра и начали громить все подряд, Фил Зим изрядно испугался. Испугался, естественно, за себя. Пойди пойми, как эти предки поступят по отношению к нему? Впрочем, а за кого ему еще бояться-то?! Не за лаборантов с эмэнэсами же? И уж, конечно, не за запертый в бараках биологический материал…

Открыв рот, он смотрел передаваемые камерами внешнего наблюдения «прямые репортажи». Смотрел и поражался жестокости и дикости, внезапно вторгнувшейся в его мир. Мир стерильных лабораторий, выверенных экспериментов, статистических корреляций и контрольных групп.

Фил зачарованно смотрел на спокойные и умелые действия солдат, без раздумья и рефлексий убивавших «чешуйчатое мясо» – так руководитель эксперимента называл полуразумных слуг-ящеров. А потом он вдруг понял: убийцы ищут его. Это несомненно. Но кто, кто и как навел их на Экспериментальный центр?! Откуда они узнали?

Впрочем, это второй вопрос. Первый звучит иначе: как остаться в живых? Можно, конечно, продать себя и жизнь подороже. Например, сразу потребовать встречи с командованием этого… как его? Батальона, что ли? Какое, кстати, угрожающее слово – батальон. Батальон, баталия… Да, так вот, потребовать встречи и поставить на место этих предков, не заслуживающих даже права называться Согражданами. Они слишком опасны для того, чтобы жить в мире всеобщего мира.

Однако есть нюанс. Фил был хорошим психологом. Впрочем, нет. Он был ОЧЕНЬ хорошим психологом. Ему было достаточно посмотреть на движения человека, чтобы моментально провести поведенческий анализ личности. Он успевал сделать выводы быстрее любого компьютера. Прав, Зиг, прав – наше бессознательное – самый мощный вычислительный центр во всей Вселенной. Никакие компьютерные программы, даже интеллектуальные, никогда и ни при каких условиях не смогут заменить интуитивных цепей принятия решения.

Вот и сейчас бессознательное подсказывало… нет, не так, не подсказывало – орало, захлебываясь мутной пеной паники: беги, беги, беги! Спасайся! Прячься! Фил откуда-то знал – если те, кто идет сюда с оружием, поймут, что он – это именно он, то его просто-напросто убьют. И хорошо, если сразу. А то ведь могут сделать, как с тем ящером. Сначала ранить, а потом бесстрастно добить выстрелом в голову.

Что же делать? Как быть-то?

Решение, решение… Где же решение? А что если?

Фил лихорадочно скинул с себя халат, затем одежду, раздевшись донага. Заскочил в комнату, прилегавшую к кабинету. Место одной из стен занимало огромное зеркало Гизелла. Ученые называли его «глаз шпиона», в шутку, разумеется. С одной стороны зеркало, с другой – прозрачное окно. Как так? Да очень просто. Древнейшее изобретение, между прочим. Мало кто из персонала знал, что это никакое не зеркало. Просто одно помещение освещено чуть ярче, чем другое. Достаточно сменить яркость и… И теперь Фил может лежать на полу, изображать из себя испытуемого и наблюдать за противоположной комнатой. Ловкость рук, и никакой фантастики, между прочим.

А вот и они! Дверь осторожно отъехала в сторону, в щель просунулось короткое дуло. Интересно, что это? Автомат? Пулемет? Плазменная винтовка? Фил никогда не разбирался в системах оружия. Это ему было не интересно. Между прочим, зря.

Поскольку, если б он интересовался оружием, то знал, что не стоит заинтересованно еле-дить за скачущим по кабинету темным мячиком, влетевшим сквозь щель. И понял бы, зачем закрылась дверь.

А затем…

Что-то вспыхнуло ярче солнца и больно ударило по ушам. Если бы ад существовал, то он был бы именно такой, в виде светошумовой гранаты. Только вечной. Свет, превращающийся во тьму. И дикий грохот, разрывающий голову как спелый арбуз. От перепонки до перепонки. От мозжечка до лобных долей.

Он даже не понял, как ему все-таки повезло. Не пришлось идти босиком по осколкам не выдержавшего акустического удара «шпионского глаза». Бойцы просто волоком протащили по ним бесчувственное тело бывшего руководителя эксперимента, да и дело с концом.

Никаким тонким психологом не нужно быть, чтобы понять, кто это бездыханный валяется на усеянном осколками полу. А не надо было халаты с бейджиками по кабинету раскидывать и трусы с нашивкой «Фил Зим». Утилизаторы отменили, что ли?

Лучше бы не раздевался, а сразу сдался. Тогда двум русским офицерам в боевых скафандрах и разгерметизированных шлемах не пришлось бы морщиться от вони. Сфинктерам по фигу на звания и научные степени. Они расслабляются, когда сочтут нужным…

Высадка прошла на удивление гладко. Гравилеты приземлялись прямо на территории Экспериментального центра, уставшие – и оттого порядком озверевшие – десантники выскакивали наружу, практически не встречая сопротивления. Немногочисленную внешнюю охрану смяли за несколько минут, не потеряв при этом ни одного бойца и не захватив ни одного пленного. Рассредоточившись по территории, десантники занялись прочесыванием, без разбору сгоняя всех обнаруженных в какой-то ангар, окруженный кольцом бронетехники. Нашли и несколько сотен агронцев, содержавшихся в бараках в самой дальней части научной базы. Пленников охраняли ящеры, правда, не ставшие уже привычными трехметровые чудища, а более мелкие, в рост человека и очень подвижные и прыгучие. Впрочем, ума у них оказалось ничуть не больше, нежели у собратьев, так что бой не затянулся. Рептилий просто оттеснили от строений и выгнали прямо под перекрестный огонь пары бээмдэ.

Бывших узников пока оставили в бараках, выставив охрану не столько для защиты, сколько предупреждая самосуд – люди, несмотря на слабость и «усеченный» геном, горели желанием расквитаться с мучителями. Не все, конечно, а лишь те, кто не превратился в полузомби, не выдержав издевательств экспериментаторов. Пожалуй, в иной ситуации Харченко с удовольствием так бы и поступил, но сейчас особист имел на пленных самые серьезные виды, надеясь с их помощью выйти наконец на верхушку пресловутого Ученого Совета. Потому он распорядился накормить людей и оказать кому нужно медпомощь, приставив следить за выполнением приказа отца Евгения. Сам же Сергей, переговорив с комбатом, прихватил нескольких наиболее толковых офицеров и занялся сортировкой пленных.

Всех, званием старше лаборанта или «эмэнэса», уводили и поодиночке рассаживали по отдельным комнатам. Поначалу кое-кто из пленных пытался, было, обмануть особиста, занизив собственную значимость, но Харченко, на планшет которого добровольцы-компьютерщики, копающиеся в местной информационной сети, уже скопировали личные дела сотрудников, без труда вывел их на чистую воду. После чего устроил показательное наказание одного из обманщиков в духе военно-полевого трибунала…

Больше обманов не было.

– Ну, что тут у тебя? – Крупенников заглянул в комнату, в которой Харченко беседовал с одним из пленных ученых. Как и всегда после тяжелого боевого дня, майор ощущал смертельную усталость, держась лишь на радости от победы да стимуляторах из индивидуальной аптечки, а вот особист выглядел на удивление свежим и бодрым. По крайней мере, такое ощущение создавалось внешне.

Сергей восседал за столом перед монитором, зажав в уголке рта сигарету и привычно морщась от дыма; рядом стояла ополовиненная чашка кофе и раскрытый электронный планшет. Допрашиваемый, короткостриженый невысокий мужчина в измятом и перепачканном чем-то белым добротном темном костюме, сидел напротив на высоком лабораторном табурете, сиденье которого было максимально поднято вверх.

Ему было неудобно – круглое сиденье оказалось совсем небольшим, а ноги не доставали до пола, и чтобы удержаться, приходилось сидеть очень прямо, словно школьнику с картинки о пользе правильной осанки. Комбат мысленно усмехнулся: у Харченко к каждому свой подход. Кому-то можно и лампой в лицо посветить, а кто-то и так сломается. Вон, у хлюпика уже весь лоб в испарине. Если попросит пересесть – считай все, созрел, готов к разговору. Интересно, сколько он уже мучается?

– Согражданин след…

Харченко, удивленно изогнув бровь, взглянул на него поверх монитора:

– Че-го?!

– Простите, гражданин следователь… У меня больная спина… Разрешите пересесть… Или хотя бы опустить сиденье?..

– Ничего, посиди еще, бакалавр, – беззлобно хмыкнул особист. И сообщил, повернувшись к комбату: – Понапридумывают названий, нормальному человеку и не выговорить – бакалавры какие-то, магистры…

– Это не название, а научная или академическая степень, со… гражданин следователь, – подал голос допрашиваемый, но Харченко оборвал его, повысив голос:

– Говорить будешь только тогда, когда я вопрос задам, бакалейщик! А пока – молчи себе в тряпочку. Ладно, опусти уж табуретку, хрен с тобой! – «смилостивился» он, видимо, посчитав, что тот достаточно «проникся моментом».

Коротышка мигом соскочил на пол и крутанул сиденье, опуская его до максимума. И с выражением крайней степени блаженства на потном лице уселся обратно, потверже упершись ногами.

«Похоже, Серега долгонько его на этом насесте продержал. Небось затекли мышцы-то», – решил комбат, собираясь уходить, чтобы не мешать Харченко. Потом поговорят, времени пока навалом.

– Так что ты мне там про эксперименты рассказывал? – как ни в чем не бывало спросил особист, продолжая допрос…

Планета Агрон, система Веста, 2297 год (продолжение)

Крупенников стоял у выбитого ударной волной окна второго этажа (стекол после атаки на аэродром «летающего брандера», как некогда обозвал особист заминированный челнок, не осталось практически ни в одном здании) и смотрел на двор. Это здание, бывший главный научный корпус Центра, они с Харченко сразу после вчерашнего боя облюбовали в качестве временного штаба, особого отдела вместе с камерами предварительного заключения и казармы. Сергей весь вчерашний вечер и часть ночи проводил здесь допросы, комбат же, развернув переносной радиокомплекс и объединив во временную сеть несколько тактических планшетов, держал связь с кораблем и завершившими высадку добровольцами. Поспать офицерам удалось считаные часы.

Стекающаяся ото всех групп Добровольческого корпуса информация, в целом, радовала. Не встречая сопротивления, бойцы корпуса еще до наступления темноты заняли практически все отмеченные на картах населенные пункты Агрона. По большому счету, все прошло гладко, несколько коротких боестолкновений закончились победой руководимых офицерами мобильных групп. Потомки показали себя на удивление неплохо, не напортачив ни во время высадки, ни после нее. И даже потерь от дружественного огня не было, спасибо встроенной в скафандры системе опознавания «свой-чужой» и четкому командованию ветеранов. Впрочем, совсем без потерь не обошлось – непонятно откуда взявшаяся в пригороде столицы планеты группа ящеров обстреляла снижающиеся боты, уничтожив один и серьезно повредив еще два. Рептилий, конечно, раскатали в блин, но в том бою погибло еще двадцать добровольцев и трое офицеров. Остальные потери, к счастью, оказались санитарными, так что работы у операторов кибердоков хватило на всю ночь.

С населением проблем не возникло. Агронцы, поначалу напуганные свалившимися им на голову ботами (воспоминания о прошлом десанте, когда из челноков повалили вооруженные ящеры, и мирная захолустная планета умылась кровью, еще была слишком острой), быстро разобрались, что к чему, встретив освободителей, как героев. Цветов на броню промчавшихся по главной улице агронской столицы нескольких БМД и БТР, правда, не бросали, но на улицы вывалили из подвалов все уцелевшие жители. Вот тут-то комбат со всей остротой и почувствовал, как недостает Яши Финкельштейна, который использовал бы этот момент для грамотной агитации и пропаганды. Скрипнув зубами (Виталий не мог простить себе того, что разрешил замполиту уйти в свой последний бой), Крупенников вызвал нескольких офицеров, обычно помогавших Яше готовить материалы для политинформации. Вкратце объяснив задание, он отправил их в войска на трофейных скоростных флаерах с эмблемой эколого-биологической службы.

Хотел, было, отправить следом и отца Евгения, о котором весьма положительно высказывались и покойный Яша, и Харченко, однако тот неожиданно воспротивился, сообщив, что у него невпроворот дел с освобожденными пленниками, особенно с теми, кто прошел многодневную психологическую ломку. Спорить комбат не стал – он и сам видел этих несчастных, более напоминавших полузомби, нежели людей. Наверное, священник прав, здесь он сейчас куда как нужнее. Тем более, что вчерашних узников стало на порядок больше после того, как высланные комбатом трофейные гравилеты доставили еще и людей, освобожденных десантниками в обоих научных центрах.

А сейчас комбат стоял и смотрел на двор, залитый утренним светом. Пленные охранники под присмотром нескольких офицеров сносили к свежевырытой в дальнем углу яме трупы своих товарищей, погибших во время штурма. Носили вручную. Еще одна группа разбирала завалы на территории и на месте взорванного аэродрома, также разыскивая трупы. Особой надобности во всем этом не было, хотя и оставлять тела на жаре, конечно, не стоило, но комбат решил чем-то занять пленных. Опять же, в воспитательных целях.

Пусть потаскают окровавленные, обгорелые, искромсанные пулями тела тех, с кем вчера сидели за одним столом или резались в карты, – глядишь, и поймут чего-нибудь. Может, даже задумаются… впервые в жизни. Война…

Сзади, как водится неслышно, подошел особист, оперся о подоконник и, выругавшись, отдернул ладонь. Стряхнув на пол крошево из стекла и обломков пластика, он присел рядом с комбатом, с интересом наблюдая за трудящимися пленными:

– Кстати, это ты, Виталь, здорово придумал, – Сергей дернул головой в направлении двора. – Сначала – общественно-полезный труд, а уж потом – завтрак.

– Да при чем тут завтрак? – вяло отозвался Крупенников.

– Ни при чем, конечно, – с грустной улыбкой согласился товарищ. – Виталь, а я кофе принес, будешь? Давай по кофейку а потом поговорим. Небось, так ничего с ночи и не жрал? И знаешь, что еще? – без перехода продолжил он. – Ты насчет Яши себя не кори, не рви душу, она у таких, как мы, и так вся порванная да залатанная. Он был офицером, таким же, как и мы с тобой, и остальные наши ребята. Боевым офицером, понимаешь? А мы сейчас на войне, и когда она закончится, зависит только от нас. И от живых, и от павших…

– Да все я понимаю, Серег. И знаешь еще что? Когда погибли первые наши ребята, я понял, что это теперь моя война. И мой мир.