Мифы классической древности

(Софокл. Трахинянки)

Много лет прожил Геракл в Трахине с женой и детьми, но никак не мог он отстать от своего прежнего образа жизни и постоянно странствовал по различным странам: то пойдет наказать кого-нибудь, то – кого-нибудь выручить, спасти от погибели. Так пошел он наконец со своей ратью в поход на Эврита, изгнавшего его некогда с позором из своего дома. Прошел год и еще пять месяцев со времени отшествия Геракла, а Деянира не имела о нем никаких известий и не знала, где он и что с ним сталось. В прежнее время, когда герой отправлялся на какое-нибудь предприятие, он уходил из дома бодрый и веселый, в твердой уверенности, что вскоре вернется назад победителем, и Деянира расставалась с ним без всякой заботы и печали; в этот же раз она с самого отхода супруга постоянно кручинилась и томилась боязнью об его участи. Да и сам герой был смущен печальным предчувствием чего-то недоброго. Он оставил жене дощицу, на которой начертано было предсказание Додонского оракула, предрекшего некогда: если когда-нибудь Геракл пробудет на чужбине, вдали от своего дома, более года и трех месяцев, его или постигнет смерть, или же – если с ним не случится в это время никакого несчастья – он, возвратись под кровлю своего дома, остальные дни жизни проведет мирно и беспечально, среди близких ему людей. Веря предсказанию оракула, Геракл заблаговременно разделил между своими детьми землю, составлявшую достояние их предков, и определил, какую часть из его имущества должна наследовать Деянира.

Мучимая тоской, Деянира сообщила все свои опасения старшему сыну своему Гиллу и внушила ему мысль самому отправиться на розыски отца. В то время как Гилл был уже готов отправиться в путь, к дому Геракла поспешно подошел один из его рабов и сообщил Деянире, что муж ее жив и скоро возвратится домой, увенчанный победой. Раб слышал это за городом из уст Лихаса, посланного Гераклом, чтоб сообщить Деянире радостную весть о его возвращении. Что вестник еще до сих пор не предстал пред Деянирой, причиной тому – радость и любопытство народа, обступившего его тесными толпами и требовавшего от него самых точных и подробных сведений о всех приключениях, бывших с Гераклом.

Наконец приходит и сам Лихас с радостной вестью. Геракл разрушил вражеские твердыни и предал смерти кичливого царя со всеми детьми его; так покарал герой Эврита за оскорбление, которое нанес он некогда своему гостю. Геракл прислал с Лихасом Деянире лучших из пленниц, взятых в последней войне; сам же остался на берегу Эвбеи, у горы Кенейской – здесь намеревался он принести, по обету, торжественную жертву Зевсу в благодарность за дарованную победу. С грустью и состраданием смотрит Деянира на пленниц, на этих несчастных дев, не имеющих более ни рода, ни отчизны, обреченных на вечное рабство в чужой земле. Из всей толпы пленниц одна особенно привлекает внимание Деяниры своей дивной красой и царственным видом. "Несчастная, – сказала, обратясь к ней Деянира, – как жаль мне тебя, как тяжела твоя горькая участь! Скажи мне, кто ты и кто твои родители? Вид твой показывает, что ты происходишь из знатного рода. Кто она, Лихас? Скажи мне; несчастная может только плакать, и не хочу я расспросами растравлять печали ее сердца. Она не от крови Эврита?" – "Как мне это знать, – отвечал Лихас с лукавым видом, – я не знаю ни имени, ни происхождения ее; должно быть, она из какого-нибудь знаменитого рода". Деянира не расспрашивала более и приказала отвести пленниц в дом и обходиться с ними человеколюбиво.

Едва успел удалиться Лихас с приведенными пленницами – к Деянире подошел тот раб, который первый принес ей весть о прибытии гонца от Геракла, и стал говорить такие речи: "Не верь вестнику, присланному к тебе от мужа: он скрывает от тебя правду. Я сам, из его же уст, в присутствии многих свидетелей слышал, что муж твой из-за этой девы и пошел войной на Эврита, из-за нее он убил его и разрушил его город. Пленница эта – Иола, дочь Эврита; Геракл искал некогда ее руки и до сего времени питает любовь к ней. Он прислал ее сюда не за тем, чтобы сделать рабыней: она будет наложницей твоего мужа". Речи раба поразили Деяниру: не скоро пришла она в себя. Призвала она Лихаса, собиравшегося уже в обратный путь на Эвбею, и стала расспрашивать его снова. "Ты солгал мне, когда я спрашивала тебя о происхождении и судьбе приведенной тобою пленницы; скажи мне теперь всю правду, без утайки. Я знаю – это Иола, Геракл ее любит. Заклинаю тебя великим Зевсом, не скрывай от меня истины. Или ты думаешь, что я могу гневаться на мужа за то, что любовь, властная над всем живущим, победила и его сердце? Или считаешь меня способной ненавидеть эту несчастную деву, которая не сделала мне никогда ничего дурного? С грустью и состраданием смотрела я на нее; краса ее сгубила ее счастье и повергла в рабство ее отчизну!" Лихас открыл наконец истину и прибавил, что до сих пор он не говорил правды потому, что боялся смутить царицу. Спокойная внешне Деянира отослала от себя Лихаса и велела ему повременить с отъездом на Эвбею: в благодарность за присланных ей пленниц она хотела послать Гераклу подарок своей работы.

Сердце Деяниры было подавлено тяжкой скорбью. С этой поры она уже не обладала безраздельно любовью Геракла, она не была более полной хозяйкой в его доме; у нее явилась соперница – юная, цветущая красавица, а Деянира была уже близка к той поре, когда красота начинает блекнуть и увядать: как же было не опасаться того, что ей придется скоро только по имени быть женой Геракла, любовь же его обратится к другой? Не могла бы перенести этого Деянира. И вот вспомнила она о талисмане, данном ей когда-то Нессом, и с радостью берется она за это средство, которое, как она верила, возвратит ей навсегда любовь мужа. Достает она волшебную мазь, которую держала так долго в тайне, вдали от огня и дневного света, и этой мазью натирает великолепную одежду, назначенную ею в дар супругу. Бережно сложив одежду, уложила она ее в ящик и отдала Лихасу. "Отвези эту одежду моему супругу – это мой дар ему, я сама работала ее. Чтоб никто из смертных не дотрагивался до нее, чтоб не касался ее ни луч солнца, ни блеск огня – до тех пор, пока Геракл, облеченный в нее, не приступит торжественно, пред всем народом, к алтарю богов и не принесет на нем своей жертвы. Такой дала я обет – изготовить ему пышную одежду к тому времени, когда он, по возвращении с войны, предстанет пред жертвенником богов для принесения благодарственной жертвы. И что дар этот от моих рук – в том пусть убедит его вот эта печать, которой запечатаю я отсылаемый ларец". Лихас обещал в точности исполнить приказания госпожи своей и поспешил на Эвбею; беззаботная и полная радостных надежд, стала Деянира дожидаться возвращения супруга.

Только непродолжительно было спокойствие Деяниры, и радость ее скоро сменилась великим горем. Когда Деянира вошла случайно в ту комнату, где приготовляла она одежду супругу – она не нашла шерстяного хлопка, которым натирала ткань волшебной мазью; хлопок этот, как ни к чему более не нужный, бросила она на пол: согретая лучами солнца шерсть истлела и распалась в прах; на месте же, где лежал хлопок, вздувалась и шипела какая-то ядовитая и пенистая влага. Сомнение и боязнь овладели душой Деяниры: не случилось бы с Гераклом от ее дара какого несчастья! И мог ли кентавр дать ей добрый совет – тот самый кентавр, который из-за нее был предан смерти ее мужем? В смущении, с тоской в сердце ждала она вести о своем супруге.

Внезапно является Гилл, который, не будучи в состоянии дожидаться дома прибытия отца, отправился к нему на Эвбею; Гилл принес смущенной Деянире страшную весть.

"О, мать! – воскликнул он, полный гнева и ужаса. – Лучше бы тебе не родиться на свет, лучше бы тебе не быть моей матерью! Ты отняла у меня отца, ты умертвила своего супруга!" – "Что изрек ты, сын мой! – воскликнула Деянира. – Кто внушил тебе, что я виновница несчастья?" – "Я не от других слышал, я видел сам, своими глазами, – продолжал юноша. – Прибыл я к отцу в то время, когда он, воздвигнув Зевсу у подошвы Кенеона множество алтарей, готовился приступить к торжественному жертвоприношению. В то же время прибыл на Эвбею и Лихас с твоим даром, со смертоносной одеждой. Отец радовался дорогому дару и, по желанию твоему, надел на себя присланную одежду и в ней приступил к принесению жертвы. Но в ту минуту, как он, полный гордого упоения одержанной победой, спокойно поднял руки к небесам, тело его внезапно покрылось страшным потом, содрогнулись все его кости: словно поразило его жало ядовитой ехидны. Подозвал он к себе вестника, принесшего ему от тебя в дар одежду, и стал спрашивать: по чьему коварному внушению принес он ему отравленную ядом одежду? Вестник не мог сказать в ответ ничего кроме того, что одежду эту он получил от тебя, и едва успел он представить ответ, как Геракл, терзаемый невыносимой болью и судорогами, схватил несчастного, ни в чем не повинного раба за ногу и в дикой безумной ярости ударил его о прибрежную скалу; волны поглотили обезображенный труп несчастного. Все присутствовавшие при этом ужасном событии испустили крик соболезнования о судьбе погибшего раба, и никто не решался приблизиться к бесновавшемуся Гераклу. Его то пригибало к земле, то подкидывало высоко вверх, причем он издавал страшные крики и стоны: и этим стонам вторило эхо гор. Когда, наконец, обессилев от боли, он упал и, катаясь по земле, стал громко проклинать брак с тобой, брак, принесший ему преждевременную гибель, взор его случайно упал на меня: проливая горькие слезы, я стоял неподалеку от него. "Подойди ко мне, сын мой!" – сказал он мне, – не оставляй меня в трудную минуту; унеси меня из этой страны, не дай мне умереть на чужбине!" Тут перенесли мы его на корабль и поплыли с ним к берегам Эллады; труден был путь для страдальца: терзаясь страшными мучениями, дрожал он и беспрерывно издавал стоны и крики. Скоро прибудет корабль и, может быть, вы увидите еще несчастного живым; но скорее всего он испустил уже дух. Мать! Твое это дело; да покарают тебя мстительные эринии: {48} от тебя погиб бесславной смертью лучший из мужей Эллады".

Ни слова не сказала Деянира в ответ на упреки сына. Пораженная скорбью и отчаянием, безмолвно удалилась она во внутренние покои и долго бродила как тень по опустелому дому, наконец, рыдая, бросилась на ложе, расстегнула золотые пряжки на одежде, развязала пояс и обнажила грудь. Одна из служанок, последовавшая за Деянирой во внутренность дома и наблюдавшая за ее поступками, видя, что задумывает госпожа ее, пришла в ужас и бросилась звать к ней сына. Когда Гилл со служанкой вошли в опочивальню Деяниры, они нашли ее уже бездыханной, плавающей в крови: обоюдоострым мечом поразила она себя в грудь и вонзила тот меч до самого сердца. Проливая горькие слезы, бросился сын на труп матери и горько скорбел о том, что так необдуманно обвинил ее в ужасном преступлении; поздно уже узнал он от домочадцев о том, как обманута была Деянира коварным кентавром и как стала она невольной причиной Геракловой смерти.

Еще Гилл покрывал поцелуями труп матери, как на дворе раздались шаги каких-то незнакомцев. То были люди, принесшие на одре Геракла. Стенания Гилла пробудили его из забытья, и снова стал он терзаться невыносимой мукой. "Где ты, сын мой? – восклицал Геракл. – Сжалься надо мной, возьми меч и вонзи его мне в грудь; избавь ты меня от мучений! О, неблагодарные дети Эллады! Неужели никто из вас мечом или огнем не положит конец моим мучениям? А сколько страдал я, сколько подвигов совершил, сколько понес трудов для блага Эллады! Посмотрите, вот те руки, которыми осилил я немейского льва и лернейскую гидру, которыми боролся я с гигантами и с псом Гадеса; где же моя прежняя необорная мощь? Бессильны теперь мои мышцы, иссякла кровь у меня в жилах и высох мозг в моей кости! И не копье вооруженного врага поразило меня, не рать гигантов, не чудовище пустыни – меня сгубила рука женщины. О, приведи ее, сын мой! Поражу я ее страшной казнью!"

Тут поведал Гилл отцу то, что сам недавно только узнал от домочадцев: вина Деяниры невольная, была она обольщена кентавром, вручившим ей, пред своей смертью, мнимый талисман – кровь из своей раны, смешанную с ядом лернейской гидры; этой волшебной, привораживающей мазью она и натерла посланную мужу одежду, веря, что этим средством снова привлечет к себе любовь его. Рассказ сына смягчил гнев героя, и увидал он, что конец его близок: оракул некогда предсказывал, что никто из живых никогда не лишит Геракла жизни – умертвить его может только мертвец. Тут только и уразумел герой это гадание. Поспешно обручив сына своего Гилла с Иолой, он велел нести себя на вершину Эты: хотелось ему умереть на этой горе, а не в другом месте. Здесь по его приказанию воздвигнут был огромный костер; Геракл возлег на костер и просил сына и всех окружавших его воспламенить костер. Никто, однако, не решался исполнить просьбы. Тут подошел к костру Филоктет, друг Геракла, повелитель соседней области; убежденный героем Филоктет согласился зажечь костер и в награду за это получил смертоносные, не ведавшие промаха стрелы Геракла. Когда костер запылал, пламя его усилено было ударившей в него молнией; с неба спустилось густое облако, и Геракл, осененный облаком, при раскатах грома, был восхищен на вершину Олимпа: пламя пожрало в герое бренное, смертное естество, и он, обоготворенный и уже бессмертный, вознесся в жилище богов. На Олимпе преображенного героя восприяла Афина Паллада и повела его к отцу Зевсу и к Гере, преследовавшей Геракла во все время его многотрудной земной жизни, но теперь примирившейся с ним. Зевс и Гера сочетали обоготворенного Геракла с дочерью своей Гебой, вечно юной и вечно прекрасной, и Геба родила Гераклу двух божественных сынов: Аникета и Алексиада, "непобедимого" и "отвратителя бед".

Гераклиды

(Еврипид. Гераклиды)

После смерти Геракла на детей его, Гераклидов, пришла великая беда. Некоторые из них жили у Гилла, в Тиринфе, в крепости, построенной отцом их в аргосской земле. Эврисфей, ненавидевший и притеснявший Геракла всю его жизнь, стал преследовать и детей его; чтобы избежать смерти, Гераклиды бежали из Тиринфа и отправились в Трахину. Но повелитель Трахины Ксикс был слишком слаб и не мог им доставить защиты от преследований Эврисфея. Когда последний потребовал от Ксикса выдачи укрывавшихся у него Гераклидов, они покинули и Трахину и, бесприютные, блуждали по Элладе, переходя из одной страны в другую; никто не давал им приюта: боялись все мести сильного Эврисфея. Такова была судьба сынов героя, страдавшего и трудившегося всю жизнь свою на благо эллинам. Наконец нашелся человек, решившийся принять к себе гонимых Гераклидов: то был седой Иолай, старый друг и соратник Геракла. Принял их Иолай, как отец, и, укрывая их от преследований, сам, несмотря на тягость лет своих, странствовал с ними из одной земли в другую. Так прибыли они наконец в Афины, над которыми в то время царил Демофонт, сын Тезея. Моля о защите, старик сел с детьми Геракла на площади у алтаря Зевса. Алкмена же, чтоб не дать своих внучек в обиду толпе, вошла с ними в один из соседних храмов. Гилл вместе со старшими братьями послан был искать верного места, в котором можно было бы укрыться детям Геракла в том случае, если бы им пришлось бежать и из Афин.

Было еще раннее утро, и площадь была безлюдна. Перед скитальцами вдруг появился посланник Эврисфея Копрей, прибывший в Афины затем, чтобы схватить Иолая с Гераклидами. Найдя старца, он стал осыпать его позорными ругательствами и повлек его вслед за собой. Громким голосом призывал к себе Иолай афинских граждан, моля их о защите и помощи. Граждане толпами выходили из домов на площадь и в средине ее увидели распростертого на земле немощного старца, терзаемого послом Эврисфея, а вокруг этого старца – толпу рыдавших детей. Вскоре пришел на площадь и Демофонт, царь города, и спросил вестника, кто он и чего ищет в Афинах. "Я из Аргоса; царь мой Эврисфей послал меня сюда затем, чтоб схватить этих беглецов и возвратить их на родную землю, где закон изрек уже над ними смертный приговор. Неотъемлемо наше право судить людей нашей земли; и ты, о царь, не сделаешь неблагоразумного поступка: ты не укроешь у себя этих беглецов и не войдешь в распрю с моим могучим повелителем. Если же ты, глядя на их слезы и рыдания, нарушишь наше право – меч решит дело". Так отвечал на эти речи царь афинский, достойный сын мудрого Тезея: "Можно ли решать какое-нибудь дело, не выслушав обвиняемой стороны; ты, пестун отроков, говори мне все, что можешь сказать в свое оправдание". – "Отроки эти, – так начал Иолай, – дети Геракла; я, друг и соратник отца их, принял их под свою защиту. Эврисфей изгнал нас из Аргоса и преследует нас по всей Элладе. Как может он называть нас своими подданными и присваивать себе право судить нас – он, лишивший нас отечества и имени арговян? И разве тот, кто был изгнан из Аргоса, не может уже иметь пристанища ни в какой стране Эллады? Нет, из Аттики его не изгонят – мощный город Афины и благородные граждане его не устрашатся силы Аргоса и не отгонят от алтарей богов нас, молящих о защите: умрут они, а не посрамят столь постыдно своей свободы и чести. И ты, царь, не откажешь в защите гонимым отрокам, родственным тебе: Тезей, отец твой, и Геракл – оба были потомки Пелопса и братья по оружию; я и сам участвовал в одном из их походов – когда они плыли доставать пояс амазонской царицы. А разве ты не знаешь еще того, что Геракл освободил отца твоего из обители смерти? В награду за это благодеяние Геракла сжалься над детьми его; будь им другом, отцом и братом!" Не колеблясь, Демофонт изъявил готовность защищать гонимых чужеземцев. "Три причины, – сказал он, – побуждают меня покровительствовать этим несчастным: благоговение к Зевсу, у священного алтаря которого они сидят; родство между мной и ими и память о благодеянии, оказанном Гераклом моему отцу; наконец – страх позора, величайшего из всех зол. Если бы я, из страха перед аргосским царем, дозволил отвлечь от алтаря молящих о защите – каким позором покрыл бы я свою голову, как могли бы тогда Афины называться свободным городом? Ступай же, вестник, назад к своему повелителю: не выдам я ему Гераклидов". Вестник ушел, угрожая тем, что вернется скоро с сильной ратью: сам Эврисфей – говорил он – с 10 000 хорошо вооруженных воинов стоит на границе, готовый идти на Афины и силой меча заставить афинян выдать ему Иолая с Гераклидами.

Демофонт с народом афинским вооружились и собрались выступить в поход против аргосского царя. Вперед посланы были соглядатаи: жрецы приносили торжественные жертвы и по внутренностям жертвенных животных гадали об исходе предстоящей войны. К ужасу царя и народа прорицатели возвестили, что афинское войско только в том случае победит врага, если перед битвой принесена будет в жертву богине смерти дева благородного племени. Демофонт передал это прорицание Иолаю, все еще остававшемуся у алтаря Зевса, и объявил, что ни сам он и никто другой из афинских граждан не желает обрекать дочери на жертву ради спасения чужеземцев. Подобно человеку, потерпевшему кораблекрушение, счастливо добравшемуся до берега и снова бросаемому во власть диких волн морских, Иолай с ужасом и отчаянием видит, что у него снова отняты всякие надежды на спасение. Отдал бы охотно он себя в жертву за детей Геракла, но ведь Эврисфей – в этом без труда убеждает Иолая Демофонт – не удовольствуется жизнью старика: он всего более ненавидит и страшится сыновей героя, которые со временем могли бы отомстить ему за несправедливости, оказанные их отцу. Полный отчаяния, старец вместе с детьми разражается громкими жалобами и стенаниями.

В это время из храма, в котором пребывала Алкмена с дочерьми Геракла, выходит дева высокого роста. То была Макария, великодушная дочь несчастной Деяниры, старшая между своими сестрами. Услыхала она вопли старца и своих братьев и вышла узнать: какое горе удручает их. Узнает она о том, что сказали прорицатели – что для спасения ее братьев и всего города надо принести в жертву деву благородного происхождения, и едва только услыхала она о предсказании гадателей – тотчас же предложила себя на принесение в жертву. "Чем искупим мы, – говорила она, – если из-за нас весь город подвергнется опасности и если другие падут жертвой смерти в то время как мы будем страшиться и убегать от нее? Никогда не потерплю я этого. Ведите меня на место заклания, украсьте чело мое жертвенным венком и принесите меня в жертву подземным богам. Тогда победа останется за вами: добровольно, безропотно отдаю я жизнь в жертву за братьев". Изумился народ, внимая бесстрашным, мужественным речам девы. Наконец стал говорить Иолай и сказал ей: "О, дитя! Речи твои достойны дочери великого героя: буду я вечно гордиться ими, хотя и оплакиваю судьбу твою. Только справедливее было бы, мне кажется, призвать всех твоих сестер и здесь, пред алтарем, бросить жребий: пусть жребием решено будет, кому из вас жертвовать жизнью за братьев". – "Нет, – воскликнула Макария, – не хочу я умирать по произволу случая: бесславна и безрадостна такая смерть; я отдаю свою жизнь добровольно. Не медлите же более, не допустите, чтобы враг напал на вас прежде, чем вы изготовитесь к битве; тогда бесполезна будет и жертва. Да позаботьтесь еще о том, чтоб мне испустить дух на женских руках".

Увели великодушную деву, пожелавшую положить жизнь для спасения братьев. Глядя, как повели ее готовить к смерти, Иолай закрыл руками лицо и с воплем упал на землю. Немного спустя к рыдавшему старцу приблизился вестник и сообщил ему, что Гилл подошел к Афинам с сильной ратью и, соединясь с афинским войском, стал против неприятеля; что обреченные на заклание жертвы уже выведены перед рядами союзного войска и скоро начнется кровавая битва. Весть о близости битвы снова оживила геройский дух старца; он поднялся на ноги и, несмотря на возражения окружавших его и самой Алкмены, требовал себе оружия и стал готовиться к битве. Сопровождаемый вестником Гилла, поспешно отправился он на поле сражения. Когда сблизились длинные ряды двух войск, Гилл вышел вперед и предложил Эврисфею – во избежание напрасного пролития крови – решить дело поединком. "Если ты победишь меня – возьми и веди за собой детей Геракла; если же ты падешь от мой руки – пусть предоставят нам право жить на родине и пользоваться властью, принадлежащей нам от предков". Оба войска одобрили предложение Гилла, но трусливый, Эврисфей отказался от единоборства: для него было безопасней заставить биться свое войско; надеясь на его силу и многочисленность, он был вполне уверен в победе. Гилл отошел к своим рядам. Пала под жертвенным ножом жреца Макария, и началась кровавая сеча. Загремели литавры, раздались боевые крики; стоны и мольбы раненых, предсмертные вопли умирающих вскоре покрылись стуком щитов и мечей. В начале битвы многолюдная рать арговян сильно напирала на ряды афинского войска; но мужественно и стойко выдерживали афиняне натиск и заставили врага отступить. Долго продолжалась лютая сеча, наконец аргивяне обратились в бегство и падали под мечами преследовавших их неприятелей. Вместе с другими афинскими воинами бегущих арговян преследовал также и Гилл на своей боевой колеснице. Увидал его Иолай и с мольбой простер к нему руки, умоляя, чтобы он уступил ему колесницу. Гилл исполнил просьбу, и вот седовласый старец помчался вслед, за неприятелем, ища всюду ненавистного. Эврисфея. Когда быстроногие кони примчали Иолая к святилищу Палленской Афины, он увидал вдали колесницу Эврисфея, несшегося во весь опор. Поднял старец к небесам руки и воззвал к Зевсу и Гебе, моля их ниспослать ему на один день силы юности, дабы мог он настигнуть своего исконного врага и притеснителя Геракла и наказать его за содеянные им злодеяния. Тут совершилось великое чудо. Упали с неба две светлые звезды (думали, что эти звезды были Зевс и Геба), и темное облако осенило колесницу; когда же исчезли звезды и рассеялось облако, Иолай стоял на колеснице во всей силе и красе своей юности. Вблизи скиронской скалы, на границе Мегары и Коринфа, догнал он Эврисфея, одолел его без труда и, скованного, привел в стан афинян. Победитель был встречен громкими приветственными криками союзных войск; с триумфом вошел он в Афины и передал пленника Алкмене.

С яростной злобой встретила Алкмена мучителя своего сына и своих внучат. "Наконец-то ты в моих руках! – восклицала она. – Наконец-то карает тебя правосудие богов! Не опускай глаз в землю, дай мне вглядеться в тебя: ты ли тот изверг, который так долго и так безжалостно терзал моего сына, посылал его, живого, в царство теней, заставлял бороться со львами и гидрами? И тебе еще мало было тех мук, которые перенес от тебя сын мой: ты после его смерти стал преследовать и меня, и детей Геракла; ты не давал нам нигде убежища; ты, безбожник, хотел оторвать нас даже от этого алтаря: погибнуть бы нам, если бы не защитил нас свободолюбивый народ и не нашлось бы людей, не побоявшихся твоей силы. Добро, что ты попался мне в руки: ты поплатишься теперь за все твои злодеяния; теперь не уйти тебе от смерти!" Трусливый Эврисфей, видя перед собой неизбежную смерть, держал себя так, как нельзя было ожидать: он не обнаруживал пред Алкменой никакого страха, не унизил себя никакой мольбой о пощаде. Гилл и афиняне заступались за него, говоря, что было бы незаконно и бесчеловечно предать смерти врага после битвы, плененного и обезоруженного; но доводы их не могли смягчить Алкмены: воспоминание о бедствиях, которые претерпела от Эврисфея ее семья в прежнее время, и мысль о недавней тяжелой утрате, о гибели Макарии ожесточали сердце Алкмены и вселяли в нее неодолимую жажду мести. Она настояла на том, чтоб враг ее семьи предан был смерти, и собственными руками выколола ему глаза. Труп Эврисфея афиняне погребли вблизи храма Палленской Афины, и за то, что они не лишили труп врага погребения, а честно предали его земле, гроб Эврисфея стал впоследствии спасительной защитой для всей Аттики.

Книга четвертая

Тезей

Рождение Тезея и его путешествие в Афины

Царь афинский Эгей, из рода Эрехтея, два раза вступал в брак, но ни от одной жены не имел детей. Стал он уже седеть, и приходилось ему встречать одинокую и безрадостную старость. И вот отправился он в Дельфы вопросить оракула о том, как стяжать ему сына и наследника престола? Оракул дал Эгею ответ темный, которого он никак не мог объяснить себе; поэтому из Дельф он и отправился прямой дорогой в Трезены, к славному своей мудростью царю Питфею: питал он надежду, что Питфей уяснит ему гадание оракула. Вникнув в слова предвещания, Питфей усмотрел, что афинскому царю суждено иметь сына, который доблестными подвигами своими стяжает себе между людьми великую славу. Дабы сделать причастным этой славе и свой род, Питфей выдал за афинского царя дочь свою Эфру, но брак этот счел нужным скрыть до времени от народа; и когда Эфра родила сына, Питфей распространил слух, что отец родившегося младенца – Посейдон, бог моря. Младенца назвали Тезеем, и дед усердно заботился о его воспитании. Эгей же, вскоре после бракосочетания с Эфрой, покинул Трезены и снова удалился в Афины: боялся он, чтоб его ближайшие родичи, пятьдесят сынов Палланта, не овладели его властью. Оставляя Трезены, Эгей закопал в землю под тяжелую каменную глыбу меч и пару сандалий и приказал жене своей Эфре: когда сын их вырастет и достигнет такой силы, что будет в состоянии сдвинуть с места глыбу камней – пусть она заставит его тогда достать зарытые в землю меч и сандалии и с этими знаками пришлет его в Афины. До тех же пор Тезей ничего не должен был знать о своем происхождении.

Когда Тезею исполнилось шестнадцать лет, мать повела его к камню, на котором он должен был испытать свою силу. Без труда приподнял юноша тяжеловесную глыбу и достал из-под нее меч и сандалии. Тогда открыла Эфра сыну, кто его отец, и велела отправляться к нему в Афины. Сильный и мужественный юноша тотчас же стал снаряжаться в путь. Мать вместе с дедом просили Тезея ехать в Афины морем, а не сухим путем: морской путь был безопаснее, а по сухому пути в Афины, на Коринфском перешейке, жило много чудовищных исполинов, бродило много диких зверей. В прежнее время Геракл очищал землю от нечистых чудовищ: он боролся с ними всюду; теперь же Геракл находится в Лидии, в невольничестве у Омфалы, и все дикие чудовища и злодеи, скрывавшиеся доселе из страха перед героем, свободно рыскают по свету и беспрепятственно совершают всякие злодеяния. Слушая речи матери и деда, юный Тезей решился взять на себя то служение, которому, прежде него, посвятил себя Геракл. Тезей был родня Гераклу по матери (Эфра и Алкмена были внучками Пелопса) и чувствовал в себе присутствие духа и силы великого героя, стяжавшего своими доблестями всемирную славу. С раннего детства Тезей избрал его себе образцом и с нетерпением ждал той поры, когда он будет в силах, подобно своему кумиру, вершить великие, геройские подвиги. Не хотелось ему также предстать перед отцом, не прославясь никаким великим делом: не по мечу и сандалиям – пусть по великим и славным делам узнает в нем и своего сына и потомка доблестного Эрехтея. Так думал Тезей и не отправился и Афины морем, а пошел более опасным, сухим путем.

Лишь только перешел Тезей границу царства своего деда и вступил в область Эпидавра, в темпом лесу набрел он на хищного исполина – Перифета. Нападая на путников, Перифет поражал их тяжелой железной палицей. Бестрепетно пошел к нему юноша навстречу и после недолгой борьбы одолел его и предал смерти. Железную палицу убитого врага Тезей взял себе и носил ее постоянно с собой – подобно тому как Геракл носил шкуру немейского льна. На Коринфском перешейке, в сосновом лесу, посвященном Посейдону, Тезей встретил другого хищника – Синиса). Прохожих, попадавшихся в его руки, Синис терзал и умерщвлял самым мучительным образом: пригнув к земле две сосны, он привязывал к их вершинам свою жертву, и сосны, выпрямляясь, разрывали тело несчастного страдальца. Тезей умертвил и этого хищника и на месте победы над ним, на Коринфском истме, впоследствии, когда был уже царем в Афинах, основал в честь Посейдона Истмийские игры. Юная и прекрасная дочь хищного исполина бежала от Тезея и скрылась в пустынной стране, заросшей густым кустарником; прячась в кустах, она с детской простотой молила их сокрыть ее от чужеземца и обещала никогда не рвать с них ни одной ветви и не жечь их в огне. Тезей дружески призвал ее к себе, уверил ее, что он не сделает ей никакого зла, и принял на себя попечение о судьбе ее. Впоследствии он выдал ее за Дионея, сына эхалийсого царя Эврита. Ее потомки никогда не жгли в огне ветвей тех кустов, которые дали некогда убежище в своей чаще их прародительнице.

Идя далее, Тезей пришел в густой Кромионский лес, в чаще которого обитал страшный вепрь, причинявший множество бед жителям окрестных местностей; Тезей обещал освободить их от страшилища и, отыскав вепря, умертвил его. Засим дошел он до границы Мегары, до так называемой Скиронской скалы. На вершине ее, на краю крутого обрыва к морю сидел великан и злодействовал над проходившими мимо него путниками: с наглыми ругательствами он заставлял их мыть ему ноги, и в то время когда они исполняли это дело, сталкивал их ногой со скалы в море; тела разбивавшихся о скалу путников пожирала исполинская черепаха. Тезей сбросил злодея самого в море. При Элевзине, недалеко от границ Мегары, выступил против юного героя исполин Керкион и заставил его биться с собой; исполин этот принуждал вступать с ним в бой всех проходивший мимо чужеземцев.

Тезей, опытнейший из бойцов своего времени, осилил Керкиона и умертвил его, власть же над страной передал Гиппофою – сыну Посейдона и Алопы, прекрасной дочери убитого Керкиона. Алопа при самом своем рождении была брошена отцом без призрения; кобылица вспоила ее молоком своим, а пастухи соседних стран были ее воспитателями. За Элевзином Тезей встретился со свирепым Дамастом, который зазывал прохожих к себе в дом и предавал их потом самой мучительной смерти. У него было ложе, на которое должны были ложиться попадавшие в дом его путники: если ложе было для них коротко, Дамаст обрубал им ноги; если же ложе было длинно – он бил и вытягивал путнику ноги до тех пор, пока ложе не приходилось ему в меру. Поэтому Дамаста звали также Прокрустом – вытягивателем. Тезей принудил самого его лечь на ужасное ложе, и так как исполинское тело Дамаста было длиннее ложа – герой обрубил ему ноги, и злодей кончил жизнь в ужасных мучениях.

После стольких подвигов и приключений, Тезей прибыл благополучно к потоку Кефиссу. Здесь он был дружески принят некоторыми из рода Фиталидов, которые очистили его от пролитой им крови и проводили до самого города.

Когда юный герой в длинной ионийской одежде, с красиво причесанными волосами проходил по улицам города, увидали его рабочие, строившие храм Аполлону, и стали насмехаться над "девицей, которая бродит по улицам одна, без провожатого". Разгневанный Тезей выпряг из стоявшей вблизи повозки быков и повозкой пустил в глумившихся над ним работников, сидевших вверху, па крыше храма. С изумлением и страхом увидали они тогда, что им приходится иметь дело не со слабосильной женщиной, и были весьма рады, когда Тезей, оставив их, пошел далее.

Тезей в Афинах

Чужестранцем вступил Тезей и дом своего отца и не был им узнан. В доме старого царя хозяйничала в то время злая и хитрая Медея; бежав из Коринфа, она прибыла в Афины и была здесь радушно принята Эгеем, которому обещала возвратить своими волшебствами силу юности. Медея узнала в пришельце Тезея – Эгеева сына и, боясь, чтобы он не вытеснил ее из дома своего отца, стала думать о том, как бы извести юношу. Она уверила слабого и боязливого царя, что прибывший в его дом чужестранец – соглядатай, подосланный врагами, и убедила старца отравить гостя за обедом. За столом Медея поставила перед юношей питье, в которое положена была отрава.

Тезей же, желая поразить отца внезапной радостью, вынул для резания мяса тот меч, по которому старик должен был узнать в нем своего сына. Обрадовался и ужаснулся тогда Эгей, быстро бросил он на пол кубок с отравой и крепко обнял сына, которого ждал с нетерпением так долго. Медея же сочла за лучшее немедленно оставить дом старика Эгея и бежать из пределов его царства.

Эгей тотчас представил сына собравшемуся народу и рассказал о его подвигах и приключениях, бывших с ним на пути. Радостно приветствовал народ юного героя, своего будущего царя. Скоро представился Тезею случай показать афинянам свое мужество и свою силу. Пятьдесят сынов Палланта, Эгеева брата, до сих пор находились в твердой уверенности, что по смерти их старого, бездетного дяди власть его перейдет в их руки. Теперь же, когда к старику неожиданно откуда-то прибыл сын, о котором никто ничего не знал до сих пор, надежда эта оказалась тщетной, и дикие Паллантиды в яростном гневе, с оружием напали на город, имея намерение убить старого царя и его сына и присвоить себе власть над городом. Подойдя к Афинам, Паллантиды разделились на два отряда: один отправился к городским воротам, другой сел в засаду. Последний отряд должен был напасть на Тезея с тыла во время борьбы его с передовыми Паллантидами. Проведал, однако, Тезей о плане врагов и начал с того, что отыскал тех из них, которые скрывались в засаде, и перебил всех их до последнего; остальные обратились после этого в бегство. Так избавлен был Эгей от притеснений и опасностей, которыми грозило ему постоянно властолюбие племянников; с тех пор дни его текли мирно. Вскоре после этой победы юный царевич оказал великое благодеяние и всем жителям Аттики. На полях марафонских свирепствовал страшный бык, о котором мы уже знаем из истории о Геракле. Бык этот был приведен Гераклом с Крита в Микены и отдан Эврисфею; бежав из Микен, он долго бродил по Элладе, пришел наконец в Марафонскую страну и стал здесь страшилищем и бичом людей и животных. Тезей поборол быка, привел его в Афины и принес здесь в жертву Аполлону.

Путешествие Тезея на Крит

Афиняне терпели в то время великое горе. Несколько лет тому назад пришел в Афины на праздник Андрогей, сын могучего критского царя Миноса, и на играх победил в единоборстве всех лучших бойцов города. Такой позор поразил афинян и более всех других царя Эгея. Решился Эгей извести победителя и послал его с этой целью на марафонского быка; расчет удался, и в битве с быком Андрогей пал мертвым. Весть о его смерти быстро дошла до Миноса, находившегося тогда на острове Наросе: он, но обету, приносил здесь богам жертвы. Критский царь снарядил сильный флот и сам отправился с ним к берегам Аттики, собираясь отомстить вероломным афинянам за смерть своего сына. Покорив союзную с Аттикой Мегару, он расположился станом под Афинами и держал город в осаде до тех пор, пока голод и болезни не заставили жителей сдаться. Тяжелой данью обложил тогда Минос афинян: через каждые восемь лет они должны были отсылать на Крит по семи юношей и по семи дев – те и другие обрекались на съедение Минотавру, страшному чудищу-людоеду, человекобыку. Жил этот Минотавр в построенном Дедалом лабиринте – здании с бесчисленными и запутанными ходами. Лишь только несчастные жертвы приставали к берегам Крита, их тотчас же отводили в это здание, и здесь пожирало их чудовище.

Во время пребывания Тезея в Афинах прибыли туда послы Миноса и потребовали обычной дани; уже в третий раз приходилось афинянам платить эту дань. Город исполнился скорби и воплей. По установившемуся обычаю жертвы выбирались по жребию. Убитые горем отцы, имевшие взрослых сыновей и дочерей, делали горькие упреки Эгею, говоря, что он, будучи виновником всего зла, один остается непричастен народному горю, один не несет наказания и вместе с сыном спокойно и безучастно смотрит на то, как у граждан отнимаются дети и отсылаются на лютую смерть. Услыхав эти упреки и ропот, Тезей решился добровольно ехать на Крит вместе с теми, которые будут указаны судьбой. Отец умолял и заклинал его остаться дома: тяжело было бы старику умереть бездетным после того, как судьба послала ему под старость счастье, которого он жаждал всю жизнь, – дала ему сына, наследника его имени и престола. Тезей не изменил, однако, своего решения. Он уверял, что у него хватит сил побороть Минотавра, что он не только освободит обреченных Минотавру жертв, но и избавит город от обязанности отбывать ужасную повинность: по договору, заключенному между афинянами и царем критским, они обязаны были платить эту дань только до тех пор, пока Минотавр будет жив. Эгей уступил, и Тезей, призвав со своими спутниками на помощь Аполлона, мужественно и бодро отправился в путь на корабле, оснащенном в знак печали черными парусами.

Дельфийский оракул дал Тезею совет – испросить напутствия у Афродиты, богини любви, и ее избрать путеводительницей. Хотя Тезей не понял смысла слов оракула, но перед отплытием принес богине жертву на берегу моря. Только но прибытии на Крит уяснился Тезею смысл слышанного им от оракула. Увидала юношу Ариадна, прелестная дочь свирепого Миноса, и почувствовала к нему безграничную любовь. Тайно вручила она ему клубок ниток, при помощи которого он мог найти выход из лабиринта. Когда Тезей вместе с несчастными жертвами Минотавра отведен был в лабиринт, стоявший в дикой и пустынной местности, он прикрепил один конец нити при входе в здание и, распутывая моток, пошел по извилистым переходам до того места, где ожидал их Минотавр. Тотчас же напал Тезей на страшилище и после жаркой борьбы умертвил его. Потом, держась за нить, он вместе со спасенными юношами и девами пошел назад и благополучно выбрался из лабиринта. Радостны были клики спасшихся от смерти, когда они вышли из лабиринта и снова увидали лучи солнечного света; Ариадна ждала их в трепетном волнении и боязни. Увенчав кудри миртом и розами, при радостных кликах и пении пляшут юноши с девами веселую пляску; ряды пляшущих постоянно мешаются и путаются и выделывают фигуры, похожие на запутанные извилины лабиринта. Впоследствии на Делосе плясали эту пляску в память освобождения афинских юношей и дев. Недолго, однако, ликовали они и радовались; узнав о спасении их из лабиринта, Минос пришел в великую ярость, и новая беда готова была разразиться над ним. Тезей со своими спутниками стал поспешно готовиться к отплытию с острова. Вместе с ними покидала Крит и Ариадна: любовь заставляла ее следовать за Тезеем на чужбину; боялась она также гнева своего отца, если бы он узнал, что афиняне вышли из лабиринта при ее помощи. Перед отплытием о Крита Тезей по совету Ариадны разрушил дно на всех критских кораблях – дабы Минос не имел возможности немедленно отправиться в погоню за беглецами. Так счастливо и невредимо достигли они острова Наксоса, где на некоторое время остановились. Здесь явился Тезею во сне Дионис и возвестил, что Ариадна не должна следовать далее за Тезеем: по воле судьбы ей предназначено быть супругой Диониса. Тезей страшился навлечь на себя гнев бога и исполнил повеление его: с тяжкой скорбью в сердце отплыл он от острова в то время, когда Ариадна заснула. Пробудясь, она увидала себя покинутой, одинокой на пустынном острове и разразилась громкими жалобами на свою беспомощность и на вероломство юноши, для которого пожертвовала всем. Тут предстал перед ней бог Дионис, поведал ей судьбу ее и успокоил обещанием сделать ее причастной блаженству богов. Ариадна стала невестой Диониса, и Зевс приобщил ее к лику богов. Венец, который надет был на нее при обручении с Дионисом, впоследствии был восхищен на небо и превращен в созвездие, и до сих еще пор звезды эти блистают в небе и называются людьми венцом Ариадны.

Тоскуя но потерянной Ариадне, плыл Тезей от Наксоса к берегам Аттики. Прощаясь с отцом, он обещал ему, что если предприятие удастся, заменить на корабле при возвращении черные паруса белыми. Пораженный скорбью Тезей, приближаясь к берегам родины, забыл о своем обещании и не снял черных парусов. Много уже дней сидел старый афинский царь у взморья на высокой скале и смотрел вдаль на море: все ждал любимого сына. И вот, наконец, показался вдали давно ожидаемый корабль, но – горе! – паруса на нем черные: пал Эгеев сын в смертном бою с Минотавром! В отчаянии несчастный отец бросился в море и потонул в волнах его. Между тем Тезей прибыл в гавань, немедленно приступил к принесению богам обещанной жертвы и послал в город гонца с вестью об избавлении от постыдной дани. Гонец изумился, видя, что только часть граждан радуется принесенной им вести и собирается венчать его как вестника радости, большинство же внимает ему с печалью. Вскоре разъяснилась эта загадка. Быстро разнеслась по городу весть о смерти Эгея, и лишь узнали об этом несчастном событии афинские граждане, как все они преисполнились великой скорби. Вестник, присланный Тезеем, принял подобавший ему венец, но не украсил им чела, а печально возложил его на свой посох и возвратился в гавань к своему господину. Тезей не кончил еще жертвоприношения, а потому гонец, дабы не смутить скорбной вестью священнодействия, остановился перед храмом и ждал. Тезей окончил жертвоприношение щедрой раздачей подаяния. Тогда подошел к нему гонец и поведал о бедственной кончине отца. Тезей был потрясен печальной вестью и, полный скорби, тихо вошел в сетовавший город, который надеялся он видеть ликующим и приветствующим его громкими криками радости.

Корабль, на котором Тезей совершал путешествие на Крит и обратно, афиняне почитали священным и хранили его в продолжение многих веков, употребляя только для священных посольств, которые ежегодно посылались из Афин на Делос, к празднику Аполлона. Когда какая-нибудь часть корабля приходила в ветхость, она немедленно заменялась новой и, таким образом, в корабле том с течением времени все части были заменены другими, новыми частями.

Тезей и Ипполит

(Еврипид. Ипполит)

По смерти Эгея царем в Афинах стал Тезей. Мудрыми учреждениями и законами он установил в государстве такой порядок, что почитался истинным основателем Афинского царства. Правил он кротко, человеколюбиво, и царство его почиталось убежищем для всех утесненных и преследуемых. Так, кроме славы великого героя Тезей стяжал славу мудрого правителя. Но жажда подвигов, томившая его душу, не давала ему покоя и часто уводила его далеко за пределы Афинского царства. Он принимал участие в калидонской охоте, в походе аргонавтов и, вместе с Гераклом, ходил в страну амазонок. Во время последнего похода он взял в плен амазонскую царицу Антиопу, привел ее в Афины и здесь вступил с ней в брак. Войнолюбивые амазонки не могли перенести такого позора. Сильной ратью пошли они на Элладу, чтобы отомстить грекам за поражение и освободить из плена свою царицу. Они дошли до Афин и взяли приступом город; афиняне удалились в крепость, амазонки же расположились на холме Арея. На соседней равнине загорелась жаркая битва, в которой Антиопа, полная страстной любви к мужу, билась вместе с ним в рядах афинского войска до тех пор, пока, пораженная в грудь копьем, не пала к ногам супруга. Эта горестная для обеих сторон потеря ослабила ярость битвы и повела к торжественному примирению. По заключении мира амазонки отступили.

Антиопа родила Тезею сына Ипполита. Отец послал мальчика на воспитание в Трезену, к деду своему по матери Питфею. Вырос Ипполит и стал прекрасным юношей; много дев пылало к красавцу любовью. Но целомудренный юноша холоден был к красоте и любви; его подругой была чистая, девственная Артемида: вместе с ней блуждал он по лесистым горам, охотясь на ланей и вепрей, и пренебрегал дружбой с Афродитой. Гневом воспылала на него за это богиня любви и положила погубить гордеца, вселив нечистую любовь к нему в сердце мачехи его Федры. Федра была дочь Миноса, младшая сестра Ариадны. Тезей вступил с ней в брак, находясь в преклонных уже летах. Так была похожа Федра на свою старшую сестру, что когда Тезей ввел в свой дом молодую жену, ему казалось, будто он снова переживает счастливые дни юности и видит осуществление надежд и мечтаний своей молодости. Только то упустил из виду Тезей, что лета его не соответствовали летам молодой жены и что красота юности, которой он привлекал некогда любовь, давно уже миновала.

Однажды Ипполит пришел из Трезены в Афины на праздник Элевзинских таинств. Тут Федра увидала в первый раз своего пасынка: таким же красавцем был Тезей в лета молодости. С первой же встречи Федра горячо полюбила юношу – такова была воля Афродиты. Таила она свою страсть и старалась подавить ее, но бессильна была ее воля, не властна была она над собою. Когда Ипполит ушел опять в Трезену, Федра на высоком холме построила храм Афродите; здесь часто просиживала она но целым дням и, томимая страстью, смотрела на дальний берег, где жил ее пасынок. В скором времени Тезей должен был ехать вместе с нею в Трезену и пробыл там довольно долго. Близость прекрасного юноши еще больше усилила любовь к нему Федры. Она уже не хотела подавлять своей страсти: муки любви стали для нее наслаждением и счастьем. В то время как Ипполит упражнялся в единоборстве на арене, царица садилась под тень миртового дерева, на ступени храма Афродиты, стоявшего на ближнем холме, и отсюда, никем не зримая, любовалась красотой юноши и не сводила глаз с него, и когда мучения страсти становились невыносимы, царица, заливаясь слезами, рвала листья мирта и пронзала их булавкой. Так изводилось пагубной страстью ее болящее сердце; сохла она, и увядала ее краса. День и ночь томилась она в своем одиноком тереме, бледная и недужная, и наконец решилась умереть. Три дня отвергала она всякую пищу и, полуживая, недвижимо лежала на своем ложе, и никто не мог постичь причины ее страданий. Приходит наконец к царице ее старая кормилица и начинает расспрашивать о ее горе; несчастная царица открывает ей свою тайну. Хитрая кормилица, питавшая к своей госпоже безрассудную, слепую любовь, задумала открыть Ипполиту, как любит его мачеха, и убедить его не отвергать ее чувства. Узнав о намерении кормилицы, Федра не поощрила ее ни одним словом, но и не воспретила ей исполнения задуманного.

Ипполит только что возвратился из нагорных лесов, где охотился он со своими сверстниками. В их веселом обществе, воспевая хвалебные гимны, отправился он к храму защитницы своей девственной Артемиды. Украсив статую богини венком из цветов, он беззаботно пошел назад, в дом деда своего Питфея. Здесь встретила его старуха кормилица. Взяв с царевича клятву, что он не откроет никому того, что услышит от нее, старуха сообщила ему о страсти Федры и убеждала его не отвергать этой страсти. С ужасом и негодованием выслушал целомудренный юноша рассказ и предложение старухи и, возмущенный, проклиная всех женщин, тотчас удалился из дома и пошел в горы бродить по лесам – здесь, на лоне мирной, непорочно-прекрасной природы, искал он успокоения смущенной душе своей и не хотел возвращаться домой до тех пор, пока но вернется отец его, бывший в то время в Дельфах.

Когда узнала Федра о том, каким гневом воспылал Ипполит, слушая речи ее кормилицы, и как быстро скрылся он потом из дома, – стыд и отчаяние овладели душой несчастной царицы, и она решилась умертвить себя. Какими глазами стала бы она смотреть теперь на своего супруга и на юношу, ведавшего уже ее вину и гнушавшегося ее страстью? Одна только смерть – так казалось несчастной – может избавить ее от позора и искупить вину ее; смертью же думала она отомстить и тому, кто своим гордым презрением оскорбил и разбил ее сердце: не миновать и ему гибели, общая участь постигнет их обоих, и не будет он больше с гордым безучастием смотреть на злую судьбу ее. Удалясь в опочивальню, царица накинула на шею петлю и удавилась. Но перед смертью она написала на дощечке мужу, что в отсутствие его Ипполит делал покушение на ее честь и что смертью только могла она спастись от угрожавшего ей позора.

Украшенный лавровым венком, спокойно возвращался Тезей из Дельф, надеясь, что будет встречен радостными приветствиями домочадцев; но, подъехав к дому, он вопреки ожиданиям слышит вопли женщин и печальные крики рабов. Уж не умер ли престарелый Питфей, не случилось ли какого несчастья с каким-нибудь из малолетних царевичей? Только слышит он, что не Питфей умер – умерла Федра, сама наложила она на себя руки. Быстро входит он в дом, бросается к трупу и, отчаянный, горькими слезами оплакивает потерю жены – лучшей из всех жен на земле. Видит он в руке ее таблицу, – берет он эту таблицу и что же читает на ней? Собственноручно писала Федра мужу, что сын его Ипполит покушался на честь ее и что это покушение и было причиной ее самоубийства. Полный гнева и невыносимой скорби проклинает Тезей преступного сына, взывает к бурегонителю Посейдону: "Отец Посейдон! Ты любил меня всегда как сына и дал мне некогда обещание исполнить три мои желания; молю: покарай преступного; если не ложно было твое обещание, пусть не переживет он этого дня! Если же владыка Посейдон, – прибавил Тезей, – не ниспошлет в Аид моего сына, я изгоню его из пределов нашей земли: пусть в горе и нужде, тяготимый проклятиями отца, влачит он дни свои на чужбине".

Тезей пылал еще гневом, когда Ипполит возвратился домой. Ничего не зная о причине отцовского гнева, он с участием стал расспрашивать о том, что случилось в их доме. С невозмутимым спокойствием, в полном сознании своей непорочности защищался Ипполит от обвинений и упреков, которыми осыпал его отец, но, связанный клятвой, не мог он открыть истинной причины самоубийства Федры и не убедил отца в своей невиновности. Тезей изгнал сына из отечества. Проливая горькие слезы, Ипполит перед отходом еще раз торжественно призвал в свидетели своей невинности охранителя клятв Зевса и Артемиду, ведавшую непорочность его сердца.

Не зашло еще солнце того дня, как к Тезею явился гонец с вестью о гибели сына его Ипполита. С горькой усмешкой спросил ослепленный гневом отец: кто умертвил его сына? "Не пал ли он от руки врага, жену которого оскорбил так же, как жену отца своего?" – "Нет, – отвечал раб. – Собственные кони убили его, погубило его проклятие, которое изрек ты над ним, когда призывал на его голову кару Посейдона". – "О боги, о Посейдон! – воскликнул Тезей. – Милостив был ты ко мне в этот день, как отец внял мольбе моей и исполнил ее! Но скажи мне, вестник, как поразила преступного праведная кара гневного бога?" – "Были мы на берегу моря, – так начал рассказывать вестник, – мыли мы там и чистили коней Ипполита, и тут дошла до нас весть, что царевич навсегда изгнан тобой из родины. Вскоре за тем подошел к нам и сам Ипполит, сопровождаемый толпой опечаленных друзей, и подтвердил нам то, что слышали мы от других; потом велел он запрягать коней в колесницу: земля его предков стала теперь для него чужой землей. Когда кони были впряжены в колесницу, он взял в руки повода и сказал, воздев руки к небу: "Зевс-всевидец! Пусть поразит меня смерть, если я повинен в возводимом на меня беззаконии! Рано или поздно, при жизни моей или после смерти, пусть отец мой узнает, как несправедливо поступил он со мной!" С этими словами пустил он коней, мы же пошли вслед за ним по дороге к Эпидавру и Аргосу. Когда, миновав Трезену, прибыли мы к Саронскому заливу, на пустынный берег моря, мы услыхали раскаты грома, раздававшегося как будто из-под земли. Испуганные кони навострили уши, и в страхе стали мы озираться во все стороны, отыскивая, откуда выходили громовые звуки? Обратись к морю, мы увидали неслыханно высокий вал: до небес вздымался тот вал и совершенно скрывал от нас скалы противоположного берега. Вскоре пенящиеся, седые волны с шумом устремились на берег, на дорогу, по которой ехала колесница царевича, и из волн вышел огромный, чудовищный бык, от дикого рева которого содрогались прибрежные скалы и утесы. Страх обуял коней. Сын твой, опытный в искусстве править колесницей, изо всех сил натягивал повода и всячески старался сдержать бешеных коней; но, закусив удила, мчались они по дороге, и не было возможности сдержать их никакой силой. Ипполит старался направить коней к равнине, но бык бросался на них с этой стороны, пугал их своим ревом и гнал в противоположную сторону – к скалистому крутому побережью. Так пригнал он коней к обрыву скалы; кони бросились вниз и разбили колесницу. Бешено помчались они по берегу, влача за собой, по песку и по камням, запутавшегося в поводах царевича; голова и тело несчастного постоянно бились о камни и ребра прибрежных утесов. Мы бросились к нему на помощь, но не могли догнать без устали мчавшихся коней. Наконец, высвободясь из оборвавшихся поводьев, разбитый и окровавленный, падает он на землю и лежит, борясь еще со смертью. Кони исчезли из виду, скрылся также и бык – словно его поглотила земля. Господин, – сказал в заключение вестник. – Я раб твой, но никогда не заставишь ты меня думать, что сын твой преступен; в моих глазах он вечно будет добродетельнейшим из людей".

Тезей, все еще убежденный в преступности Ипполита, сказал после долгого молчания: "Не радуюсь я несчастью сына, но не могу и жалеть о злодее. Принесите его сюда; умирающего, уличу я его, не может он более запираться в своем злодеянии: гнев богов-карателей обличает его". В то время как Тезей ждет прибытия умирающего сына, внезапно является девственная богиня Артемида, подруга Ипполита, сопутствовавшая ему на охотах по горам и лесам, и обращается к афинскому царю с такой речью: "Что радуешься ты, Тезей, гибели сына? Несчастный! Поверил ты лживым словам жены и погубил невиновного! Вечным позором покрыл ты свою голову, и нет тебе отныне места между правдивыми. Узнай злосчастную судьбу свою. Жена твоя Федра, распаленная ненавистной мне богиней, любила твоего сына; пыталась она подавить в себе эту любовь, но не успела, и погибла, послушав своей старой кормилицы. Кормилица открыла любовь госпожи своей Ипполиту: он с негодованием и ужасом отверг эту любовь. Тогда Федра написала тебе лживое письмо и им погубила твоего сына; ты поверил письму; сын же твой, давший кормилице клятву молчать о слышанном от нее, не нарушил своей клятвы. Великое преступление совершил ты: увлеченный гневом, не разбирая дела, поразил сына проклятием и погубил его, неповинного".

Как убитый стоит Тезей перед богиней. Знает он теперь, что сын его умирает безвинно, жертвой безрассудного отцовского гнева. "Погиб я, – восклицает Тезей. – Нет для меня более радостей в жизни!" С громкими рыданиями бросается он навстречу сыну: покрытый кровью, избитый и еле живой лежит перед ним Ипполит. Прожил он, однако, столько времени, что успел простить убитого горем отца и снять с него вину в неповинно пролитой крови.

Полный глубокой скорби Тезей похоронил сына под тем миртовым деревом, под которым так часто сиживала Федра, томимая муками любви. И тело Федры погребено было под тем же деревом – в месте, которое так любила она в последние дни жизни: Тезей не хотел лишать своей несчастной жены чести погребения. Трезенские жители стали воздавать Ипполиту почести, подобающие полубогам, и установили в память его ежегодные празднества. Девы оплакивали судьбу целомудренного юноши, любимца Артемиды, принявшего смерть от оскорбленной им Афродиты; они приносили ему в жертву кудри волос и пели в честь его сладкозвучные песни.

Свадьба Пирифоя

(Овидий. Метаморфозы. XII, 210-535)

Пирифой, царь воинственных лапифов, обитавших в Фессалии, мужественный, необоримый герой, много слышал о Тезее и его геройских подвигах и захотел узнать его поближе и помериться с ним силой. Он прибыл в Аттику, в Марафонскую страну, и угнал стадо быков, принадлежавшее Тезею. Когда узнал об этом Тезей, он немедленно пустился за похитителем в погоню. Подпустив преследователя на близкое расстояние, Пирифой быстро обернулся и стал против него готовый тотчас же вступить в бой; но когда противники сошлись лицом к лицу, каждый из них был поражен силой и мужеством другого до такой степени, что забыли они битву, протянули друг другу руки на мир и заключили между собой братский союз.

В скором после этого времени Тезей отправился в Фессалию на свадьбу своего нового друга, вступавшего в брак с Гипподамией, прелестнейшей из всех фессалийских красавиц.

На Пирифоеву свадьбу сошлось великое множество гостей: пригласил он к себе на пир всех фсссалийский царей, многих из друзей своих, живших вдалеке от Фессалии, пригласил также и соседей своих кентавров – дикий, суровый народ, обитавший на соседней горе Пелионе. Тело кентавров было получеловеческое, полуконское: голова и верхняя часть туловища человеческие, спина же и ноги конские. Обширные палаты царского дома не могли вместить всех прибывших на пир, и многие из гостей сели за столы, поставленные в широком, осененном деревьями гроте. Радостный шум стоял в брачных чертогах Пирифоя: пелись брачные песни, многочисленные светильники пылали на алтарях, и гости вкушали ароматные вина и сладкие яства. Юная невеста Пирифоя, блистая красотой, сидела посреди горницы, окруженная толпой женщин, и со всех сторон слышались хвалы красоте ее – все гости завидовали хозяину, вступающему в брак с прелестной девой.

Долго шел пир, несмущаемый ничем. Но в середине его Эвритион, самый дикий и самый сильный из всех кентавров, обезумев от вина, вдруг поднимается со своего места, бросается на Гипподамию и, схватив ее за волосы, увлекает за собой. Следуя его примеру, и остальные кентавры бросаются на присутствовавших на пиру женщин и влекут их за собой. Быстро вскочили со своих мест лапифы и другие герои Эллады; бросились они на похитителей, и пошел в брачных чертогах Пирифоя дикий, ожесточенный бой, какой бывает на улицах города, в который ворвались войска неприятельские. Самые мужественные и могучие из героев Эллады ратуют против грубой силы и зверской дикости кентавров. Тезей напал на Эвритиона: "Какое безумие побудило тебя, – воскликнул герой, – нападать в моем присутствии на Пирифоя и оскорблять нас обоих?" С этими словами бросается он на кентавров и вырывает у них похищенную ими деву. Не говоря в ответ ни слова, Эвритион нападает на Тезея, бьет его своими сильными кулаками в грудь; но Тезей схватил большой и тяжеловесный медный кубок и изо всей мочи ударил им кентавра в лицо: с разбитым черепом падает кентавр, бьет копытами о землю и испускает дух. "К оружию! – вскричали остальные кентавры, видя смерть сильнейшего между ними. – К оружию!" Стали бившиеся метать друг в друга кубками, и чашами, и большими медными тазами; кентавр Амик схватил тяжелый светильник со всеми горевшими в нем свечами и размозжил этим светильником череп лапифу Келадону, но тотчас же и сам упал на землю, пораженный в голову ножкой стола, которым вооружился на него Пелат. Кентавр Гриней поднял с земли высокий алтарь и бросил его в середину лапифов; не прошло кентавру это даром: Эксадий выколол ему оленьими рогами оба глаза. Рэт, самый страшный кентавр после Эвритиона, схватил с алтаря пылающую головню, ударил ею в висок Харакса и всадил ее в рану: вспыхнули волосы на голове у Харакса, и потоком хлынула из раны кровь, шипя, как раскаленное железо, погружаемое в холодную воду. Раненый извлекает головню из раны, вынимает из пола тяжелую каменную плиту и плитой хочет поразить врага; но тяжесть камня была слишком велика: Харакс роняет его из рук, камень, падая, разбивает и Харакса, и стоявшего возле него Комета. Радуясь своей победе, Рэт бросается на других лапифов и убивает юного Корифа и Эвагра; но когда наскочил кентавр на Дрианта, тот всадил ему в шею длинный, спереди обугленный кол. Издавая стоны, старается раненый кентавр извлечь кол, засевший глубоко в кости, и, истекая кровью, обращается в бегство. Вслед за ним бегут и другие кентавры, и в доме Пирифоя остается один Афеидас. Отягощенный вином, он лежал на шкуре мохнатого медведя, вытянувшись во весь рост и держа в ослабевшей уже руке полный вином кубок. Увидав его, Форбас проколол копьем ему гортань и с насмешкой воскликнул при этом: "Смешай себе вино с водой Стикса!" Без мучений умер опьяневший кентавр; черная кровь его разлилась по ложу, на котором застала его смерть, и часть этой крови попала в кубок.

После бегства кентавров из Пирифоева дома битва продолжается с прежней яростью, но сражающиеся дерутся уже обыкновенными своими оружиями. Кентавр Петрей обхватил руками дуб и пытался вырвать его из земли, но Пирифой вонзил ему в ребра копье и пригвоздил его тело к стволу дерева. Пали еще три других кентавра от копья Пирифоя. Диктис ищет от него спасения в бегстве, но падает с вершины утеса вниз и при падении разбивается о высокий ясень. Видит смерть Диктиса Афарей и решается отомстить за него: он отрывает от скалы огромный камень и собирается бросить его в царя лапифов, но Тезей своей палицей разбивает Афарею руку. Убить его герой не желал или не имел времени: он вспрыгнул на широкую спину Кианора и, держа его левой рукой за волосы, правой бил его палицей по вискам. Еще другого врага умертвил афинский герой. Демолеон хотел идти на него с высокой сосной и долго старался вырвать ее из земли с корнями, но, увидав, что Тезей подошел к нему близко, он, не теряя времени, обломил сосну у корня и бросил ее в приближающегося неприятеля. Тезей отскочил в сторону, и сосна попала в соратника Пелеева Крантора. Пелей пронзил Демолеона дротиком. Всячески старался кентавр извлечь копье из раны, но не мог этого сделать. Бросился он на Пелея, намереваясь разбить его копытами, но Пелей прикрылся щитом и шлемом и успел вонзить врагу в грудь меч. Подобным же образом ратовал и Нестор, герой Пилоса: кучами ложились вокруг Нестора окровавленные трупы могучих кентавров.

Благообразней всех других кентавров был Киллар, самый юный между ними. Ланиты его только что начинали покрываться бородой, светлорусые волосы волнистыми кудрями падали по плечам. Тело было сложено так изящно, как будто оно было изваяно самым искусным скульптором; даже нижняя часть тела, конская, была безупречно прекрасна: при блестяще-черном цвете туловища ноги и хвост были белы. Многие из дев-кентавров любили Киллара и оказывали ему внимание; но сам он любил одну Гилоному, прелестнейшую из всех обитательниц лесистых вершин Пелиона. Чтобы удержать за собой любовь Киллара, прелестница старалась всеми средствами усилить красоту свою: гребнем по нескольку раз в день расчесывала свои волосы, украшала их розмарином, фиалками, лилиями и розами; по два раза в день мылась она в студеной, чистой воде горных потоков. Оба они любили друг друга одинаково горячо и никогда почти не разлучались, вместе бродя по лесистым горам и промежгорным долинам. Оба они пришли на брачный пир к царю лапифов и вместе приняли участие в битве, возгоревшейся на этом пиру.

В самом разгаре боя кто-то из лапифов пустил в Киллара копьем и поразил его насмерть. Падающего, подхватывает его Гилонома на свои руки, старается остановить льющуюся из раны кровь и употребляет все средства, чтобы возвратить умирающего к жизни. Увидав же, что Киллар лежит перед ней уже бездыханен, она в отчаянии схватывает поразившее его копье и вонзает это копье себе в грудь. Умирая, она все еще обнимает труп своего супруга.

Все больше и больше теснили лапифы кентавров. Пирифой, Тезей, Нестор и Пелей творили чудеса храбрости; но всех сильнее бился в этой схватке лапиф Кеней, исполин необоримой силы; по воле Посейдона, милостивого к Кенею, его нельзя было ранить никаким оружием. Градом сыпались на него дротики, стрелы и всякие другие орудия кентавров, но лапиф оставался невредим. Увидав, что против Кенея не может действовать никакое оружие, кентавры стали громоздить на него целые горы древесных стволов и скал; подавленный этим бременем, Кеней испускает наконец дух. После его смерти герои Эллады нападают на врагов еще сильнее, и с наступлением ночи битва оканчивается: большая часть кентавров остается на месте, остальные ищут спасения в бегстве. Так одолели герои дикую силу.

В следовавшие за тем дни Пирифой со своими соратниками изгнал остатки кентавров с соседних гор и загнал их на Пинд и на границу Эпира.

Похищение Елены. Смерть Тезея

Недолго жил Пирифой со своей женой: прекрасная Гипподамия умерла вскоре после свадьбы. Подобно Пирифою, Тезей жил в это время также вдовцом; поэтому, несмотря на свой пятидесятилетний возраст, он изъявил согласие принять участие в отчаянном предприятии своего друга в похищении Елены. Эта дочь Зевса и Леды, своей красой и легкомыслием погубившая впоследствии Трою, в то время была почти еще ребенком, но молва о ее красоте шла уже далеко.

Прибыли Тезей с Пирифоем в Спарту и похитили деву в то время, как она вместе с другими спартанками совершала служение Артемиде в ее храме. Похитители бежали со своей добычей в горы Аркадии. Долго гнались за ними спартанцы, но вблизи Тегеи остановились и не преследовали далее похитителей, ибо видели, что погоня была бесполезна. На досуге стали теперь рассуждать друзья о том, что им делать с похищенной девой, и согласились бросить жребий: кому выпадет жребий, тот и возьмет себе Елену. Но при этом положен был еще и такой уговор: получивший Елену должен помочь своему другу похитить другую невесту – какую бы последний ни выбрал. Бросили жребий, и Елена досталась Тезею. Он отвез ее в Аттику, поместил в крепком замке своем в Афинах и поручил ее матери своей, Эфре.

По условию Тезею должно было доставать теперь невесту для Пирифоя. Не привык Пирифой довольствоваться малым: он пожелал похитить из тартара Персефону, супругу властителя теней Плутона. Тезей, дав слово, не мог отказаться от него и последовал за своим другом в царство теней. Пошли они вдвоем и у местечка Колона спустились в подземную обитель Аида – через ту пропасть, по которой нисходил в аид и Эдип. Достигли они почти ворот аида и здесь присели на камень отдохнуть и размыслить о том, как бы ловчее исполнить свое предприятие. Когда же хотели они подняться с камня, чтобы продолжать путь далее, они увидали, что приросли к камню, на котором сидели. Долго пришлось им сидеть на том камне, и горько раскаивались они, что затеяли такое безрассудно-дерзкое дело. Впоследствии, когда Геракл нисходил по этой дороге в царство Плутона, чтобы достать оттуда Кербера, Тезей с Пирифоем простерли к герою руки, моля освободить их. Геракл подал Тезею руку и оторвал его от скалы, боги попустили Гераклу освободить Тезея: он был муж благочестивый и всегда воздавал богам подобающую честь, в дерзкое же предприятие пошел он не сам собою, а вовлечен был Пирифоем. Когда Геракл хотел освободить от скалы и другого страдальца – с громом содрогнулась земля: богам не угодно было освобождать дерзкого злочестивца. Так сидит он и доселе, прикованный навсегда к скале и терзаемый мстительными эриниями.

Когда Тезей возвратился из аида на землю, в царстве его все шло не по-старому: замок его в Афинах был разрушен, мать его Эфра уведена в плен, и Афинами правил новый царь. Во время отсутствия Тезея прибыли в Аттику близнецы Диоскуры Кастор и Полидевк, отыскивавшие сестру свою. Пришли они в Афины и требовали от афинских граждан возвращения сестры. Афиняне отвечали, что у них в городе нет Елены и что они даже не знают, где скрыл ее Тезей. Диоскуры стали грозить войной. Знал Тезееву тайну Академ и выдал ее Диоскурам. Они пошли на Афины, разрушили замок Тезея, освободили сестру и увезли ее на родину; вместе с Еленой увезли они также и мать Тезея Эфру. С той поры Эфра стала рабой Елены и сопровождала ее впоследствии в Трою. Удаляясь из Аттики, Диоскуры наказали Тезея еще и тем, что царем в Афинах поставили врага его Менесфея, Петеева сына, из рода Эрехтеева; он долго, но напрасно стремился завладеть афинским престолом. Вступив в Афины, Тезей не встретил сочувствия к себе; Менесфей же был боготворим афинской чернью, и власть его была так прочна, что старый царь счел за лучшее оставить всякие посягательства на овладение престолом и удалился на чужбину. Двух младших сынов своих Акаманта и Демофонта он послал на Эвбею, к другу своему Элефенору, сам же отправился на остров Скирос, где у него жило много родичей и было еще наследственное имущество. Отойдя недалеко от Афин, при местечке Гаргетте, Тезей торжественно изрек проклятие на неблагодарных афинян, и место это называется с того времени Полем проклятия.

На Скиросе царствовал в то время Ликомед, овладевший всем достоянием Тезея. Когда Тоней потребовал от него возвращения своей собственности, Ликомед изобразил, что готов отдать все охотно, и новел пришельца на вершину крутой прибрежной скалы – дабы отсюда показать ему все его владения. В то время как Тезей любовался видом прекрасного острова, Ликомед столкнул его со скалы в море. Так окончил свою жизнь престарелый герой – вдали от царства своих предков, в печальном изгнании. Оба сына его, вместе с Элефенором, участвовали в Троянской войне и прославили себя доблестными подвигами. По разрушении Трои они, с бабкой своей Эфрой, освобожденной ими из неволи, возвратились в Афины и, по смерти Менесфея, овладели престолом своих предков. Несмотря на то что Тезей был предан и изгнан афинянами, он и после смерти своей был им другом и помощником. Когда они сражались на Марафонских полях с персами, герой встал из могилы и повел афинскую рать к победе – После этой славной битвы вспомнили афиняне о своем благодетеле и захотели перенести его кости со Скироса в отечество. Когда полководец Кимон взял Скирос и стал искать на нем гробницу Тезея, внезапно явился орел: то парил он над прибрежным холмом, то опускался вниз и копал когтями землю. Кимон велел копать на месте, которое указывал орел. Стали копать и нашли гробницу: в ней лежал исполинский остов и возле него медное копье и меч. Кимон доставил священные останки в Афины, где они встречены были с торжественными почестями и преданы родной земле. Среди города воздвигнут был герою великолепный храм – Тезеион; развалины этого храма видны еще и доселе. С той норы благодарные афиняне чествовали Тезея как основателя и благодетеля их государства.

Мелеагр

Борьба этолян и куретов

(Гомер. Илиада. IX, 529-599)

Царь Ойней, повелитель этолян, приносил однажды в городе своем Калидоне богам жертвы. Всех бессмертных почтил Ойней гекатомбами, но не принес жертвы Артемиде – богине, дочери Громовержца Зевса. С умыслом ли обошел Ойней алтарь Артемиды, или сделал это по нерадивой рассеянности, вина его, во всяком случае, была велика. Разгневанная богиня наслала на землю этолян дикого, лютого вепря; страшный вред наносил зверь этолянам, вырывая клыками высокие плодовые деревья вместе с корнями и цветами. Малой силой нельзя было одолеть зверя, и потому Ойнеев сын Мелеагр призвал из окрестных городов самых неустрашимых звероловов с сердитыми псами и пошел на вепря. Многих вепрь лишил жизни, наконец пал от руки юного Мелеагра. Артемида, еще более разгневанная удачей этолян в этой охоте, подняла шумную распрю между ними и участвовавшими в охоте куретами: стали спорить они о том, кому должна достаться клыкастая голова и щетинистая шкура убитого вепря. Загорелся жестокий, губительный бой, и в этом бою худо было куретам; хотя числом они и превосходили этолян, но не могли стоять против них в открытом поле, вне своих стен. Но когда Мелеагр, увлеченный гневом, покинул поле битвы, счастье отвратилось от этолян. Разгневан был Мелеагр клятвами матери своей Алфеи: убил он брата своей матери, ратовавшего в рядах куретов. Пав на колена и обливая грудь слезами, исступленная Алфея с воплем била о землю руками и взывала к Гадесу и Персефоне, моля их послать смерть на ее сына. И носящаяся во мраке ночном, беспощадная Эриния из темной бездны вняла воплям и проклятиям матери. Озлобленный сердцем, праздно сидел Мелеагр у супруги своей Клеопатры, прекрасной дочери могучего Идаса и Марпессы, и скоро под стенами и башнями Калидона и перед вратами его раздался стук мечей и крик громившего город неприятеля. Тогда старейшие из этольских граждан послали к Мелеагру избранных жрецов, и через них молили героя выйти на брань и спасти родной город. Обещали старейшины этольские великий дар Мелеагру: на тучных Калидонских полях они обещали ему отрезать пятьдесят десятин земли, наполовину покрытой виноградом, а наполовину не тронутой еще плугом. Отец героя, престарелый Ойней, поднявшись до порога его опочивальни, долго стучал в створы дверей и, пав на колена, молил сына; много просили его и сестры, и сама мать, но Мелеагр упорствовал более даже, чем прежде. Приходили к нему и друзья, чтимые им и любимые более всех в Калидоне; но и их мольбы не подвигнули ожесточенного сердца. Так коснел Мелеагр в злобе до тех пор, пока не потрясся его собственный терем от ударов вражеского оружия, пока куреты не взошли на городские башни и не начали жечь великий город. Рыдая, стала тогда молить Мелеагра жена его и исчисляла перед ним все бедствия, которым подвергается взятый врагами город: режут воины граждан, предают огню жилища людей и толпами уводят в плен детей и женщин. Внял Мелеагр просьбам жены, встал, покрылся пышным, блестящим доспехом и отразил гибель от родного города. Только не вернулся он с битвы: Эриния, внявшая проклятиям, которыми поразила героя мать, предала его смерти.

Калидонская охота

(Овидий. Метаморфозы. VIII, 265-540)

Царь калидонский Ойней приносил однажды богам благодарственные жертвы: Деметре – полевые плоды, Вакху – вино, Афине – масло олив. Каждому из богов принес Ойней подобающую жертву, только алтари Артемиды остались без жертвенного курения. Прогневал он этим богиню, и наслала она на поля Ойнея дикого, страшною вепря. Был тот вепрь величиной с быка; огнем горели у него налитые кровью глаза, копьями торчала щетина, а клыки не уступали величиной бивням слона; от знойного дыхания вепря блекла трава и увядали листья на деревьях. Страшные опустошения производил дикий зверь на полях Калидонских: опустошал он и тучные нивы, и цветущие виноградники; с корнями вырывал из земли оливы и другие деревья в садах. Пастухи калидонские не могли более пасти стада: лютого хищника не только нельзя было отогнать от стада собаками – он ломал и умерщвлял самых сильных и ярых быков. Жители Калидона считали себя безопасными только в стенах города. В такой беде юный герой калидонский Мелеагр, сын Ойнея, призвал из всех стран Эллады самых неустрашимых и могучих мужей и с ними пошел на лютого вепря. Пришли в Калидон по зову Мелеагра оба Диоскура: Кастор и Полидевк; пришли Тезей с Пирифоем, сыновья Афарея Идас, и Линкей, Полей и Теламон; явились из Фессалии Ясон и Адмет, из Фив – Ификл и Иолай, из Элиды – Эврит и Ктеат и много других охотников и героев. Из Аркадии на калидонскую охоту пришла Аталанта, дева, обитавшая в лесах с самой ранней молодости. Тотчас по рождении она брошена была в лесу; здесь нашла ее медведица и вспоила своим молоком, потом ее призрели у себя звероловы, и от них научилась она искусству охоты. По красоте своей и быстроте бега подобная покровительнице своей Артемиде, Аталанта, подобно ей, чуждалась любви и всю жизнь хотела остаться девой {49}. И одевалась она совершенно так же, как Артемида. Волосы заплетала она искусно сзади в одну косу, ее короткая охотничья одежда застегивалась на правом плече гладкой пряжкой, на левом висел костяной колчан, наполненный стрелами; в левой руке был у нее лук. Лишь только увидал Мелеагр прекрасную, стройную деву, он почувствовал к ней любовь. "Счастлив тот, – сказал он, – кого она выберет себе в супруги".

Девять дней Ойней угощал своих гостей; на десятый отправились они на вепря. Пришли они в темный и густой лес; до высокоствольных деревьев этого леса никогда еще не касался топор дровосека. Здесь одни из них стали расправлять сети, другие спускали со своры собак, третьи исследовали лесные тропинки, сгорая нетерпением найти скорее ход к логовищу страшного зверя. Идя далее, они в скором времени дошли до глубокой ложбины, дно которой поросло густым ивняком, непроходимой чащей тростника и осоки. Как молния из черной тучи, выскочил из этой чащи вепрь, поднятый криками охотников и бросился на них. Громкими криками встретили его охотники и уставили против него остроконечные копья свои. Зверь бросается в сторону, бьет и увечит набегающих на него собак и пробивается сквозь их свору. Со всех сторон летят в него копья; но одни из охотников, по поспешности и горячности, не попадают в цель, копья же других, ударяясь в жесткую щетину, отскакивают назад или наносят только легкие раны. Придя в еще большую ярость, вепрь снова обращается назад и, как камень, пущенный тараном, бросается на охотников. Трех из них он повергает на землю и нападает уже на четвертого – на Нестора, стяжавшего впоследствии столь громкую славу; погиб бы тут преждевременно Нестор, если бы не успел вовремя вскочить на ветви соседнего дуба. В лютой ярости зверь стал точить клыки свои о ствол дуба и, изощрив их таким образом, поразил ими ближайшего к себе неприятеля. В это время близнецы Диоскуры Кастор и Полидевк, сидевшие на высокорослых конях, готовы были нанести вепрю своими блестящими копьями тяжелые раны, но вепрь убежал от них и скрылся в темной чаще леса, в которой его нельзя было преследовать на коне, нельзя было даже попасть в него копьем. Бросились по следам зверя Теламон с Пелеем, а также и Аталанта. Пустила Аталанта стрелу и метко попала в вепря, нанесла ему рану около уха. То была первая рана, от которой щетина зверя обагрилась кровью. Мелеагр первый увидал кровь и, указывая на нее товарищам, сказал Аталанте: "Тебе, о дева, должна принадлежать честь победы!" Охотники покраснели от стыда, видя, что всех их превзошла женщина. Раздраженные, бегут они вслед за убегающим зверем и тучами бросают в него стрелы и копья, но горячность их еще более портит дело. Аркадянин Анкей, исполин необычайной силы, догнал вепря и, подняв обеими руками секиру, воскликнул: "Вот увидите, может ли женщина владеть оружием лучше мужчины! Если бы зверя стала теперь защищать сама Артемида – и то ему не уйти от моей руки!" Так похвалялся Анкей, уязвленный успехом своей соотечественницы, и замахнулся уже он на вепря секирой, но прежде чем успел нанести ему удар, упал окровавленный на землю: лютый зверь всадил ему в тело оба клыка. Наконец, после многих промахов других охотников, Мелеагр нанес зверю копьем рану в спину. Заметался зверь и пришел в неистовую ярость; Мелеагр же подскочил к нему и нанес ему еще рану – под лопатку. От этой раны вепрь упал на землю и умер. С радостными криками спешат к победителю охотники и признают за ним право на добычу, дивятся они страшному зверю, лежащему распростертым у их ног. Мелеагр, став ногой на голову вепря, мечом снял с него шкуру и, подавая ее Аталанте, сказал ей: "Возьми, дева Аркадии, принадлежащую мне добычу, ты достойна разделить со мной славу победы". С радостью приняла дева дар Мелеагра. В толпе охотников послышался тогда шум негодования, и два сына Фестия – Плексипп и Токсей, дяди Мелеагра по матери, с поднятыми кулаками бросились на Аталанту и закричали: "Оставь сейчас же добычу и не присваивай себе того, что должно принадлежать нам; иначе не спасет тебя ни красота, ни защита Мелеагра". Тут вскипел Мелеагр бурным гневом: "Знайте же вы, не признающие заслуг и прав других, знайте, что угроза – не то, что дело!" Так закричал на них герой и вслед за этим поразил мечом сперва Плексиппа, а потом и другого дядю.

В это время Алфея, мать Мелеагра, шла в храм принести богам благодарственную жертву за победу, дарованную ее сыну. На пути в храм встретила она людей, уносивших трупы ее братьев. С громкими воплями бьет Алфея себя в грудь, снимает с себя златотканые, праздничные одежды и облекается в черное, траурное платье. Когда же узнала она, что братья ее пали от руки Мелеагра, печаль ее сменяется гневом, жаждет она мести, хочет покарать убийцу. При рождении Мелеагра в покой Алфеи пришли три богини судьбы и бросили в пламя очага головню: "Пока не погаснет головня, – сказали они, – до тех пор будет жив и младенец". Когда богини удалились, Алфея встала со своего ложа, выхватила из огня головню и спрятала ее, желая продлить жизнь сына на возможно долгое время. Теперь, когда сердце Алфеи объято было жаждой мести, достала она роковую головню, бросила ее на очаг, положила под нее хвороста и зажгла этот хворост. Четыре раза готова была она сжечь головню, и четыре раза останавливалась, отходила от очага: чувство матери боролось в ней с чувством сестры. Лицо ее то бледнело от скорби, то пламенело гневом, то выражалась в нем гневная суровость, то – сострадание и готовность простить сына. Как колеблется на воде челн, гонимый ветром против течения, так колебалась дочь Фестия между двумя равносильными влечениями сердца. Наконец любовь к братьям взяла верх над любовью к сыну. "Пусть смерть поразит моего сына! – воскликнула она. – Придите сюда, тени братьев моих, посмотрите, какую жертву приношу я фуриям! Злодеянием караю я злодеяние, смертью искупаю смерть. Видите ли, дорогие тени, что я делаю ради вас; примите мою искупительную жертву: нелегко приносить мне эту жертву, предавать смерти сына". Так говорила она и, отвратив лицо, дрожащей рукой бросила роковую головню в пламя.

Когда огонь охватил головню, из нее послышался – так показалось, по крайней мере, Алфее – жалобный вздох. В то же время юный Мелеагр, не ведавший, что творит над ним разгневанная мать, был поражен нестерпимой, жгучей болью. Первоначально он мог еще переносить эту боль, но вскоре становится он перед ней бессилен и сетует тогда, что приходится ему умирать бесславной смертью, завидует судьбе друзей, павших в битве с вепрем. С громкими стонами зовет он к себе престарелого отца, братьев, сестер и горячо любимую жену; вместе с ними призвал он к себе, может быть, и мать свою. Чем более пожирал огонь роковую головню, тем сильнее и мучительнее становилась боль, терзавшая Мелеагра; когда же головня догорела и превратилась в пепел, юный герой испустил дух.

Пораженный скорбью, оплакивал гордый Калидон своего героя; более же всех других скорбели о нем отец его, жена и сестры. Мать же Мелеагра, осознав всю тяжесть вины своей, мечом пронзила себе грудь.

Книга пятая

Аргонавты

Фрикс и Гелла

В Орхомене, богатом городе Беотии, жил царь Афамант, сын Эола. Супруга его, родившая ему двух детей, Фрикса и Геллу, была божественная Нефела. Но когда, помимо ее, он соединился брачными узами со смертной Ино, дочерью беотийского царя Кадма, разгневанная Нефела покинула его дом, и с той поры гибель воцарилась в семье Афаманта. Ино была злой мачехой Фриксу и Гелле и всячески старалась отделаться от них. Она уговорила беотиянок тайно иссушить зерновой хлеб, предназначенный для посева; когда же на полях не оказалось ожидаемой жатвы и Афамант отправил посольство к Дельфийскому оракулу, чтобы узнать, каким образом устранить бесплодие, послы, подкупленные Ино, принесли ложное предсказание: "Бесплодие прекратится, когда Фрикс будет принесен в жертву Зевсу". Афамант, принужденный жителями страны, приготовился к закланию сына. Мальчик уже стоял у жертвенного алтаря, когда мать его Нефела послала златорунного овна, божественный дар Гермеса, чтобы увезти Фрикса с Геллой. Овен высоким воздушным путем перенес на себе брата и сестру через горы, долы и море. Когда они летели над морем, называемом ныне Дарданеллами, Гелла упала с овна и потонула. Вот почему древние называли это море Геллеспонтом, т.е. морем Геллы. Но Фрикс после долгого пути воздушным пространством достиг страны Эи, или Колхиды, на крайнем востоке Черного моря, где течет Фасис. Там царствовал знаменитый царь-чародей Ээт, сын бога солнца Гелиоса. Дружелюбно принял он мальчика, оставил его при себе и, когда Фрикс стал сильным юношей, женил его на дочери своей Халкиопе. В благодарность за свое избавление Фрикс принес златорунного овна в жертву Зевсу Фриксию, "покровителю побегов", а золотое руно подарил царю, столь благосклонно его принявшему. Ээт повесил диковинную драгоценность на дуб в священной роще Арея и на страже около нее поставил ужасного, никогда не засыпавшего дракона. Там, под верной охраной, долго висело руно, и добыть его оттуда считалось одним из труднейших и опаснейших предприятий. В Греции же повсюду была распространена молва об этом чудесном руне, и у родственников Фрикса возникло желание достать его, так как от обладания им зависело благоденствие и спасение рода.

Ясон и Пелий

(Пиндар. Пифийская ода. IV)

Кретей, брат Афаманта, построил в Фессалии, у одного залива, город Иолк, который, благодаря плодородию окрестных полей, торговле и мореплаванию, достиг цветущего благоденствия. Владычество над городом оставил он своему старшему сыну Эгону; но сводный брат последнего Пелий, несправедливый и кичливый, свергнул его с престола, и пришлось Эсону жить в городе простым гражданином. Когда у Эсона родился сын, он и супруга стали опасаться, чтобы жестокий царь не умертвил их младенца, которому по праву надлежало наследовать престол. А потому они объявили, что дитя умерло тотчас после рождения, и устроили в своем доме тризну; сына же тайно отослали в Пелионские горы на воспитание к мудрому кентавру Хирону. В пещере кентавра, на руках воспитателя своего, супруги его Харикло и матери Филиры, вдали от света вырос Ясон (такое имя получил он от Хирона) и стал прекрасным мальчиком; Хирон наставлял его во всех геройских доблестях. Когда Ясон достиг двадцатилетнего возраста, он оставил тихое убежище своей юности и отправился в Иолк с намерением возвратить себе отцовскую власть. На торжище, среди собранного народа, появился он, гордый силой своей и сияющей красотой. На нем была обыкновенная местная одежда, но через плечо, в защиту от холодного ливня, висела пестрая шкура барса; длинные кудри волнистых волос доходили до спины. В руке по обычаю героев он держал два крепких копья. Свободно и неустрашимо стоял он, а народ с изумлением смотрел на прекрасного чужеземца, спрашивая себя: Аполлон ли то, или сильный Арей. Тут приехал на великолепной колеснице, запряженной быстрыми лошаками, царь Пелий; он испугался, заметив, что юноша был обут только на одну ногу. Некогда получил Пелий от оракула предсказание: "Остерегайся человека, на одну ногу обутого, который спустится с горы в равнину Иолка, будь то чужестранец или туземец; тебе суждено погибнуть от силы или от неизбежной хитрости потомков Эола". Испуганный Пелий вспомнил предсказание, но, затаив в сердце боязнь, насмешливо спросил чужеземца о роде и племени. "Одно только посоветую тебе, – сказал он надменно, – не оскверняй себя ненавистной ложью; я враг ее". Спокойно и дружелюбно отвечал юноша: "Я всегда верен наставлениям мудрого Хирона, учившего меня правде и честности у себя в пещере, при жене и матери и при добродетельных дочерях своих. Двадцать лет прожил я у них и ни разу не провинился ни словом, ни делом; теперь же я вернулся сюда в дом отца моего Эсона, чтобы потребовать унаследованную от предков власть, насильственно захваченную, как я слышал, несправедливым Пелием. Любезные сограждане, укажите мне дом моих геройских предков; я тоже уроженец этой страны, я – сын Эсона". Так отвечал он; когда же вошел в дом родителей, отец тотчас узнал его, и слезы радости навернулись на седые ресницы при виде прекрасного юноши – сына. При известии о возвращении сына Эсона прибыли заявить ему приязнь свою его братья Ферет – из соседнего города Фер, и Амифаон – из далекой Мессении, оба со своими сыновьями Адметом и Мелампом. Ясон радушно принял их в родительском доме и почтил их прекрасными дарами; угощая их как нельзя лучше в продолжение пяти дней и пяти ночей и потешая их дружественной беседой и всякой забавой, он на шестой день завел речь о деле и объявил им свое намерение. Они одобрили его, все встали тотчас же со своих седалищ и отправились в дом Пелия. Услышав их быстрые шаги, Пелий вышел им навстречу, и тогда Ясон кротко обратился к нему со следующими словами: "Сын Посейдона, сердце человека более склонно к выгодной несправедливости, чем к правде; но вследствие этого негаданно впадают люди в беду. Мы же с тобой укротим все бурные порывы. Из одного мы рода, и как кровные родственники не должны прибегать к копью и мечу, чтобы решить, кому подобает сан предков. Итак, оставляю тебе все стада овец и быков и все поля, отнятые тобой у моих родителей, но скипетр и престол, на котором некогда восседал мой отец, – только этого я и домогаюсь, – отдай мне добровольно, чтобы не было новой беды". "Я согласен на это, – отвечал Пелий хладнокровно, но тая злой обман в сердце, – только прежде всего примири тяготеющий над нашим домом гнев богов преисподней. Умерший вдали от родины Фрикс умоляет, чтобы отозвали его душу из аида и даровали бы ей мир; он умоляет, чтобы отправились ко дворцу Ээта и добыли оттуда руно овна, на котором некогда он избежал гибели в море и ушел от преследований мачехи. Чудесное сновидение возвестило мне это. Чтобы узнать, не лживо ли было сновидение, обратился я к Кастальскому источнику, и бог мне повелел немедленно снарядиться к морским странствиям. Но удручает меня старость, ты же находишься еще во цвете юности: решайся же на этот подвиг, и, клянусь, я уступлю тебе тогда власть и царство". Ясон согласился на это и стал набирать себе спутников по всей Греции.

Приготовление аргонавтов к походу

(Аполлоний Родосский. Аргонавтика. I, 1-579)

Ясон объехал всю Грецию и повсюду вызывал известнейших героев того времени на общий поход в Колхиду. Все они с радостью обещали ему свою помощь и обязались прибыть к назначенному сроку в Иолк. Из спутников Ясона назовем мы знаменитого певца Орфея и аргосского прорицателя Амфиарая, Зета и Калаида, крылатых сыновей Борея, Кастора и Полидевка, Идаса и Линкея, Теламона и Пелея, Геракла, Мелеагра, Тезея, Лаэрта – отца и Автолика – деда Одиссея по матери, сильного Анкея из Аркадии, Адмета; сын Пелия Акаст, против воли отца своего заключивший тесную дружбу с Ясоном, тоже принял участие в этом походе. Когда же герои, мужественные и отважные исполины, цвет всей Греции, собрались в Иолк, они нашли здесь, на песчаном побережье, совершенно готовый к отплытию корабль, на котором им надлежало отправиться в море. То было прекрасное, пятидесятивесельное судно, необычайно легкое и быстроходное – первый большой корабль, на котором греки отважились пуститься в открытое море. Его соорудил у подножия Пелиона Аргос, сын Арестора, с помощью Афины, обратившей особенную благосклонность к Ясону; потому корабль этот и назывался "Арго"; герои же, плывшие на корабле, назывались аргонавтами, "плавателями на "Арго". Афина вставила в корму корабля кусок священного дуба из рощи оракула Додонского. Кроме Афины богиня Гера взяла аргонавтов под свое покровительство. Гневалась она на Пелия за то, что он отказал ей в жертвоприношении и поклонении; желала она поэтому, чтобы Ясон привез в Иолк волшебницу Медею, которая могла бы ей служить для наказания царя. К Ясону же Гера была милостива. Однажды зимней порой охотился он в горах и пришел к стремительному, разлившемуся от дождей потоку. Старуха, стоявшая на берегу, рыдала и просила перенести ее через бушующий поток. Юноша сжалился над ней и перенес ее на своих плечах. То была богиня Гера, принявшая образ старухи, дабы искусить Ясона. С того времени он пользовался благоволением и помощью могущественной богини, как это и оказывалось неоднократно во время похода. Аргонавты, видя, что они все налицо в Иолкской гавани, начали с избрания предводителя. Все обратили взоры свои на Геракла, сильного Зевсова сына, славнейшего из героев, и просили его принять начальство над ратью; но он всеми усилиями отклонял от себя эту честь и указал на Ясона. Ясон принял начальство и прежде всего приказал спустить "Арго" на воду; слугам же своим велел снабдить его съестными припасами. Затем по жребию разделили они места на корабле: пришлось по два гребца на каждую лавку: на среднее весло без жребия избрали сильных героев Геракла и Анкея. Тифий избран был в кормчие, а дальнозоркий Линкей в лоцманы. Между тем привели Ясону из стад его двух сильных быков и по его же повелению воздвигнули на берегу алтарь Аполлону. "Прежде всего, – думал Ясон, – надлежит принесть жертву этому богу, так как он оракулом своим подал и мысль о плавании, и, вместе с, тем, обещал счастливый исход. Подвели к алтарю быков, одного убил Геракл палицей, а другого Анкей – тяжелой железной секирой. Когда сожгли куски жертвенного мяса и Ясон, воззвав к светлокудрому богу, совершил священное возлияние, ярко вспыхнуло пламя. Основываясь на этом, прорицатель Идмон предсказал счастливое возвращение; ему же, прибавил он, суждено умереть вдали от родины, на азиатской земле. Герои, сожалея об участи любимого спутника, обрадовались счастливому предсказанию и с наступившим вечером принялись за веселое жертвенное пиршество. Расположась на берегу, на мягких листьях и траве, наслаждались они едой и питьем, тешились веселым разговором и внимали сладкозвучным песням Орфея. На следующее утро, чуть занялась заря, Тифий разбудил их; сели они на "Арго" и, совершив богам возлияния из вина ради счастливого плавания, бодро отплыли из гавани.

Преследуя далекую цель, должны они были плыть мимо берегов Фессалии, Македонии и Фракии. Попутный ветер надувал паруса и весело, под мерные звуки песен Орфея, без помощи весел скользил по волнам "Арго". В восторге прислушивались герои к веслам, а рыбы и другие обитатели вод морских, вынырнув из глубины, очарованные сладостными звуками, плыли за кораблем подобно стаду, идущему за свирелью пастуха.

Аргонавты на Лемносе

(Аполлоний Родосский. Аргонавтика. I, 607-914)

После нескольких дней плавания аргонавты пристали к острову Лемносу. Здесь за год до их прибытия женщины умертвили своих мужей за измену их и связь с пленницами, приведенными ими с соседнего материка. Все дети мужского пола были тоже умерщвлены, ибо они могли со временем отомстить за смерть отцов. Только царская дочь Гипсипила успела спасти отца своего Фоанта: тайно спустила она его в закрытом ящике в море, и у берега Сикина был он вытащен из воды рыбаками. Итак, лемниянки были вынуждены пасти стада и возделывать поля и, подобно воинственным амазонкам, ходили в вооружении своих мужей, опасаясь постоянно нападения фракийцев, родственников их соперниц. А потому, увидев, что красивый "Арго" приближается к острову, ринулись они все с поднятым оружием (царица Гипсипила была во главе их) к берегу, дабы воспрепятствовать высадке; аргонавты же послали к царице вестника, прося позволения переночевать на берегу. Вследствие чего Гипсипила отвела свое женское войско в город и созвала на площади народное собрание для обсуждения просьбы иноземцев. Она восседала на каменном престоле отца своего, возле нее помещалась ее седая кормилица, по обе стороны которой стояли две белокурые девы, кругом же располагался народ. Девственная царица встала и сказал: "Любезные сестры! Мы доставим чужеземцам на их корабль яства, питье и все, что они пожелают, только пусть они не выходят на наш остров и не ведают, какое преступное дело совершено нами. Наверное, они возгнушались бы им, и дурная молва о нас далеко распространилась бы по земле. Таков мой совет; если ж кто имеет предложить другое, пусть говорит". Встала тут старая кормилица царевны и, опираясь на посох, сказала: "Да, пошлите иноземцам подарки – я тоже согласна с этим; но вместе с тем подумайте, что будет с вами, если войско фракийцев или какой-нибудь другой народ нападет на вас. Даже если кто-либо из богов и устранит от вас эту напасть, то мало ли еще каких зол предстоит вам. Когда мы, старухи, перемрем, а вы, молодые, состаритесь, – разве быки сами собой станут впрягаться тогда под ярмо и влачить плуг по полям? А когда созреет жатва – уж не они ли, вместо вас, срежут колосья? Ведь все это для вас будет невозможно. Что касается до меня – я скоро сойду в могилу; но вам, молодые, советую взять чужих мужчин к себе в дома и доверить им имущество и управление городом, чтобы они защитили вас от внешней опасности, а дети могли бы охранять вас от бедствий старости".

Совет старухи понравился всему народу, и Гипсипила тотчас же отправила деву Ифиною к Ясону пригласить чужеземцев на берег, в город. Ясон накинул на плечи драгоценное пурпурное одеяние, подаренное ему Афиной, взял в руки копье и, подобный лучезарной звезде, вместе с Ифиноей направился к городу. У городских ворот вышли ему радостно навстречу жены и девы и, изумленные, проводили его до дворца царицы; широко растворили ему служанки высокие двери, и Ифиноя повела его в покой своей повелительницы. Войдя к ней, он сел против царевны на великолепное седалище. Гипсипила опустила взор, лицо ее зарделось от стыдливости. После краткого молчания, стыдясь, сказала она юноше-герою: "Чужестранец, отчего так долго пребываете вы вне наших стен? В городе нашем не обитают мужчины, и опасаться вам нечего. Они пашут по ту сторону моря фракийские поля. В царствование отца моего Фоанта они переправились на ту сторону, опустошили страну, унесли богатую добычу, увели множество дев пленницами. С ними вступили они в брак и покинули, обидели своих законных жен и детей. Однажды они опять переправились во Фракию, но тогда при их возвращении затворили мы пред ними ворота, дабы принудить их поступать с нами по справедливости или отправиться куда-нибудь со своими наложницами. Они потребовали своих сыновей и вместе с ними отправились во Фракию, где и живут по сию пору. Так остались мы беспомощными. А потому, если хотите, придите к нам и останьтесь у нас; ты же, если желаешь расположиться здесь на житье, прими власть отца моего и будь царем острова. Право, страну эту ты не будешь хулить, это плодороднейший и красивейший остров во всем море. Итак, вернись к своим, объяви им наше предложение и не оставайтесь долее за городом". Так говорила она, но сознательно умолчала о преступном умерщвлении мужчин. Ясон отвечал следующими словами: "Царица, мы охотно принимаем предлагаемую помощь. Оповестя своих товарищей, я тотчас же вернусь: власть же над островом пусть остается в твоих руках: суровый бог призывает меня отсюда в дальнюю страну". Он подал царице правую руку и вернулся на корабль. В то время как он шел по улицам, женщины веселыми толпами провожали его до ворот; затем живо снарядили они колесницы, положили на них дары для гостей и поспешили к морю. Аргонавты с радостью приняли весть Ясона и последовали за женщинами в город. Ясон поселился во дворце у Гипсипилы, другие же расположились в различных частях города. Один Геракл с несколькими выбранными остался сторожить корабль.

Настало веселое время, дни проходили в празднествах. Пиршества сменялись веселыми хороводами; повсюду поднимался с алтарей благовонный жертвенный пар. Из всех богов наиболее чествовали жертвами и пением Гефеста, бога-покровителя острова, и прелестную супругу его Афродиту. Каждый день отсрочивался отъезд, и аргонавты пробыли бы на острове, вероятно, еще долее, если б Геракл, тайно от женщин, не собрал своих товарищей и с бранью и укорами не напомнил им о забытой почти цели их плавания. Пристыженные герои послушались увещеваний Геракла и стали снаряжаться к отъезду. Лемниянки, подобно пчелиному рою, с мольбами и плачем окружили уезжающих друзей; со слезами на глазах жали они им руки и желали счастья при дальнейшем плавании. При расставании Гипсипила с полными слез глазами протянула Ясону руку и сказала: "Отправляйся же, и да дозволят боги тебе и твоим спутникам привезти домой желанное руно. Если ты когда-нибудь счастливо вернешься сюда, я сдам тебе власть над островом. Но знаю – этому не бывать, нет у тебя такого намерения. Так, живя вдали от меня, сохрани по крайней мере обо мне память". Тронутый Ясон простился с царицей и сел на корабль, вслед за ним и другие. Аргос оттолкнул корабль от берега, весла пришли в движение, и скоро исчез за ними прекрасный остров.

Кизик

(Аполлоний Родосский. Аргонавтика. I, 936-1076)

Геллеспонтом достигли аргонавты острова Кизика в Пропонтиде, близ фригийского берега; остров этот узким перешейком был соединен с материком. Там на Медвежьей горе обитали дикие исполины. Каждый из них имел шесть могучих рук: по две на широких плечах и по четыре на боках. А вокруг перешейка и на равнине обитали долионы, которыми правил царь Кизик. Они вели свой род от Посейдона, бога моря; он-то и защищал их: несмотря на близкое соседство, исполины не причиняли им вреда. Тут аргонавты стали на якорь в прекрасной гавани и высадились на берег. Кизик и долионы, услышав о высадке благородных героев, поспешили к ним, приняли их дружелюбно и уговорили направить корабль в городскую гавань. Царь Кизик был еще в юношеском возрасте, едва пробивался у него на подбородке и щеках нежный пушок, и лишь за несколько месяцев до этого женился он на прелестной Клейто, дочери Меропа. Некогда оракул возвестил ему, что он должен радушно принять божественное воинство героев, имеющее, быть может, прибыть к нему на остров: с этими героями он не должен вести войны. Кизик снабдил поэтому аргонавтов вином и жирными овцами и сам прибыл принять участие в их трапезе; услыхав о цели их путешествия, он дал им наставление относительно пути. На следующее утро взобрался он с ними на высокую гору, дабы дать им возможность обозреть положение острова и обширное море; в это самое время часть аргонавтов, в том числе и Геракл, собрались вывести корабль из гавани. Тут с другой стороны горы ринулись исполины и принялись запирать вход в гавань огромными каменными глыбами, обломками скал. Но Геракл схватил лук, и стали падать исполины один за другим. Меж тем и другая часть аргонавтов спустилась с горы и луками и копьями помогла одолеть исполинов – всех до последнего. Подобно огромным стволам, срубленным топором дровосека, лежали исполины один на другом: кто головой и грудью в воде, ногами же на берегу, кто тяжелым туловищем на песке, а ногами в воде; как одни, так и другие были желанной поживой для рыб и для птиц. После этой битвы аргонавты, напутствуемые пожеланиями долионов, пустились в море. Весь день попутный ветер гнал перед собой "Арго"; ночью же ветер переменил направление, но герои не заметили этого; и пригнал их ветер обратно к острову долионов. Они вышли на берег, но в темноте не узнали союзного острова; долионы же, услышав о высадке вооруженных людей, подумали, что это пеласги, морские разбойники, делавшие набеги на остров, и, вооруженные, вышли им навстречу. Страшный бой начался во мраке, и ни одна сторона не узнала другой. Аргонавты положили на месте множество долионов, а Ясон поразил копьем царя Кизика в грудь. Бой продолжался до утра, и лишь тогда с ужасом увидели бойцы несчастную ошибку. Три дня аргонавты и долионы, с распущенными волосами, оплакивали любимого царя, погибшею во цвете лет; потом погребли его с большими почестями и над высокой могилой, которую можно было видеть и в позднейшее время, устроили тризну. А Клейто, юная супруга царя, не вынесла одинокой жизни: самоубийством покончила она свои дни. Ее оплакали нимфы соседних рощ, и из слез их, обильными струями орошавших землю, боги создали источник, которому дали имя бедной Клейто, так рано покончившей с жизнью.

Гилас

(Аполлоний Родосский. Аргонавтика. I, 1172-1372)