Журнал "Вокруг Света" №1 за 1999 год

— На рыбалку пошли, — постоянно твердил Кодяков. — Глядишь, и привалит тебе счастье-то.

Я наконец решился. Соседи по до дому дому возвращались с рыбалки с физиономиями, красными и довольными от солнца и неразбавленного джина. Преподаватель русского языка Саша Панов, пивший со мной по вечерам пиво, подарил мне пластиковую телескопическую удочку. Авиамеханик презентовал крючки и леску, научив привязывать первое ко второму согласно всем канонам рыболовной науки. Строитель Кодяков научил делать поплавки из натуральных бутылочных пробок, которые у нас не переводились. Рыбацкое дело Витя, похоже, изучил гораздо лучше строительного.

— Почти вся местная рыба жрет друг друга, — втолковывал он мне. —Насекомых   ей   предлагать   бесполезно.   Все   равно,   что   тебе.   Она хорошо  идет  на  свежее   мясо,   но больше всего обожает креветку.

—  А пива она при этом не просит? — поинтересовался я.

—  Пиво будешь отдавать мне, — снизошел   Кодяков.

Креветки продавались на местном рынке и стоили сравнительно недорого - втрое дешевле банальной говядины. Местные жители буквально черпали их круглыми корзинами в мелких лагунах, которыми изрезано бенинское побережье, а также в грязном устье реки Уэмэ, разделявшем город Котону на две половины.

Русист Саша Панов предлагал мне не мелочиться и ловить крупняк на спиннинг. Однако в Бенине, наряду с экономическими трудностями, были еще проблемы с блеснами. А каждая рыбалка Панова заканчивалась потерей блесны. То, что продавалось в магазинах и на рынке, его почему-то категорически не устраивало. Приходилось изготавливать их самостоятельно. Для хорошей блесны нужен хороший металл, и Панов пребывал в постоянном поиске материала.

Моя жена в целях дезинфекции питьевой воды привезла с собой в Африку несколько старинных фамильных ложек из серебра. Ужиная у нас, Панов любовался ими и вздыхал, что такие красивые, ценные предметы пропадают, можно сказать, зря. Не раз он пытался уговорить нас продать ему ложки, расписывая, какие восхитительные блесны из них получатся, при этом ручки обещал вернуть. Перенося людские слабости на морскую фауну, Панов, видимо, полагал, что чем благороднее металл, тем более крупная рыба на него клюнет. Приходилось прятать от него все блестящие предметы, чтобы он не изводил себя и других.

Накануне ловли среди рыбаков обычно царил легкий ажиотаж, которого я поначалу не понимал и считал неопасной формой массового помешательства. Говорили только о рыбалке, обменивались крючками, леской, выпрашивали друг у друга грузила, блесны и удилища. К вечеру расходились по домам готовить снасти.

Позднее я прочувствовал это волнение в полном объеме. Я был просто не в состоянии уснуть в ночь перед рыбалкой. Хотелось идти к морю немедленно. Меня охватывало какое-то странное, необъяснимое возбуждение, которое испытывали, наверное, первобытные люди перед охотой. А ведь голодным, в отличие от них, я не был!

На рыбалку мы шли сначала вдоль выложенного красивым кирпичом непроницаемого забора, за которым стоял погруженный в темноту президентский дворец. Болтаться в ночное время вблизи него не рекомендовалось, ибо запуганная, нервная охрана стреляла без предупреждения и частенько попадала. Из парка, окружавшего французское посольство, доносился тревожный крик павлина.

Компания перешла широкую асфальтированную дорогу, перегороженную на ночь барьерами и металлическими пластинами с длинными шипами, способными проколоть шину колесного танка. Отсюда был виден угол президентского дворца с прилепленным к нему уродливым бетонным дотом. За дорогой начинался песок. До моря оставалось метров семьсот по прямой. Уже слышался шум прибоя.

Территория эта считалась запретной зоной и охранялась несколькими солдатами, обычно крепко спавшими в небольшом двухэтажном домике. В толстом бетоне его второго этажа во всех направлениях были прорезаны бойницы, служившие одновременно вентиляционными отверстиями. Подойдя к сторожке, мы постучали в обшитую металлом дверь, находившуюся почти на метровой высоте от песка.

Через минуту на пороге появился заспанный солдат с АКМом на плече. Поприветствовав его, мы вручили ему пачку российских журналов, которыми нас бесперебойно снабжало посольство. Поправив автомат, охранник принял подарок с тем безучастным видом, с каким лошади принимают овес, и вновь заперся в домике. Второй пограничник с автоматом перекрыл дорогу: растянувшись поперек нее, он крепко спал как убитый. Будить его мы не рискнули и тихо обошли тело по песку.

Мы взошли на мол, за которым простиралась акватория порта. Вода мерно поднималась и опускалась, словно дышала. Мол представлял собой каменную гряду, сложенную из обломков скал и бетонных пирамидок. По другую его сторону волновался и шумел открытый океан. Рыбаки рассыпались по гряде мола. Я решил ни за кем не увязываться, будучи уверенным, что найду самое лучшее место.

Устроившись поудобнее у самой воды, я аккуратно и с удовольствием расположил на плоском камне банку с наживкой, нож, термос с кофе и сигареты. Было еще рано, около четырех утра. Стояла ночная тьма, но из порта уже выходили лодки с рыбаками. Это были длинные и узкие долбленки с кормой такой же острой, как и нос, поэтому мотор подвешивали сбоку на борт. На некоторых пирогах было два мотора — по одному с каждого борта.

Я почувствовал вдруг железную уверенность в удачной рыбалке, а главное в том, что поймаю ту самую синюю рыбу. Не успел я нанизать наживку, как за спиной послышался шорох. Обернувшись, увидел осторожно спускавшегося ко мне Кодякова. Он был мокрый с головы до ног. Присев рядом со мной на корточках, он попросил закурить.

— Ты что, в воду упал? — спросил я.

— Нет, волной окатило, — ответил он, прикуривая. — Хорошо еще не смыло.  Вдобавок, какая-то сволочь   так   клюнула,   что   удочку   из рук   выдернула...   Полная   непруха. Сейчас пойду доставать.

Он, кряхтя, полез наверх и вскоре исчез за камнями. Я наколол на крючок кусок свиного сала и забросил удочку. Кусок я отрезал приличный в расчете на крупную добычу. Размениваться на мелочь не хотелось. К моему восторгу клюнуло сразу. Я дернул удочку, но она не поддавалась. Ну, думаю, вот она, настоящая добыча!

Поднатужившись как следует, выдернул из воды маленького бычка. Он забился так глубоко в камни, что я чуть было не сломал удилище. Здоровый кусок сала он умудрился заглотить лишь благодаря своей несоразмерно большой пасти. Бычок оказался скользким, и продержать его в руке я смог не более секунды. Рыбка упала на камень, а с него в воду. Раздосадованный, я вновь нанизал наживку на крючок и забросил его. Теперь уже не клевало.

Из темноты, как по волшебству, бесшумно появился африканец и стал раскладывать свои принадлежности в двух шагах от меня. На сотню метров от меня никого не было, но ему почему-то хотелось быть именно рядом со мной. Забросили удочки. Африканец терпеливо молчал. Через какое-то время у меня появилось желание сказать что-нибудь.

— У моего приятеля рыба только что утащила удочку, — сообщил я.

— Бывает,  —  спокойно   ответил парень, глядя на поплавок. — В прошлом году рыба утащила одного бенинца,    моего    знакомого.    У    него была очень толстая леска, и он намотал ее на руку. Когда рыба рванула, он упал в воду и не смог освободить руку. Он выплыл на поверхность,   кричал,   пытался   перегрызть леску, но не успел.  Рыба потащила его за собой в океан. Его так и не нашли. Очень большая была рыба.

— А что за рыба?

— Не знаю, — пожал он плечами. — Ее никто не видел...

Вскоре я перешел на другое место, но и там никто из морских обитателей не прельстился на мое угощение.

Видимо, я задремал от вынужденной неподвижности, потому что, когда из воды вдруг прямо передо мной с шумом вынырнуло какое-то чудище, свалился с камня и ощутимо ударился седалищем о землю. В следующий момент я понял, что это здоровая, как чемодан, черепаха. Чем я привлек ее внимание, было непонятно. Впрочем, интерес ее ко мне быстро угас. Понаблюдав, как я, кряхтя и ругаясь, встаю на ноги, черепаха тихо хрюкнула и погрузилась в черную воду.

Поубавив  амбиции,   я   стал   нанизывать   на   крючок   кусочки   поменьше    и    попостнее.    Это    было встречено   с   энтузиазмом   со   стороны    мелкой    морской    живности, но то,  что  мне удалось  вытащить, могло   обрадовать   разве   что   соседского   кота   Барсика.   Я   понял, что   крупная    рыба   здесь   весьма привередлива  и   к  грубой  тяжелой пище не привыкла.

С восхождением жаркого светила интенсивность   клева снизилась. От предлагаемой мной жирной свинины, похоже,    начало   воротить даже вечно голодную мелочь. Пришлось   выпросить   у   ребят   несколько аппетитных креветок. Я и сам облизывался, нанизывая их на крючок, а уж мелочь набрасывалась на деликатес тучей и раздирала его в мгновенье ока. Крючок вдруг зацепился за что-то. Я несколько раз дернул удочкой.

—  Сейчас крючок с поплавком на дне оставишь, — равнодушно предсказал ловивший рядом Кодяков.

—  Что же делать? — спросил я.

—  Лезть в воду и отцеплять. Незадолго  до   этого  он  достал из воды свою удочку вместе с утащившим ее здоровенным окунем. При этом так радовался, словно это был не окунь, а горшок с золотом. Я снял майку и шорты и осторожно полез в воду.

— Вот   сейчас   тебя   мурена   и прихватит  за  одно  место,  — оживился   Кодяков.   Он   не   спускал   с меня глаз и,  похоже,  приготовился к захватывающему зрелищу.

—  А они здесь есть? — с тоской спросил я.

—  Для тебя найдутся, — радостно заверил он.

Репутация у мурен была нехорошая: то ли они были ядовитые, то ли какая-то зараза была у них на зубах, одним словом, боялись мы их панически. К счастью, крючок зацепился неглубоко. Мне быстро удалось его высвободить и вернуться на берег невредимым. Кодяков был явно разочарован. Он хотел мне что-то сказать, но в этот момент у него клюнуло.

После продолжительной и искусной борьбы он вытащил на камни большую, похожую на сома, рыбу. Крючок крепко застрял в ее широкой жесткой пасти.

— Дай-ка мне кусачки  из сумки, — спокойно попросил Кодяков, придерживая рукой рыбу.

Я положил удочку и начал рыться в его барахле.

— Не надо кусачек, — через секунду сказал он, извлекая из пасти рыбы половинку перекушенного ею стального крючка. — Этой палец в рот не клади, — добавил он, опасливо косясь на нее.

Но все же это была не синяя рыба. Постепенно я начал о ней забывать. Азарт брал свое. Снова клюнуло. Рыба оказалась сильной. Меня несколько удивило, что она не ходит по кругу, не рвется в океан, а держится в одном месте. «В камни ушла», — догадался я. Перебравшись на торчавшую из воды бетонную пирамидку, я принялся тянуть леску руками вертикально вверх. Я чувствовал, как рыба сопротивляется, и это еще больше распаляло меня. Леска начала потихоньку подаваться, и меня удивило, что процесс этот несколько затянулся. Леска пошла совсем легко, и на поверхности показался омерзительного вида шевелящийся темно-коричневый ком.

— Нет, это не синяя, — спокойно заметил Кодяков.

Коснувшись камня, ком вдруг развернулся широкой пятнистой лентой. Это была метровая мурена, похожая на широкий пестрый пояс со страшной змеиной головой. От неожиданности я соскользнул с камня и с головой погрузился в воду. Открыв в испуге глаза под водой, я видел, как мурена, извиваясь в лучах солнца, падающей лентой устремилась в глубину. Какое-то время после этого по телу моему бегали судороги, хотя никто меня не кусал.

За то короткое мгновение, пока мурена была на берегу, мне все же удалось рассмотреть ее. До сих пор холодок пробегает по спине. Ее глаза, круглые и неподвижные, вселяли какой-то необъяснимый страх. Головой этот ближайший родственник угря напоминал миниатюрного плотоядного динозавра. Возможно, страх мой сидел в генах, доставшихся от очень далеких, еще хвостатых предков, удиравших когда-то на четырех конечностях от гигантских ящеров.

Продолжая внимательно следить за поведением поплавка, я начал замечать вокруг себя странное движение. Оглядевшись по сторонам, увидел несколько десятков черных крабов средней величины. Они осторожно, но решительно подступали ко мне со всех сторон, и число их росло. Наживка, лежавшая рядом со мной на камне, начала к тому времени издавать легкое зловоние, и, видимо, обманувшись моей неподвижностью, крабы приняли меня самого за богатую добычу. Их медленное, безостановочное наступление завораживало. В какой-то момент мне стало не по себе. Казалось, еще секунда — и они бросятся в атаку.

Я пошевелился. Крабы бесшумно и синхронно, как по команде, отступили и выжидающе замерли. Теперь все мое внимание было приковано не к поплавку, а к этим настойчивым тварям. Они буквально гипнотизировали меня. Нервы мои не выдержали, и я швырнул в них камнем. Крабы попрятались по расщелинам, как по окопам, продолжая внимательно наблюдать за мной. Переждав артналет, они вновь нестройными шеренгами двинулись на меня. Пришлось собрать свои причиндалы и оставить позицию без боя.

Недалеко от меня Панов ловил крупняк на спиннинг. Забрасывая блесну, он так неистово размахивал удилищем, словно отбивался от стаи собак. Если бы он случайно зацепил блесной кого-нибудь из стоящих рядом, то, наверное, забросил бы в море и его. Вскоре по берегу пронесся его победный крик. Уж не знаю, какой пробы была его нынешняя блесна, но похоже, на этот раз Панов подцепил ту рыбину, о которой мечтал. Он отчаянно трещал катушкой спиннинга, нервно дергал удочку и время от времени страстно матерился. Рыба металась метрах в пятидесяти от берега, сверкая боками на солнце. Похоже, это был бар, хотя могла быть и барракуда. Леска натянулась, как струна.

— Подтягивай!  — орали  вездесущие советчики. — Крути катушку!

— Трави! Отпускай! — надрывались другие.

Все сбежались к Панову, побросав свои удочки, и с двух сторон кричали ему в уши, как надо тащить. Видимо, не желая никого обижать, Панов то отпускал рыбу, то вновь подтягивал ее. В конце концов сторонники подтягивания начали одерживать верх над оппонентами, и Панов, держа в одной руке прыгающую удочку, второй начал медленно крутить катушку. Страсти накалились до предела, и болельщики едва не сцепились между собой.

Когда рыбе оставалось до берега метров пятнадцать-двадцать, согнутая дугой удочка резко дернулась назад, а сам Панов уселся на острые камни. Леска беспомощно легла на воду. Панов испустил звериный рев. Боль, причиненная камнями, была ничто по сравнению с болью утраты. «Отпускать надо было!» — с досадой выкрикнул один из присутствовавших. Панов попытался огреть его удилищем, но не достал.

С тоской и обидой смотрел он на воду, словно надеясь, что рыба вернется. Хотя бы ради того, чтобы отдать блесну. Так смотрят вслед поезду, в котором навсегда уезжает любимая женщина. Поезд давно уже скрылся из виду, а бедный влюбленный все стоит, сжав губы, грустно смотрит вдаль и думает: «Почему я не смог удержать ее? Что я сделал не так?» На этом сходство с влюбленным заканчивалось. Панов, как настоящий лингвист, кратко, но выразительно выругался, намотал на катушку то, что осталось от лески, и побрел к своей машине.

Вдоль берега лагуны бегал туда и обратно немолодой африканец в просторных светлых штанах до колен и с тряпкой на седой голове. Время от времени он что-то кричал. Бегал он уже давно, не один час, и я подумал, что это сумасшедший, которые часто встречаются в этих жарких краях. Поэтому я обеспокоился, увидев, что этот странный старик во весь опор несется ко мне. Я напряженно соображал, что ему от меня надо. Сразу за мной начиналась вода, и бежать ни ему, ни мне было некуда. Оставалось лишь сидеть и быть готовым к любому развитию событий.

Когда старик приблизился, я увидел, что в руках у него толстая леска, уходящая в воду. Подбежав ко мне, он начал совать мне в руки эту леску, крича, словно птица: «Тьен! Тьен!» По-французски это означало: «Держи!» От волнения я ответил по-русски: «Отвали» и подумал: «Точно, сумасшедший». Старик не стал меня уговаривать. Он принялся бегать вокруг большого камня и наматывать на него леску. Сделав несколько витков и бросив конец лески, он скрылся за камнями по другую сторону мыса.

Я вздохнул свободнее. Через минуту чокнутый старик высунулся из-за камней и, взволнованно размахивая руками, начал звать меня. Я сердито махнул на него рукой. Он вновь спрятался. Я увидел его лишь спустя четверть часа. Кряхтя и бормоча, он тащил за жабры ту самую синюю рыбу. Она была огромная, более метра длиной. Ее обессилевший хвост волочился по камням. Видно было, что рыба измотана многочасовой борьбой. Старик тоже едва держался на ногах. Он бросил рыбу на песок и сам упал рядом.

Так они и лежали бок о бок — охотник и добыча. Вид у рыбака почему-то не был счастливым. Может быть, чувство радости не было свойственно ему в таких ситуациях. Или он слишком устал? Знаю только одно: не старик оказался сумасшедшим, а я оказался лопухом. Подошел Кодяков. Я спросил старика, что это за рыба? Но тот то ли не понимал по-французски, то ли прикидывался. Он явно не держал обиды. Дружелюбно поглядывая на меня, он лопотал что-то на своем языке и указывал на рыбу. Наверное, говорил: «Ну что, дурачок, не захотел мне помочь? Упустил свое счастье? В другой раз будь умнее».

«Обязательно буду, — подумал я в ответ. — Извини, старик. Тот, кто делает великое дело, часто выглядит сумасшедшим. А помочь друг другу — это уже счастье». И вдруг мы увидели, что восхитительная, неземная чешуя рыбы начала быстро чернеть на воздухе. Вот почему мы нигде не смогли ее найти — ни на рынке, ни у рыбацкой пристани. Африканец взвалил трофей на спину и побрел по берегу лагуны.

— Вот так всегда, — задумчиво произнес Кодяков, глядя ему вслед, — гоняешься за синей рыбой, а получаешь черную. Обидно.

Владимир Добрин

Загадки, гипотезы, открытия: Николаевские подземелья: поиски призраков?

Вот уже много лет научно-поисковая   экспедиция,   созданная на  базе  клуба  подводного  поиска «Садко»,   обследует   подземные сооружения   своего   родного города Николаева.    Но чем Больше  скапливается  фактов, тем — как ни удивительно — все  дальше   отодвигается   главный вопрос: а существуют ли эти подземные  ходы?   И   однозначного решения  пока  нет. Может быть, поэтому   автор   публикуемого очерка   предпослал  ему слова А.  Мэйчена: «Все, начиная со звезд и кончая землей под ногами, не что иное, как   раскрашенный   занавес, скрывающий   истинный   мир».

Подспудная жажда тайн и приключений с юного возраста обуревала меня и в конце концов свела с Андреем Маистренко, тогда младшим научным сотрудником Николаевского краеведческого музея — он к моменту нашей встречи уже шесть лет исследовал тему искусственных подземных сооружений Николаева. В 1992 году мы вместе работали в экспедиции клуба «Садко», обследуя затонувшее судно возле Кинбурнской косы. Темными вечерами, на юте экспедиционного судна «Буревестник», в рассказах Андрея обретали плоть и кровь смутные легенды о турецких катакомбах Николаева...

В тот же год родилась наша экспедиция. Основная заслуга ее создания принадлежала архитектору старого города Т. Поповой, она же курировала работу поисковиков. Группу инженерного обследования возглавил М. Н. Коновалов, опытнейший инженер-строитель. Кроме того, в группу вошли Андрей Маистренко, Константин Михайленко, Виталий Еремеев и автор этого очерка. Нашей задачей было обследование искусственных и естественных пустот под землей, составление планов, геодезическая съемка и проверка легенд и рассказов.

Всякий николаевец хоть краем уха да слышал о том, что некие «турки» подземными ходами превратили наш город в подобие швейцарского сыра. Нам довелось побывать в подвале дома на улице, именовавшейся в прошлом Аптекарской, откуда по подземным ходам турки, согласно легенде, уводили на свои корабли взятых в плен украинских девушек. (В скобках замечу, что никакого хода найти не удалось, хотя работавший с нами лозоходец утверждал, что под полом есть некая пустота.) Существует и легенда об одном чрезвычайно удачливом налетчике, николаевском «Леньке Пантелееве». Удачей своей он будто бы был обязан доскональному знанию катакомб, благодаря чему мог исчезать в никуда и появляться из ниоткуда.

Короче говоря, николаевские катакомбы, как и все, что лежит на границе обыденного и неизвестного и в связи с этим внушает интерес и подсознательный страх, стали объектом мифотворчества. Мы попытались проникнуть в эту тайну...

История и фольклор

До сих пор нет единого мнения, существует ли в Николаеве обширная система подземных сооружений или это все не более чем легенды-фантазии. Наиболее распространенный взгляд: рассказы о многокилометровых тоннелях под городом связаны с недостроенным водопроводом первой четверти XIX века.

Официальная наука к вопросу о катакомбах относится достаточно равнодушно, так как тема неблагодарная и дискредитирована так же, как и тема палеоконтакта. Любой человек, позволивший предположить, что сооружения под землей — это более чем остатки водопровода и системы самоуничтожения города на случай захвата его врагом, рискует получить репутацию Эриха фон Деникена, автора нашумевших в свое время книг и фильма «Воспоминания о будущем».

Разговор о подземных сооружениях следует начать с истории Николаева. Город изначально создавался как судостроительный и военный центр юга России, и это обусловило его географическое положение, наложило отпечаток и на саму городскую жизнь. Расположенный на полуострове, в месте слияния рек Южный Буг и Ингул, где они образуют полноводный Бугский лиман, Николаев начал свою историю с корабельной верфи и дал жизнь Черноморскому флоту.

Датой основания города считается 27 августа 1789 года, когда губернатор Новороссийского края Г. А. Потемкин направил приказ полковнику М. Л. Фалееву: «Именовать нововозводимую верфь на Ингуле — город Николаев...» Первый план Николаева был составлен инженером Н. Н. Князевым вскоре после приказа Потемкина, а дальнейшая разработка проводилась известным русским архитектором Н. Е. Старовым. Уже 5 января 1790 года на верфи был заложен 46-пушечный фрегат «Святой Николай».

Николаев стал не только главной верфью Черноморского флота, но и кузницей его кадров. В городе открывается Морское артиллерийское училище, Черноморское штурманское училище, Училище корабельной архитектуры, а в 1803 году — старейшее на юге России гидрофизическое бюро, обладавшее уникальной коллекцией морских карт и античных древностей.

Во время Крымской войны Николаев был главной базой Черноморского флота.

Начало нашего века город встретил как крупный судостроительный и научный центр. Военное значение Николаева отошло на второй план.

Последующие годы, вплоть до нашего времени, для моего повествования интереса не представляют, разве что в плане рьяного уничтожения подземных сооружений: замуровывали входы, бетонировали тоннели сверху, засыпали их мусором — при этом отрицая существование катакомб как таковых. Разве что чекисты порезвились в 20-е годы, изымая из подвалов «нажитые нечестным путем» ценности, да немцы во время оккупации очень интересовались катакомбами. Нам даже доводилось слышать о подземном химическом заводе (немецком, естественно) с ангаром для подводных лодок.

Теперь перейдем к городскому фольклору, чтобы проследить историю николаевских катакомб. Это не цельный эпос, а скорее набор легенд. Их основная сюжетная линия — посещение одним человеком или группой людей тоннелей и залов, чаще всего случайное. Основная особенность — строительство приписывается туркам, в связи с тем, что в тоннелях находили ятаганы. Географические привязки мест входов не отличаются разнообразием и в основном подтверждаются из источников более достоверных.

Характерно: чем ближе рассказ к нашему времени, тем он более скомкан и лишен живописных подробностей. В основном преобладают сюжеты о многочисленных провалах домов, бездонных выгребных ямах, завалах, встречающихся во время прогулок по подземному городу...

Проверка этих рассказов показала, что в большинстве случаев за тоннели принимались короткие аппендиксы подвалов, так называемые «мины», предназначаемые для закладки пороховых зарядов (по одной из версий), которые должны сработать в случае захвата города врагом. (Кстати, слово «mine» в переводе с английского обозначает как взрывное устройство, так и шахту или рудник.) Сырость подземелья, плохое освещение, завалы, замуровки — не удивительно, что людям мерещились длинные таинственные тоннели...

Пляшущий свет фонаря на каменной кладке. Раскачивается веревочная лестница. Двенадцать метров вниз, в темное нутро колодца. Ступень, еще ступень, еще... На дне фигура Андрея Майстренга словно втягивается в стену: лаз сверху не виден. Нога касается песка, биение собственного пульса озвучивает тишину. Полуметровой высоты полукружие арки чернеет на фоне черно-желтой штриховки камня.

Теперь пятнадцать метров «мышеловки» — узкого лаза, которым начинается тоннель. Локти и колени бороздят песок уже в который раз — мы идем на работу. Ползу на желтое пятно фонаря Андрея, выключив свой, — экономлю аккумуляторы.

Тоннель резко расширяется. Согнувшись подхожу к Андрею, сажусь на корточки, пытаясь справиться с одышкой. Корабельный плафон заполняет пространство мглистым, тусклым светом, распадающимся на мозаику камней, сложенных вдоль стены, и их чернильных теней. «Кладбище надежд» — так назвали мы этот тоннель. Черный юмор названия, порожденный открывшимся зрелищем и финансовыми проблемами экспедиции, совсем не кажется смешным под двенадцатью метрами материковой породы, в коконе света, замкнутого молчаливой темнотой. Это словно вход в другой мир, где призрачная реальность катакомб становится весомой и материальной.

Карта инженера алексеева и исчезнувший водопровод

Иногда доходило до анекдотов. Известен случай, когда некая компания, будучи навеселе, несколько часов упорно «шла вперед» по кольцевому участку тоннеля, примыкающему к подвалу дома. Впоследствии участники этого «марафона» говорили о многокилометровом тоннеле.

Работая с устной информацией, участники экспедиции рассказывали друзьям и знакомым о катакомбах и своих поисках и в конце концов, через какое-то время, стали узнавать свои рассказы в несколько искаженном виде, часто с додуманными деталями. Круг замкнулся. Наша информация к нам же и вернулась, и это при том, что какие-либо новые данные перестали появляться. К тому же, как говорилось, к 90-м годам входы в тоннели стали практически недоступны (их замуровывали, бетонировали), что и вызвало истощение этой темы в фольклоре города. Тогда Андрей Майстренко засел в архивах Николаева, и в результате обнаружились интересные факты.

Как выяснилось, в 20-е годы были проведены исследования подвалов с прилегающими к ним участками тоннелей, часть планов сохранилась по сей день. А в 1956 году крупная экспедиция, организованная военным флотом, под руководством инженера Алексеева исследовала немалую часть подземных сооружений и составила примерную карту. К сожалению, кроме карты, никаких других материалов этой экспедиции найти не удалось. Любые документы, касающиеся катакомб, почему-то не сохраняются и исчезают в недрах архивов без следа.

К другим фактам, подтверждающим, к сожалению, косвенно существование многочисленных подземных ходов, можно отнести:

1.  Частые провалы грунта в пределах старого города, в некоторых провалах прослеживается каменная кладка арочной формы.

2.  Повреждения зданий из-за провалов грунта. Строители рассказывали, что под фундаменты многих домов приходилось заливать целые машины жидкого стекла,  бетона и  пр. для того, чтобы заполнить колодцы, отрезки тоннелей, огромные подвалы и просто пустоты, про которые трудно сказать — искусственные ли они?

3.  Имеются документальные сведения о добыче непосредственно под городом, причем в больших количествах, строительного камня с помощью наклонных шахт и колодцев.

4.   Участники экспедиции  1992 —  1993 годов видели  на втором ярусе подвалов бывшего здания флотских казарм вентиляционные шахты, уходящие вглубь.

5.  До сего дня существует колодец и участок тоннеля на глубине 14 метров и длиной около 200 метров под зданием бывшего Морского собрания.

Таким образом, с немалой долей достоверности можно считать, что искусственные подземные сооружения большой протяженности существуют. И это вызывает массу других загадок и проблем...

Самая интересная и не имеющая пока ответа: зачем провинциальному городу, к тому же возрастом всего 200 лет, такая обширная система подземных коммуникаций? Кто ее построил и когда? Уже говорилось о добыче камня и о строительстве в 1820 — 1830 годах самотечного водопровода по проекту и под руководством А. Рокур де-Шарлевиля. Однако линии водопровода — лишь небольшая часть той паутины тоннелей, которая покрывает карту Алексеева. Суммарная их протяженность — более 20 километров (это только те тоннели, существование которых Алексеевым установлено), следовательно, объем вынутого грунта должен составлять около 40 тысяч кубических метров. Столь масштабные работы при технике прошлого требовали немало времени и рабочей силы и должны были отразиться в устной истории города, однако молва упорно отсылает или к неким «туркам», или считает катакомбы существовавшими всегда. Может быть, к моменту основания Николаева они уже были и их только «модернизировали»? Привели, скажем так, в соответствие «с требованием текущего момента»? Ответа нет.

С водопроводом связана и еще одна загадка. Документы, найденные известным николаевским краеведом Ю. С. Крючковым, говорят о том, что внутри галерей водопровода проходили керамические трубы, которые, будучи сделаны из некачественной глины, лопнули под напором воды. Логично предположить, что должны остаться какие-то остатки этих труб, однако ни Алексеев, ни мы не нашли ни кусочка керамики! Есть только остатки деревянного желоба, который был уложен вдоль одной из стен, — и абсолютно ничего даже отдаленно напоминающего трубы или их фрагменты! Где же они? Вопрос, конечно, интересный.., Но значительно интересней — что за тоннель ведет в сторону Херсона, о котором писал в своей докладной в городское управление архитектуры в 1954 году геодезист Матвеев. Он прошел по нему два километра по колено в воде и вернулся обратно, не рискнув продолжить путь. К большому сожалению, найти этого человека не удалось. Не удалось связаться и с родственниками инженера Алексеева, у которых, возможно, сохранились материалы исследований.

Мы пытались повторить путь инженера Алексеева, но в гораздо худших условиях: время не жалует даже пирамид.

Состояние тоннелей плачевное, наиболее хорошо обследованный нами участок тоннеля под зданием Морского собрания пришлось откапывать очень долго; глина, в которой был прорыт тоннель, подмываемая грунтовыми водами, разрушала кладку и образовывала многочисленные пробки. Протяженность одной из них составила 15 метров. В конце концов, более-менее расчистив около 200 метров тоннеля, мы уперлись в непроходимые завалы, каменная кладка свода и стены были разрушены полностью, а на одном из участков тоннеля арочный свод под давлением породы стал плоским. Анализ воздуха, взятого в тоннеле, показал недостаток кислорода и большое количество углекислого газа, что постоянно вызывало у нас головную боль. Видимо, тоннель надежно изолирован от внешнего мира и абсолютно не вентилируется. Мы прекратили работу в нем.

Десятки обследованных подвалов, засыпанных колодцев, провалов грунта наводят на неутешительную мысль, что катакомбы Николаева в скором времени будут безвозвратно потеряны.

«Мерцающие тоннели»