Журнал "Вокруг Света" №1 за 1999 год

Двадцать три из пятидесяти семи, работавших этой ночью. Я назову пока одного — Анатолий Фоменко. Почему его? Из числа погибших в это утро он был самым известным.

Невысокого роста широкогрудый крепыш, украинец, сорок восемь лет, скромен и даже несколько застенчив. На материке дома остались жена и двое детей: дочь двадцати четырех лет и сын четырнадцати. Третья командировка на Шпицберген, у него был прекрасный голос. Он любил петь русские и украинские народные песни, и не раз вслед за Анатолием гости из Норвегии и других стран, приезжавшие в качестве туристов, дружно подхватывали их. Его приглашали выступать в норвежские города Лонгисрбюсн, Тромее, Харштад и даже в столицу Осло, его выступления передавали по радио и телевидению.

Последний вечер перед трагедией оказался памятным для многих: провожали тех, кто через сутки должны были улетать на материк после окончания командировки или в отпуск. Шахтеры гуляли. Не могу и не хочу утверждать, что многие из ушедших и ту несчастную ночную смену были хорошо разогреты проводами друзей. Знаю только, что с одним из потом погибших я сам сидел за праздничным столом и, чокаясь с ним бокалом, не предполагал, что через несколько часов он уйдет под землю навсегда в свою последнюю вечную смену.

Правительственная комиссия, рассматривавшая впоследствии причины аварии, даже не касалась этой детали, ибо никому и в голову не могло прийти, что под землю могли спускаться хоть в какой-то степени нетрезвыми. И тем не менее замечу: алкоголь не имел никакого отношения к тому, что вызвало взрыв. Остатки опьянения, если они и были, могли повлиять на последствия, например, затормозить реакцию шахтера, когда следовало мгновенно сообразить, что произошло и как спасаться, но не на причины взрыва, которые оказались значительно сложнее и глубже, чем определила комиссия.

Получив сигнал о взрыве в шахте с сообщением о том, что двадцать три человека не вышли на поверхность, я — это было моей первой обязанностью — должен был информировать о случившемся контору губернатора Шпицбергена. Звоню старшему полицейскому Кетилю Лаксо.

Как ни прискорбно, но он привык к моим неожиданным звонкам — слишком много неприятностей, связанных с опасностью для жизни, таится в горном деле да к тому же в самом северном производственном регионе мира. То порода обрушится и придавит шахтера, то цепь вагонетки оборвется на крутом спуске и разогнавшаяся чугунная махина сбивает выглянувшего на свое несчастье рабочего, а то матрос буксира, неосторожно перелезая через обледенелые поручни судна на причал, вдруг соскальзывает и мгновенно оказывается под слоем льда в ледяной воде, где шансы на спасение отсчитываются секундами. Случается, что и белый медведь забредет в поселок, привлеченный запахами отходов, но стрелять в него запрещено законом. И если ревущие моторы снегоходов и падающие поблизости шипящие светящиеся ракеты не слишком пугают зверя, приходится звонить норвежцам и просить помощи их полиции, которая снотворными пулями усмиряет медведя и отвозит спящего нарушителя спокойствия вертолетом как можно дальше от поселений человека.

В этот раз Кетиль Лаксо внимательно слушает меня и просит сообщить об этом переводчику конторы. Старший полицейский прекрасно понимает английский, да и с русским языком справляется в случае необходимости неплохо, однако слишком серьезно то, что он услышал, и он просит подтверждения через переводчика.

Я звоню Борду Улсену. Тот охает, переспрашивает, уточняя, и сразу интересуется, не нужна ли какая-то срочная помощь.

Да, это в традициях норвежцев на Шпицбергене — прежде всего предложить свои услуги. Для нас они порой носят гуманитарный характер. Когда в наших поселках были дети, то они часто получали подарки от пастора и жителей норвежского Лонгиербюена, их приглашали на норвежские праздники с чудесными угощениями. Теперь детей в наших городках почти нет, но, приезжая по различным поводам, для встречи с россиянами, губернатор привозит с собой ящики фруктов на радость собравшимся в зале слушателям. Связано это, конечно, не только с тем, что норвежцы так добры по натуре и любят отвечать добром на наше хлебосольство, но и с тем, что, в соответствии с Парижским договором о Шпицбергене, мы платим немалые деньги в виде налогов за осуществление суверенитета над ним Норвегией. Часть этих денег и выделяется ежегодно на социальное развитие поселков. Что касается других иностранцев, оказывающихся иной раз в беде на территории архипелага, то им помощь тоже оказывается, но отнюдь не бесплатно. Расценки очень высоки, и владелец попавшего на мель или камень иностранного судна после такой помощи вполне может оказаться банкротом. Мы же по традиции спасаем всех почти бесплатно.

Бывает, что из многочисленных гостей, приезжающих к нам в поселки в зимне-весенний сезон на снегоходах, кто-то переворачивается на японских быстроходных, по неустойчивых «ямахах» и ему требуется медицинская помощь. У нас в больнице ее оказывают, не спрашивая ни кредитных карточек, ни других видов оплат.

В ответ на вопрос Борда я говорю, что помощь, возможно, понадобится разве что медицинская да потребуются, очевидно, гробы, которые нам не из чего делать. Наши бригады горноспасателей уже работают. На помощь им спешат спасатели из другого российского поселка — Пирамиды. Россия готовит к отправке спасателей МЧС.

Вскоре вертолетом прибывают врачи Лонгиербюена с медикаментами. Однако их помощь не нужна, так как раненых нет. Всего несколько слабых отравлений газом. Лишь одного вынесли покалеченного с признаками жизни, но в больнице он скончался, так и не придя в сознание. Остальных выносили только погибшими.

Поселок замер в оцепенении. Ежеминутно ждали сообщений. Все ли двадцать три не вышедших погибли? Ведь одного свидетеля, того самого, что был в эпицентре, вывели на поверхность. Могли же быть и другие счастливчики?

Петр Павлович Спешилов, сорокалетний проходчик с двенадцати летним подземным стажем, приехавший сюда из Гремячинска Пермской области, находился в месте взрыва за несколько минут до того, как тот произошел. Ему просто повезло, как, может быть, не везло никогда прежде. Он долго не мог сообразить, что случилось.

Заканчивалась ночная смена. Кое-кто уже направился к выходу. Но тут ведь не просто пройти по коридору, открыть дверь и выйти. Шахта — это многокилометровые штольни, или, как они здесь называются, уклоны, проходящие на разных глубинах подобно многочисленным щупальцам спрута, только не в морской воде, а в горной породе и угольных пластах. Если эти щупальца соединить в одну линию, то растянется она на сорок один километр. Поэтому, прежде чем попасть к месту работы, а в данном случае это был забой двадцать восьмого южного конвейерного штрека, нужно было шахтерам, открывая и закрывая за собой многочисленные двери переходов, добраться до электровоза и в вагонетках довольно долго спускаться к уклонам, по деревянным настилам которых еще нужно идти вниз вдоль рельсового пути, служащего для перевозки различных грузов.

Об этом впоследствии будет написано к справке государственной комиссии, приехавшей для расследования причин аварии. Дело в том, что по проекту строительства этой шахты должно было быть три уклона, один — специально для транспортировки людей. Но в целях экономии средств, которых не стало хватать и на зарплату, поскольку государство выделяло денег на добычу угля, как впрочем и на все остальное, в последние годы все меньше и меньше, было решено ограничиться двумя уклонами, соединив грузовой и людской уклон в один.

Столь же непростым был путь обратно, с той лишь разницей, что теперь шахтеру нужно было подниматься вверх с глубины четыреста десять метров ниже уровня океана, звуки прибоя которого сюда, конечно, не доходят, хотя, по сути, океан находится совсем рядом. И если идущий на работу или с работы человек видит под кирзовыми сапогами воду, то он знает, что это не морская, а обычная подпочвенная пресная, что сочится по стене то там, то здесь. Она тоже сыграла свою трагическую роль в описываемом событии.

Звену Николая Уварова, приехавшему на архипелаг из Пермской области, в которое входил и его земляк Спешилов, поручено было в эту смену произвести взрывные работы в гезенке номер шесть. Гезенк — это соединительный колодец или бункер, который пробивают от верхней штольни, где добывают уголь, в нижний штрек, где находится конвейер для его транспортировки. Добытый уголь подвозится к гезенку и сбрасывается через него прямо на конвейерную ленту. Вот такой гезенк под номером шесть и должны были пробить финальными взрывами в ночную смену.

В эту несчастную ночь толщина земляной пробки, которую осталось преодолеть взрывникам, составляла не более одного метра. Всего один шаг, чтобы колодец стал сквозным — своего рода праздник: соединение верхней и нижней проходки. Как хочется сделать эту сбойку поскорее!

В путевке-наряде на эту смену записано: произнести взрывы снизу и не для сбойки, а лишь для расширения нижней части гезенка. Можно было, конечно, не торопиться со сбойкой, раз главный не знал об оставшейся метровой пробке. Но это показалось странным — лезть снизу в колодец, с потолка которого течет вода, бурить в сырости самым неудобным образом шпуры, когда гораздо легче забраться сверху и рвануть последний метр.

Кому именно пришло в голову такое решение, навсегда останется тайной, ибо нет в живых ни мастера-взрывника, приехавшего сюда из Челябинска, — Ивана Михайловича Карамышева, ни помощника начальника участка Сергея Сергеевича Гордеева из украинского городка Селидова. Этот малоизвестный городок здесь, на заполярном архипелаге, знают все. Шахтеры шутят, что здесь, куда пальцем ни ткни, всюду попадешь в селидовца. Потому неудивительно, что среди не вышедших в это утро из шахты двое оказались из Селидова: Гордеев и проходчик пятого разряда Владимир Викторович Дорохов, у которого, как и у его земляка, остались в безутешном горе жена, сын и дочь.

Петр Павлович Спешилов имеете со своим напарником земляком Николаем Викторовичем Уваровым в эту смену бурили шпуры для взрывов. Занятие не из приятных. Пришлось поверх котлована, то есть гезенка номер шесть, класть бревна и, привязавшись к ним поясами, спускаться вниз. Для сбойки верхнего и нижнего уклонов нужно было произвести два взрыва. Первый взрыв прошел успешно в пять часов утра. Теперь толщина пробки сократилась на полметра. Осталось почти столько же.

Тут я вынужден пояснить читателю еще один очень важный технологический момент. В шахте Барсицбурга применяются взрывчатые вещества двух типов: детонит «М», производящий мощный взрыв, по выбрасывающий столб пламени, и более безопасный аммонит «Т-19», который вдвое слабее по мощности взрыва. Естественно, что при производстве буровзрывных работ в породе, где нет угля, а стало быть опасности появления горючего газа метана — злейшего врага шахтеров, выгоднее всего производить взрывания дето-питом «М», поскольку работа с ним идет быстрее. Ну а там, где есть уголь и в любую минуту концентрация всегда присутствующего метана может вырасти до взрывоопасной, применяется аммонит «Т-19». Он, конечно, менее эффективен для получения премий, но зато жизни спасает.

В гезенке номер шесть для сбойки по всем правилам безопасного ведения работ можно было использовать только аммонит. Но не было его у мастера-взрывника в тот момент. Не было его, можно считать, и на всем руднике. Те остатки, что имелись на складе, берегли для более важных работ. За полгода до случившегося заказали двадцать пять тонн этой безопасной взрывчатки, но не получили ни килограмма.

Однако первый взрыв в пять часов утра прошел нормально. Газовая обстановка была в пределах допустимого. Приходил мастер, замерял атмосферу. После этого Спешилов с двумя напарниками зачищали гезенк от разваленной взрывом породы. В нижнем грузовом уклоне, куда пробивали земляную пробку, начали разворачивать комбайн. Этому мешала вентиляционная труба. Дали команду часть трубы спять, временно прервав вентиляцию. Гусеницы неуклюжего механизма, передвигая его на новую позицию, подняли пыль.

Кто из шахтеров не знает, что такое гремучая смесь? Газ метан, которого все так боятся, концентрацию которого замеряют сотни датчиков, автоматически выводя показания на главный пульт диспетчера, сам по себе не взрывается. Он горюч, но взорваться может при смешении с пылью, особенно угольной. В принципе, любая пыль, даже мучная, достигая определенной концентрации в воздухе, становится взрывоопасной. Достаточно, как говорится, одной спички. Появление же горючего газа в такой ситуации увеличивает опасность взрыва в сотни раз, вот почему его содержание в атмосфере строго контролируется. Однако — не будет пыли, не взорвется и газ. Так что пыль — это второй враг, с которым в шахте ведется вечная борьба.

Но, оказывается, не всякая пыль вредна. Создали ученые специальную инертную пыль, похожую внешне на мыльный порошок, только принцип действия несколько отличается. Как мыло, инертная пыль скрепляет частички другой пыли, не позволяя ей подниматься и воздух. Если участок осланцован, то есть покрыт инертной пылью в достаточной степени, взрыв произойти не сможет.

Меньше чем за двое суток до катастрофы я сам уже в который раз шел но уклонам шахты с иностранным гостем, показывая условия работы российских шахтеров. Европейский журналист хотел все видеть собственными глазами, но оказался довольно слабым физически, так что проход по лапе в полусогнутом положении его быстро утомил, и при возвращении, поднимаясь к поезду, хоть давно уже шел в полный рост, он поминутно останавливался, чтобы отдышаться.

Сопровождавший нас инженер по технике безопасности охотно отвечал на все вопросы, в том числе и на такой: зачем нужна под нашими ногами инертная пыль и сколько ее положено иметь на один квадратный метр? Его слова были так убедительны, что мы шли абсолютно уверенные в том, что ничего страшного произойти не может. Мы услышали, сколько предохраняющей от взрывов пыли должно было быть, но мы, не обладая опытом, не могли определить на глаз, сколько же фактически те было. Это уже потом, когда через сорок пять часов от напряжения взрывной волны обрушатся потолки и уклонах, а от огня сгорит проводка и изогнутся рельсы, когда приедут крупные специалисты разбираться в причинах аварии, тогда только выяснится, что на руднике в связи с недостатком денег катастрофически не хватало инертной пыли, чтобы засыпать ею все участки в тех количествах, в которых требовали правила техники безопасности. Только тогда специальным рейсом самолет МЧС привезет — вместе с бригадой спасателей из Воркуты — тонны этой самой инертной пыли, а на обратном пути заберет на материк гробы с: телами тех, кто погиб из-за ее отсутствия.

Ночная смена подходит к концу. но еще было время произвести последний взрыв в гезенке номер шесть. Над котлованом, рядом с: угольным пластом, мастер-взрывник Михаил Иванович Карамышев готовил к работе детонит «М». Внизу, в центральном грузовом уклоне, комбайн поднимал гусеницами пыль. Его движением руководил горный мастер Сергей Сергеевич Гордеев. Последние минуты жизни. О чем мог думать он в это время? Может о том, что близится его пятидесятилетие, которое его товарищи с удовольствием отметят вместе с ним? Шутка сказать — с девяностого года работает на руднике. А может, подумал о жене Антонине. Она тоже уже не спала. В это утро большая группа полярников отправлялась на материк, и ей, как работнику отдела кадров, следовало выдавать каждому документы, что делается всегда перед посадкой в автобусы. Потом под звуки баяна и прощальные возгласы провожающих они отправятся на вертолетную площадку, откуда полетят в норвежский поселок Лонгиербюен, затем самолетом через Тромсе в Мурманск. Среди них немало друзей Сергея Сергеевича.

Снятые временно вентиляционные трубы лежали рядом. Газ метан незаметно скапливался под готовящимся к взрыву потолком, смешиваясь с поднимающейся с земли пылью, доходя до опасной концентрации.

Гордеев дал команду Спешилову занять наблюдательный пост в конвейерном уклоне возле вентиляционного гезенка номер пять, чтобы никто не оказался поблизости от места взрыва. Дойдя до назначенного пункта, Петр Павлович увидел Виктора Юрьевича Иванова, зачищавшего ленту конвейера под пятым гезенком. Одногодок Спешилова, приехавший чуть больше года назад из Гремячинска Пермской области. Они едва успели перекинуться несколькими словами, как горячая волна швырнула куда-то Спешилова, застлав туманом глаза и оборвав сознание.

Где-то в уголке памяти успела зафиксироваться картинка: мастер поворачивает ручку дистанционного управления, хлоп — и загорается метан. Кто-то бросается бежать, но взрыв мгновенен. Он был как тест на готовность шахты. Будь недостаток инертной пыли в одном месте, взорвалось бы только в одном, и ощутили бы его на себе два-три работавших поблизости и нарушивших правила техники безопасности человека, как это произошло в 1989 году здесь же, в Баренцбурге. Но в этот раз защита оказалась слабой и в других местах, которые проявили себя мгновенно, сдетонировав в доли секунды новыми взрывами, обрушениями кровли и пожарами. Высокая температура огня, дым и газ вслед за ударной волной воздуха охватили огромную территорию, догоняя уходящих уже со смены шахтеров. Погибших оказалось двадцать три, а могло быть и больше, как случилось в декабре в Кемерово и в январе следующего года в Воркуте. Причины все те же.

Если бы газ метан был опасен только смешением с пылью — это была бы беда, но не вся. Боятся шахтеры метана главным образом по причине его смертельной ядовитости. Сложность в том, что у него нет запаха. Можно надышаться незаметно, и все — считай, кончился. Потому у каждого идущего под землю на боку или груди обязательно висит самоспасатель — металлическая коробочка, напоминающая внешне термос. Как только прибор показал или шахтер сам почувствовал опасность, сразу нужно надевать маску. В ней минут пятьдесят продержишься, но за это время можно успеть выбежать в безопасную зону, когда в состоянии двигаться. А не успеешь?

Спешилов лежал под самым пятым гезенком без маски. Так случилось не только с ним. Нередко самоспасатсль мешает выполнить ту или иную работу, и шахтер, пренебрегал опасностью, сбрасывает его с себя, оставляя поблизости.

Сколько их, не вышедших в это утро, погибло оттого, что волной взрыва отбросило их от коробочек, которые могли еще помочь выжить? Теперь никто не ответит. Горноспасатели бросились на выручку, и на пути стали попадаться тела погибших либо от ударной волны, либо от газа. У кого-то не было самоспасателя даже в стороне. Возможно, он в какой-то момент пришел в сознание от удара волны, но не нашел своего самоспасателя, а дойти без него не позволил газ. Зато кто-то другой сумел выйти с двумя самоспасателями на боку, объяснив это тем, что снял один с погибшего. Не замучит ли совесть спасшегося?

Горноспасатели. Как часто думают, что работа у них, как у пожарников, почти лежачая. Да, не каждый день трагедии в шахте. Не каждый день нужно, рискуя своей жизнью, спасать чужие. Но то, что им достается один раз, другому хватит на целую жизнь. Прорываясь через завалы, сквозь дым, навстречу огню, когда температура все выше и выше, в масках, с носилками и другими приспособлениями, они должны были идти километры в поисках живых, но находили только погибших. И вдруг в районе гезенка номер пять снизу с центрального конвейерного уклона раздался голос, зовущий на помощь.

Спасатели подскочили к краю котлована, посветили вниз — там был живой человек.

— Ты кто? Как твоя фамилия? — закричали.

— Не знаю, — донеслось снизу. — Вытащите меня.

Это был пришедший в сознание Спешилов. Он явно родился в рубашке. Взрыв пощадил одного человека: отшвырнул в сторону, но не убил, оставив лежать без сознания, пока не послышались чьи-то голоса наверху.

Ему бросили конец веревки, но он ничего не понимал и только просил о помощи. Пришлось Олегу Чужикову самому спускаться в котлован на веревке и вытаскивать товарища, не сознающего ни кто он, ни почему здесь оказался, ни что вообще происходит. Только на больничной койке под наблюдением врачей да и то далеко не сразу он постепенно вернулся в нормальное состояние, если можно его таковым назвать, когда в памяти постоянно всплывает красный туман и кромешный мрак подземелья.

Я не стану описывать работу государственной комиссии, прилетевшей срочно самолетом МЧС для расследования причин аварии. Не стану рассказывать, как все помещении управления шахты Баренцбурга превратились в круглосуточный штаб по ликвидации последствий аварии, куда ежеминутно поступали сообщения о том, как одно за другим выносятся тела из шахты, как ведется борьба с огнем в нескольких местах, как стало совершенно невозможным хорошо оснащенным спасательным командам пробиться к семи телам, оставшимся лежать предположительно в эпицентре взрыва. Только тогда было принято решение заливать шахту водой, чтобы загасить пожары, после чего можно было начинать восстановительные работы.

Не стану описывать и работу норвежской комиссии, сотрудничавшей параллельно с российской на основе своих законов о Шпицбергене. Можно долго рассказывать о том, как в первые же дни улицы Баренцбурга заполнились норвежскими журналистами, чрезмерную назойливость которых с трудом сдерживали норвежские полицейские, чувствовавшие себя здесь хозяевами; как появилась на норвежском судне в сопровождении губернатора Шпицбергена министр юстиции Норвегии. Никого не удивило и то, что норвежские власти незамедлительно провели две телефонные линии в Баренцбург и предложил и жителям российского поселка в течение трех дней бесплатно звонить своим родственникам на материк...

Мне   же   остается  только   напомнить, что когда здесь же на Шпицбергене, в норвежском поселке Ню-Олесун  в  1962 году произошел взрыв  в шахте и погиб двадцать один человек, все   норвежское   правительство    вынуждено было подать в отставку, ибо поняли   в   маленькой   Норвегии,   что виноват был не только шахтер, нарушивший технику безопасности.

Поймут ли это когда-нибудь у нас в  России,  где катастрофы  сыплются как из рога изобилия?

Евгений Бузни

Pro et contra: Геральдический альбом

Эмблемы страны Колумба

На   протяжении   трех веков      территория современной Колумбии входила в состав испанского вице-королевства Новая Гранада. Собственно Колумбия (включая Панаму) имела статус административной единицы вице-королевства-аудиенсии Санта-Фе, делившейся в свою очередь на провинции, число которых к 1810 году достигло двух десятков.

В июле 1810 года в столице вице-королевства Боготе вспыхнуло восстание против испанского владычества. Созданная восставшими правительственная хунта, реально контролировавшая лишь провинцию Кундинамарка, приняла флаг из желтой и красной горизонтальных полос. Хотя флаг сохранял испанские цвета (а хунта номинально признавала сохранение верховной власти испанского короля), полосы флага были расположены иначе, чем на флаге Испанского королевства. В начале 1812 года был принят герб Кундинамарки. На нем индеанка с луком и стрелами символизировала южноамериканскую независимость. Она была изображена сидящей рядом с кайманом и наполненным тропическими плодами рогом изобилия на берегу моря, освещенного восходящим солнцем свободы. Герб в основном повторял рисунок герба морского флага возникшей к тому времени первой Венесуэльской республики.

В 1813 году была провозглашена полная независимость Кундинамарки от Испании, и на ее флаг была добавлена верхняя голубая полоса, а несколько месяцев спустя был принят и новый герб, который поместили на белом диске в центре государственного флага. Новый герб представлял собой измененный вариант существовавшего еще с 1548 года городского герба Боготы. Но если на гербе Боготы коронованный орел на желтом щите держал в лапах два граната, а еще 9 гранатов изображались на окружавшей щит синей кайме (гранаты символизировали название страны — Новая Гранада), то на гербе Кундинамарки орла заменил местный символ — андский кондор, причем с саблей и одним гранатом в лапах. Кондор был увенчан фригийским колпаком свободы, окружен разорванными цепями и испанской надписью «Свободное и независимое правительство Кундинамарки».

Тем временем национально-освободительная  борьба  охватила  и другие провинции. Возникли государство Картахена, республика Тунха, государство Антиокия и другие. Фактически все провинции (кроме Панамы и Риоача, оставшихся в руках испанцев) стали самостоятельными. Восемь городов долины реки Каука объединились в «Конфедерацию городов Кауки». Естественно, что у многих новоявленных государственных образований возникли и собственные флаги. Например, флагом Картахены с 1811 года стало зеленое поле с белой восьмиконечной звездой, окруженное желтой и красной каймами. К концу 1811 года провинции Картахена, Тунха, Антиокия, Памплона и Нейва (к которым впоследствии присоединились и другие провинции, кроме Кундинамарки) объединились в Конфедерацию Соединенных Провинций Новой Гранады под флагом Картахены.

В 1814 году был принят герб Соединенных Провинций, представлявший собой увенчанную фригийским колпаком стрелу и две руки в рукопожатии, окруженные двумя рогами изобилия и латинской надписью «Новогранадская Республика. Объединяем силы. Союз, достигнутый после освобождения.» В конце 1814 года после двухлетней гражданской войны к Соединенным Провинциям Новой Гранады была присоединена и Кундинамарка, а год спустя были приняты новые флаг и герб Соединенных Провинций.

Флаг состоял из желтой, зеленой и красной горизонтальных полос, повторявших основные цвета предыдущего флага. В центре герба на фоне скрещенных лука, колчана и стрелы был помещен пятичастный щит, где изображались: гранат, заснеженная гора рядом с дымящимся вулканом, сидящий кондор, водопад и Панамский перешеек с двумя парусниками в океане. Щит окружали венок из ветвей граната с шестью плодами и кайма флага с наименованием государства на испанском языке.

В 1819 году Новая Гранада объединилась с Венесуэлой в Республику Великая Колумбия. Ее флагом стал венесуэльский флаг из желтой (двойной ширины), синей и красной горизонтальных полос. Одновременно был принят новый герб. На нем вновь изображались индеанка с луком и колчаном со стрелами, сидящая рядом с крокодилом у моря с восходящим солнцем. По сравнению с гербом 1812 года исчез рог изобилия, зато появились фригийский колпак на шесте, парусник в море и три звезды над солнцем (символ будущего единства Новой Гранады и Венесуэлы с Эквадором). Щит окружали два национальных флага, два копья, венок и увенчивали надпись «Колумбия» руки в рукопожатии, окруженные еще одним венком.

Через два года был принят новый герб. Он повторял центральные элементы герба Кундинамарки 1813 года: кондора с саблей и гранатом, но под ним на фигурном щите были изображены глобус и 10 звезд. Щит увенчивали лавровый венок и латинский девиз «Живи и побеждай, любимая Родина» и окружала орденская лента с орденом Освободителя. Одновременно Новая Гранада в составе Великой Колумбии приняла собственный герб: ликторский пучок свободы, соединенный с луком и стрелами и окруженный рогами изобилия.

В 1822 году, после присоединения к Великой Колумбии Эквадора, на флаге Великой Колумбии, в верхнем углу у древка появились три белых (иногда синих, чаще пятиконечных, но иногда -шестиконечных) звезды, а герб вновь стал совершенно новым. На щите цветов флага изображались дикий конь и сломанный скипетр — символы свободы и свержения испанского господства, а также три звезды (иногда их было 7,10 или 12). Щит увенчивал кондор с распростертыми крыльями, а поддерживали Геркулес и богиня плодородия. В нижней части герба были изображены два фонтана с надписями «Ориноко» и «Магдалена», представлявшие крупнейшие реки страны, и латинский девиз «Быть свободным или умереть».

В 1830 году после выхода из состава Великой Колумбии Венесуэлы и Эквадора Новая Гранада стала отдельной республикой. Флаг остался прежним, но с него в 1831 году исчезли звезды. Местный герб 1821 года сохранился, но в 1831 году между рогов изобилия вместо ликторского пучка, лука и стрел стал изображаться гранат.

В 1834 году были приняты новые флаг и герб Новой Гранады. Флаг состоял из красной, синей и желтой равных вертикальных полос с гербом в центре. Гербовый щит приобрел современный вид, его увенчивал летящий кондор, держащий в клюве лавровый венок, перевитый лентой с испанским девизом «Свобода и порядок». Гербовый щит окружали государственный флаг и торговый, отличавшийся от государственного восьмиконечной белой звездой в центре вместо герба.

В апреле 1854 года в результате восстания к власти пришел генерал Мело, выражавший интересы ремесленников и среднего офицерства. Он существенно изменил герб. Со щита исчез фригийский колпак, за щитом изображались 3 национальных знамени безо всяких эмблем и кондор в профиль, увенчанный пятиконечной звездой и сидящий на ликторском пучке. Пучок перевит лентой с видоизмененным девизом, написанным теперь по латыни и звучавшим «Из порядка — свобода». В таком виде герб стал изображаться и на прежнем флаге. Семь месяцев спустя, после свержения Мело, был принят новый герб. Но не прошло и месяца, как герб и флаг 1834 года были восстановлены в первоначальном виде.

Государственная символика не изменилась со сменой в 1858 году государственного устройства и названия страны, получившей имя «Гранадская конфедерация». В 1861 году страна была провозглашена Соединенными Штатами Колумбии. С июля того же года на флаге вместо герба появились 9 белых пятиконечных звезд, расположенных в форме полукруга, в соответствии с тогдашним числом административно-территориальных единиц. Но уже в конце ноября звезды исчезли, а полосы стали изображаться горизонтально (желтая в два раза шире остальных), и, таким образом, флаг приобрел современный вид, безо всяких эмблем.

В это же время был принят новый герб. Он отличался от герба 1834 года тем, что увенчивавший щит кондор с венком и девизом теперь не летел, а сидел и был изображен в профиль; щит окружали две пары государственных и торговых флагов, а рисунок помещался на овале, обрамленном каймой с 9 звездами и названием государства.

В 1886 году страна стала унитарным государством и получила современное название «Республика Колумбия». С герба исчезли овал с каймой, надписью и звездами; окружающие щит две пары флагов не имеют эмблем, а сидящий кондор стал изображаться в фас. В 1924, 1934, 1949, 1955 и 1961 годах менялись пропорции и размеры гербового щита. Кроме того, в 1949 году изменились и приобрели современный вид поза кондора, расположение и форма венка, ленты с девизом и флаги, обрамляющие гербовый щит.

Символика флага такова. Первоначально желтая полоса символизировала Колумбию, ее народ и богатство страны, красная — Испанию, а синяя — разделяющий их Атлантический океан. Ныне желтый цвет интерпретируется как символ независимости, синий — доблести, верности и благородства, а красный обозначает кровь патриотов, пролитую в борьбе за свободу, и готовность колумбийского народа к самопожертвованию для защиты независимости. Флаг отличается от национального флага Эквадора только пропорциями (эквадорский флаг длиннее).

На гербе Колумбии плод граната напоминает о прежнем названии страны и ее истории. Один рог изобилия, наполненный тропическими плодами, символизирует природные богатства Колумбии, а другой, с золотыми монетами — ее минеральные ресурсы: изумруды (90% мировой добычи), нефть, золото, платину, каменный уголь, железную руду. Фригийский колпак обозначает свободу. Пейзаж в нижней части герба, представляющий Панамский перешеек с омывающими его Тихим океаном и Карибским морем и плывущими парусниками, напоминает об открытии страны европейцами и о тех временах, когда в состав Колумбии (до 1903 года) входила территория современной Панамской республики. Андский кондор олицетворяет независимость и могущество страны, а лавровый венок — честь и славу. Девиз на испанском языке означает «Свобода и порядок». Провинции Колумбии имеют собственные флаги.

Две стороны одного флага

1806 году добровольцы из провинции Парагвай, являвшейся тогда, как и большая часть Латинской Америки, испанским владением, приняли участие в защите Буэнос-Айреса — столицы вице-королевства Рио-де-Ла-Плата, в состав которого входил и Парагвай, — от нападения англичан. Знамена парагвайцев были бело-сине-красные. В 1810 году парагвайцы отразили попытки освободившегося к тому времени от испанского владычества Буэнос-Айреса подчинить их себе, а на следующий год сами восстали против испанского господства, Эмблемой патриотов стала так называемая «майская звезда», в память о звезде, сиявшей в небе над столицей Парагвая Асунсьоном в момент освободительного переворота — в ночь с 14 на 15 мая 1811 года. Она и была помещена в крыже синего флага сторонников независимости. Сначала звезда имела то пять, то шесть концов и была, как правило, белого цвета.

В 1812 году, когда Парагвай добился фактической независимости, его флаг стал состоять из красной, белой и синей горизонтальных полос с изображением королевского герба Испании с одной стороны и городского герба Асунсьона — с другой. С 1813 года, когда были окончательно прерваны связи с Испанией и провозглашена республика, флаг стал изображаться без гербов.

Выбор для флага этих цветов объяснялся не только памятью о боях 1806 года, когда парагвайцы впервые выступили под собственными символами, но и влиянием идей Великой французской революции, приверженцами которой были многие руководители освободительного движения, в том числе первый и многолетний президент Парагвая Хосе Гаспар Франсиа. Считается, что красный цвет символизирует равенство, справедливость, патриотизм, героизм и храбрость, белый — единство, непорочность идеалов, чистоту, стойкость и мир, синий — свободу, любовь, кротость, проницательность и реализм.

В середине XIX века, когда Парагвай непрерывно потрясали перевороты и неудачные войны с соседями, в стране, согласно некоторым источникам, появлялись и другие флаги — сначала из синей и желтой, а потом из двух белых и двух синих горизонтальных полос, но время их существования было непродолжительным, а официальный статус — неясен.

С 1812 года употреблялись и различные варианты государственного герба Парагвая, центральным элементом которого была пяти-или шестиконечная звезда, чаще всего на фоне синего щита. Современный государственный герб официально принят в 1842 году. Изображенная на нем сияющая «майская звезда» обозначает свободу и независимость страны. Звезду окружают связанные лентой национальных цветов ветви пальмы и лавра (первоначально -пальмы и дуба), символизирующие соответственно славу и мир. Кайма, окружающая герб, также национальных цветов. Круговая надпись на испанском языке означает «Республика Парагвай».

С 1842 года на лицевой стороне флата стали помещать герб, а на оборотной — печать министерства финансов. Изображенный на печати лев охраняет шест, увенчанный фригийским колпаком, что символизирует готовность к защите свободы и независимости. Испанская надпись на эмблеме означает «Мир и справедливость». Надпись и кайма вокруг печати такие же, как и на гербе. В настоящее время Парагвай — единственная в мире страна, которая имеет государственный флаг с различными изображениями на обеих сторонах.

Юрии Курасов

Земля людей: В погоне за синей рыбой

До приезда в Бенин я не любил ловить рыбу удочкой. Многие же из россиян, моих коллег, работавших в Бенине в самом разном качестве, ходили рыбачить на берег Атлантического океана. Удочки они делали из бамбука, в изобилии росшего на окраине города прямо у обочин дорог. Я без интереса внимал рассказам об их рыбацких подвигах, не осознавая пока, что оказался на берегу самого настоящего океана. Но очень скоро несколько событий напомнили мне об этом.

Выходные дни я обычно проводил на пляже, поигрывая в волейбол, бессмысленно плескаясь в воде и загорая, а точнее, неосмотрительно подставляя себя под палящее экваториальное солнце. Сосед-строитель Витя Кодяков, до командировки мурманский моряк, жить не мог без моря. Он рвался на простор и заплывал очень далеко от берега. Его рыжая отчаянная голова обычно мелькала в волнах где-то у линии горизонта.

Однажды, вылезши из воды, он обнаружил, что неведомое морское существо откусило от его резинового ласта солидный кусок. Кодяков ужасно расстроился: дело в том, что ласты он взял у приятеля, а в местных магазинах они стоили страшно дорого.

— И  не заметил как! — сокрушался он,  рассматривая ущербный ласт   со   следами   зубов   на   нем, словно   смог   бы   помешать   этому, если бы заметил.

— Понятное дело, — сочувствовали ему коллеги. — Вот если  бы это была нога...

— Лучше уж  буду рыбачить, -вздохнул   Виктор.

Неподалеку от нашего дома, на песчаном берегу, где бегали стайки быстроногих крабов, местные жители всей деревней ловили рыбу. На пирогах они вывозили в море огромную сеть, растягивали ее в воде параллельно берегу так, что противоположные концы оказывались минимум на полкилометра друг от друга. Верхняя кромка невода держалась на поверхности благодаря привязанным к ней пенопластовым поплавкам, а нижняя была снабжена грузилами.

Концы этого океанского бредешка выводились на берег, и вся община - - мужчины, женщины и дети — ухватившись за них, начинали тянуть сеть из воды. Продолжалось это несколько часов. Рыбаки дружно кричали что-то, иногда ругались. Края сети постепенно сближались, и вся она медленно ползла на берег. Плененной рыбе оставалось все меньше и меньше места, она выпрыгивала из воды, перелетая иногда через качавшиеся на поверхности поплавки. Когда сеть входила в полосу прибоя, несколько молодых рыбаков бросались в воду и, барахтаясь меж высоких волн, поддерживали руками верхнюю кромку невода, чтобы он не запутался и не перекрутился. И вот отяжелевшая сеть, наполненная бьющейся рыбой, выползала на песчаный берег.

Вода пенилась под ударами рыбьих тел всевозможных форм и оттенков, больших и малых, толстых, плоских и змееобразных. Вокруг с криками суетились рыбаки, поддерживая края сети руками, чтобы избежать потерь в последний момент лова. Еще несколько усилий под дружные крики — и живая, сверкающая на солнце куча оказывалась на безопасном от воды расстоянии. Теперь можно спокойно рассмотреть добычу.

Чего здесь только нет! И полутораметровая рыба-капитан с хищным профилем и с глазами, покрытыми, словно пластиком, толстым слоем прозрачной пленки, и акула-молот, и круглобокие торпедообразные тунцы, и пара небольших акулят, и огромное количество неизвестных мне рыб — темных и светлых, пятнистых и полосатых.

Наблюдая однажды за ловлей, я увидел, как молодой рыбак с радостным криком извлек из сети красивую синюю рыбу с бирюзовыми разводами по бокам. Он гордо поднял ее над головой, и соплеменники бросились к нему, ликующе вопя и толкая друг друга. Всем хотелось прикоснуться к диковинному трофею. Они словно забыли об остальной добыче, лежавшей на берегу.

Седой   старик   бережно принял рыбу  из  рук  парня. Ничем   особенным, - кроме редкой расцветки, она не выделялась среди себе подобных. По крайней мере издалека.   Менее   полуметра  длиной, обычной   формы.   Но   вытащившие ее   рыбаки   буквально   ошалели   от радости.  Сначала они  галдели  наперебой,    потом   затихли,   завороженно поглядывая  на  нее,  и лишь после   этого    принялись   собирать улов.

Когда я подошел взглянуть на наделавшую такой переполох рыбу, старик повел себя, как браконьер при появлении рыбинспектора: он быстро спрятал ее под сетью и нетерпеливо посмотрел на меня. На просьбу показать мне рыбу он сердито мотнул головой. Я был заинтригован до предела. На предложение продать ее за хорошие деньги старик отвернулся и отошел прочь. Остальные рыбаки, пряча глаза, тоже не хотели со мной разговаривать. Мало того, у меня возникло глубокое убеждение, что, если я буду настаивать, ко мне примут меры физического воздействия, а то и вообще присовокупят к своему улову.

— Что это они? Видал? — спросил я отдыхавшего со мной Кодякова. — Священная она у них, что ли? Тотем?

— Не знаю, — зевнул разморенный солнцем Кодяков. — На той неделе у меня такая сорвалась на рыбалке. Тоже синяя была...

— Наверное,   она  счастье   приносит, — размышлял я вслух.

— Это ты с синей птицей перепутал,  — прокряхтел   Кодяков,   переворачиваясь   на  живот.  — Я  уж на берег ее вытащил... Ушла-таки, зараза...

— Вот поэтому тебе  счастья  и нет, — заключил я.

— Не иначе, — лениво промямлил   Кодяков,   откупоривая   очередную банку с пивом.

Таинственная рыба не выходила у меня  из головы.      Возможно, потому, что в Африке у меня было много   свободного   времени  и мало дел.  Я непременно хотел  найти  ее и  все про нее узнать.  В один из дней я отправился   с   Кодяковым   на   рыбацкий   берег,   недалеко   от  порта Котону.

К берегу подплывала длинная пирога, полностью, от носа до кормы, занятая шестиметровой тушей косатки. На ее лоснящейся черной спине, возвышающейся над бортом, рядом с широким серповидным плавником восседал гордый рыбак. Одной рукой он управлял подвешенным сбоку лодки мотором, а другой торжествующе махал своему многочисленному семейству, ожидавшему его на берегу в полном составе.

Неподалеку несколько мужчин и женщин возились в воде, вытаскивая на сушу большие плоские куски чего-то черного и гладкого. Приглядевшись, я понял, что это плавники какого-то китообразного. Будучи не в силах вытащить огромную тушу на берег, африканцы рубили ее в воде большими широкими ножами «куп-куп», выносили по кускам и складывали в кучу у воды. Тут же велась оживленная, крикливая торговля. Рыбу поменьше и повкуснее, предназначенную для состоятельных гурманов, женщины складывали в большие деревянные ящики, засыпали колотым льдом и накрывали толстыми тряпками.

Несмотря на фантастическое изобилие, синюю рыбу там встретить не удалось. И никто из рыбаков и торговок не понял, что, собственно, мы ищем. Не слыхали про такую рыбу и на рынке. Не обнаружили мы ее даже в огромном холодильнике для рыбопродуктов, где работали молодые африканцы в тулупах и зимних шапках. Возможно, необычная рыба являлась тотемом только той родовой общины, с которой мы тогда столкнулись?