Час Самайна

— Тяжело, — односложно ответила я, решив отказаться от чая, так как начнутся расспросы, а я ничего не знаю. И чего это Яше взбрело в голову выдавать меня за свою сестру, да еще из Одессы? 

— А где легко? В один миг обрушилось то, что казалось мо­гучим и незыблемым. А знаете, откуда началось то, что при­вело к нынешнему положению? 

— Нет. Откуда? 

— Отсюда, Мира. Здесь, в Киеве, был убит Столыпин. Ве­ликий человек. Он бы не допустил подобного безобразия. Мы хоть окраина, не Питер и не Москва, но у нас происходят вещи, которые там и не снились. Знаете, у нас уже четыре раза власть менялась. Сплошные митинги и аресты. Страшно! Не только ночью, а уже и днем страшно. Да что я все говорю, чай обеща­ла, а не готовлю! Прислуги нет. Накладно да и опасно по ны­нешним временам, приходится все делать самой. 

— Спасибо, Ольга Илларионовна. Мне что-то чаю не хочется. 

— Никаких возражений, смертельно меня обидите. Мне ваш брат Яков очень нравится. Хороший постоялец, только редко бывает — весь в работе, разъездах. Ваши комнаты рядом на­ходятся. 

— Давайте тогда я самоваром займусь. 

— Очень меня обяжете, если честно. Не привыкла я к это­му... Всю жизнь прислуга была, муж, а теперь никого. 

— А муж, простите за вопрос, где? 

— В Москве. Войной его туда занесло, и он не спешит назад выбираться. А мне страшно покидать дом и отправляться неизвестно куда. Он там революционными делами занимает­ся, и, как я понимаю, нескоро его здесь ждать. 

Общими усилиями накрыли на стол. Хозяйка достала к чаю банку вишневого варенья и немного хлеба. Мне было крайне не­удобно, поскольку за дорогу полностью поиздержалась и ничего не могла ей предложить. Но голод не тетка, и вскоре я с удоволь­ствием пила настоящий чай, ела серый хлеб с душистым ва­реньем. 

— Как немцы, не притесняют?—Я старалась сама задавать вопросы, чтобы хозяйка не вздумала расспрашивать об Одессе. 

— Немцы? Нет. Хоть какой-то порядок установился после всего этого кошмара. Конечно, неприятно, что германские сапоги топчут нашу землю, но... Я думаю и надеюсь, что это временно. Официальная власть у генерала... гетмана Скоропадского, которого избрали на Хлеборобском конгрессе. На вид он очень представительный и важный. По крайней мере, лучше этих выскочек        — Голубовича, Ткаченко и прочих. Винниченко, конечно, не в счет. Очень умный политик, профессор, глава Украинского Национального Союза... Скоропадский снова ввел Винниченко в правительство. Это хороший знак. 

— Так чего вы боитесь, Ольга Илларионовна? 

— Вы не представляете, что здесь было, когда город взяли большевики под командованием Муравьева... Они учинили страшную расправу над офицерами, которых было много в го­роде. Их легко узнавали по обмундированию. Кого убивали на месте, а многих согнали в Царский парк и там расстреляли. Счет шел на тысячи. Но не только офицеры пострадали. По­гибло много патриотически настроенных молодых людей. Они пали жертвой романтических, националистических настрое­ний, в результате которых обрили головы, оставив «чубы» и «осе­ледцы», следы которых не так легко было уничтожить. На коже оставались светлые пятна, по которым большевики легко узна­вали «гайдамаков». Проводили повальные обыски и, если нахо­дили бумаги о службе в воинских частях Центральной Рады, расстреливали на месте. Расскажите, Мира, а как в Одессе? 

— Ничего хорошего. Все то же, что и здесь. Благодарю за чай, Ольга Илларионовна. Если не возражаете, я хотела бы прилечь — очень устала с дороги. 

— Конечно, Мирочка! Можно мне вас так называть? 

— Как вам будет угодно. 

— Идемте, я вас провожу в комнату. Ночью пока еще не очень холодно, поэтому не топим. Я положила прекрасное пуховое одеяло. Вам будет очень тепло. 

Город оказался большим, впечатляющим, зеленым, хотя уже стояла поздняя осень, и каким-то напуганным. Магазины и лавки работали, на прилавках много такого, о чем в Пите­ре можно только мечтать. Чтобы познакомиться с городом, пошла пешком. Скоро Большая Васильковская перешла в Крещатик. Было воскресенье, на улицах довольно людно. 

Большие, красивые дома стояли по обе стороны улицы, мно­жество деревьев охраняли-обрамляли мостовую, по которой двигались конки, экипажи, автомобили. Не верилось, что это­му городу пришлось многое пережить. 

Прошли несколько гайдамаков, опереточно одетых в широ­кие шаровары, серые жупаны, шапки со шлыками, с кривыми саблями на боку. Рассмотрев их лица, я поняла, что опереткой здесь не пахнет и лучше не попадаться им на пути. Прошла мимо наглухо закрытого здания цирка, а здание городской думы сразу узнала по острому шпилю. В самом конце Крещатика вышла на площадь, как оказалось, называвшуюся Европейской. Здесь начинались центральные парки — Купеческий, Царский, Шато де Флер. С удивлением увидела публику, направляющую­ся туда. Целый день гуляла, знакомилась с городом, побывала на Владимирской горке, откуда открывался замечательный вид на Днепр, прокатилась на трамвае, двигающемся на гору и с горы по рельсам и канату и носящем необычное название «фуникулер». 

Вечером у Ольги Илларионовны меня ждал сюрприз — Яша. Выпили с хозяйкой чаю с вишневым вареньем. Яша так само­забвенно и с юмором рассказывал о своей работе в земледельчес­ком комитете, что я даже поверила, что здесь он только этим и занимается. Потом уединились в его комнатке. 

— Как тебе здесь, привыкаешь? —улыбаясь, спросил он, ког­да я, повисев немного на его шее, дала ему передохнуть. 

— Я сегодня увидела кусочек города! Он прекрасен, и глав­ное — в нем находишься ты! Объясни, зачем весь этот маскарад: сестра из Одессы, Мира? Я там сроду не бывала. Хозяйка расспрашивает, а я не знаю, что отвечать. 

— Так надо. Идет война...

— Какая война? Ведь с немцами мир. 

— Он будет недолго продолжаться. В Германии неспокойно, там назревает революция.

— Так, значит, все, что ты рассказывал за столом... 

— Плод моей фантазии. Ты знаешь, что я здесь не для это­го. У меня очень важная миссия, и я ее выполню.

— А если немцы тебя поймают? 

— Я верю в судьбу. Кроме того, у меня есть амулет, его здесь называют «оберег».

— Какой амулет? 

— Потом расскажу и покажу. Главное, Женя, будь осторож­на. Если после обеда будешь прогуливаться по Крещатику, то ни в коем случае не с правой стороны.

— Почему? 

— Потому что там без спутника ходят только прости­тутки!

— Ты смеешься надо мной?

— Я забочусь о тебе, поэтому и предупреждаю.

— Ты хочешь сказать, что... 

— Сейчас поведу тебя ужинать, так как одним чаем с ва­реньем, даже если оно вишневое, сыт не будешь.

— Ты своими шутками все время уводишь меня в сторону. Скажи, у тебя очень важное задание?

— Очень и очень, важнее не бывает. Но... на голодный же­лудок невыполнимое. Да, еще. Завтра переедешь на другую квартиру — я тебе уже подыскал. Видеться будем, когда у меня будет время, а его у меня...

— Никогда не будет!

— Но я его найду... И запомни: ни с кем не откровенничай, никому не говори, что ты из Питера, ни с кем не сближайся, в разговоре не молчи. Говори, много говори, но ничего конкрет­ного. На прямые вопросы не отвечай, увиливай, политические симпатии и антипатии вслух не высказывай. Да, сейчас у меня другое имя — Антон Вишневский. А теперь поехали. Мы долж­ны как следует отметить твой приезд! 

— Не возражаю, Антон Вишневский!

Яша большой конспиратор, он засекретил все, в том числе и наши отношения. Мы с ним живем на разных квартирах, видимся нечас­то, ведь для него дело — прежде всего. Для меня снимает крохотную двухкомнатную квартирку на Трехсвятительской улице, это поч­ти центр города. Дни похожи друг на друга как близнецы, и я начала путаться во времени. Яша весь в революционных делах, здесь у него масса знакомых, друзей, товарищей по партии. А я не у дел, целыми днями свободна, предоставлена сама себе. Единственная моя обязан­ность — вечерами быть дома, авось Яша освободится от революционных забот и вспомнит обо мне. Я полностью на его содержании, завишу от него. Он платит за квартиру, дает мне небольшие деньги на питание — материально я обеспечена, но духовно. ..Дай обще­ние... По его требованию я изолирована от всех его друзей, связей. Редкие вечера мы проводим вместе, только вдвоем Я знаю, он чело­век общительный, любит пошуметь, повеселиться, но правило, которое он навязал мне, касается при наших встречах и его. Впро­чем, с моей стороны неправильно жаловаться на свою участь. Я уже знаю, что он готовит покушение на самого гетмана Скоропадского. 

Один раз я видела гетмана Скоропадского проезжающим в автомобиле по Крещатику — красивый представительный мужчина в белой черкеске, смерти которого хотят здесь очень многие. Яша сожалеет, что удавшееся покушение на герман­ского генерала Эйхгорна произошло до его приезда. Немцы после расстреляли много заложников... Стараюсь об их судьбе не за­думываться. Пострадать за чужую вину? Знать, что через несколько мгновений навсегда померкнет свет, и все из-за того, что кто-то реализовывал свою революционную идею, которая тебе глубоко безразлична, а ты просто оказался не в то время и не в том месте и за это должен ответить своей жизнью? Что чувствовали приговоренные к смерти за чужую вину, мож­но лишь догадываться. А вот что чувствовали те, кто реа­лизовал свою идею, из-за которой погибли другие? Или те, которые за вину одних расстреливали других? 

Впрочем, думаю, Яша никогда об этом не задумывается. Когда я завела разговор о гибели невинных заложников, он пе­ревел все в шутку. Разве это предмет для веселья? 

Его интересует лишь конечный результат, реализация идеи, а не цена этого. Недавно вскользь обмолвился, что уже одну попытку покушения на гетмана провел, но неудачно. Я за­думалась: хорошо это или плохо? И не смогла дать однознач­ный ответ. 

Появления Яши внезапны и подобны урагану. Он подхваты­вает меня, едем на извозчике в какой-нибудь ресторанчик, каж­дый раз новый, удаленный от центра. Однажды встретили его старого товарища по Одессе. Тот уже изрядно набрался и мно­го болтал. Я узнала, что Яша несколько лет учился в одесском хедере[2]. Я видела, что все это Яше было крайне неприятно слу­шать, он несколько раз пытался перевести разговор на ней­тральную тему. Но когда знакомый, никак не желая успокоиться, громким шепотом начал вспоминать, как они, служа в «желез­ном» отряде, взяли банк в Славянске, а Лазарь[3] неправильно себя повел, Яша встал и взялся проводить товарища до туа­летной комнаты, чтобы тот немного взбодрился. Назад он вернулся один, расплатился с официантом, и мы уехали. 

Прогнозы Яши оправдались. В Германии революция, немецкое командование начало выводить войска. Как раньше эшелонами уходило туда продовольствие, так сейчас грузится военная техника и солдаты. В городе повисло тревожное ожидание, все чего-то боятся. Большинство магазинов закрылись, цены на продукты сразу возросли. Яша уехал на Подолье по революци­онным делам, я осталась одна. Не знаю, на сколько хватит денег, которые он оставил. 

Ищу работу, пока ничего не получается. Люди стараются реже выходить на улицу и передвигаются чуть ли не бегом. Улицы полупусты, редко увидишь кого-нибудь, праздно беседу­ющего. Выходные дни такие же серые, как и будни. Стало извест­но, что к городу движутся войска Симона Петлюры, объявив­шего о создании Директории и поднявшего восстание против гетмана. С уходом немцев у Скоропадского шансов почти нет, ходят слухи, что воинские части одна за другой переходят на сторону Директории. Гетман мечется, делая ошибку за ошиб­кой. Назначенный командующим генерал Келлер разгромил Укра­инский клуб на Прорезной, бьет бюсты Шевченко, вызывая этим бурю возмущения среди населения. Скоропадский сместил его и назначил на его место князя Долгорукого, который не пользу­ется авторитетом у войск. Это лишь ускоряет агонию власти.

Киев. Январь 1919 года  

Как рассказывала хозяйка квартиры, очевидица прошлых смен власти, обычно этому предшествует орудийный гром, пожары и бесчинства победителей. Я не знала, что делать. С Яшей связи не было, неизвестно, жив ли он. Денег осталось совсем мало. Я уже подумываю переехать на более дешевую квартирку, но боюсь, что мы потеряем друг друга. 

В середине декабря гетман отрекся от власти и с помощью немцев бежал. Поэтому без артиллерийской канонады, прак­тически не встречая сопротивления, в пасмурный декабрьский день в город вошли войска Петлюры, большую часть которых составляли бывшие гетманские войска. Войска сечевых стрельцов-галичан, «серожупанников», «синежупанников» по Большой Васильковской, Бибиковскому бульвару двигались в направлении Софиевской площади, на которой они приняли присягу на вер­ность Украинской Народной Республике. 

И началась охота на контрреволюционеров и бывших гетманцев, которых препровождали в здание Педагогического му­зея на Владимирской улице, где раньше заседала Центральная Рада. Когда количество пленных значительно превысило ты­сячу, их куда-то отвезли. Слышала, что с ними поступили гуманно — отпустили под честное слово. 

С квартиры на Трехсвятительской я все же съехала, перебра­лась в район улицы Батыевой. Здесь квартирки подешевле, но убожества и насилия больше. В сумерки на улицу лучше не выхо­дить. Узнала, что в «Яме» Куприна описана именно эта улица, только тогда она называлась Ямской. Соседка Нюра, моя ровес­ница, дочь Пелагеи Петровны, хозяйки квартиры, рассказала, что в конце прошлого столетия жители Ямской обратились к генерал-губернатору с просьбой разместить на их улице пуб­личные дома, переносимые с Андреевского спуска. Их просьбу удов­летворили, и улица какое-то время процветала. Но когда перед самой войной 1914 года улица, опять-таки благодаря этому «про­мыслу», опустилась, стала пользоваться дурной славой, привле­кая отбросы общества, и порядочные люди обходили ее десятой дорогой, жители вновь обратились к генерал-губернатору с про­сьбой сменить ее название, словно дело было только в нем. Их просьбу и на этот раз удовлетворили, но, словно в насмешку, дали улице название Батыевой, что никак не послужило упрочению ее положения и изменению репутации. Зато здесь были самые дешевые квартиры, оплату одной из которых я могла свое позволить, работая санитаркой в Георгиевской городской больнице.

Киев. Февраль 1919 года 

Я уже почти четыре месяца живу здесь странной, непонятной для себя самой жизнью. Яков изредка появляется, задерживается не более чем на день, а то лишь на несколько часов, и исчезает на недели, которые порой складываются в месяцы. Во мне зреет решение покончить с этой неопределенностью, наконец выяс­нить, кто я для Якова и каково мое место в его жизни. Отпра­вила два десятка писем в Петроград, мучилась неизвестностью, как там мама, бабушка. Сердце рвется обратно в легкомысленно покинутый Петроград, где живут мои родные и друзья. 

Когда поздно вечером постучали, я испугалась и даже засом­невалась, стоит ли подходить к двери. Но посчитала, что двери не будут преградой для тех, кто имеет злой умысел. Да и снова вспомнила давний сон, когда снились два вора, которых мне удалось упросить, чтобы не забирали ценные вещи. Но когда из-за двери откликнулся Яша, радости моей не было предела. Открыла дверь и увидела его. Но в каком виде! Сильно похудел, зарос густой бородой, в которой, к моему ужасу, блес­тели несколько седых волосков. Но и это еще не все. У него оказались выбиты четыре передних зуба, из-за чего появилась легкая шепелявость. Я радостно повисла у Якова на шее. Пусть без зубов, но живой! Он принес немного продуктов, и я по-быстрому состряпала ужин. Но еще до того, как сели за стол, мы оказались в постели. Я пребывала на вершине блаженства, сердце готово было вырваться и улететь прочь. Как я соску­чилась по его ласкам! 

Когда встали, то заметили, что в печке даже угли прогоре­ли, — мы были настолько разгорячены, что не обратили вни­мания на холод в комнате. Пришлось по-новому разжигать печку. Я поверх ночной сорочки набросила теплый платок и налила горячего чаю из самовара. Яша, оказывается, все это время организовывал отряды сопротивления войскам Директории на Киевщине и Полтавщине. Один раз попал в руки петлюровцам, лишился зубов и заработал от удара шашкой громадный шрам на груди. Но это было еще не все. Оказывается, его, избитого до полусмерти, в беспамятстве бросили на рельсах. В последний момент ему удалось увернуться от приближающейся громади­ны, превозмогая боль и напрягая последние силы, вскочить на подножку вагона и таким образом спастись. 

Все это он рассказывал с шутками-прибаутками, словно о ком- то другом, будто не ему все это пришлось пережить. Я только дивилась его мужеству. 

— В Петрограде я спасся от пули, здесь — от петли, шашки и паровоза, — смеялся он, — Ведь перед тем, как бросить на рельсы, петлюровцы обсуждали план меня повесить, да толь­ко неохота было искать веревку. Паровоз казался надежнее и проще... 

Я расплакалась, начала просить, чтобы он больше не искушал судьбу, ведь она и так к нему благосклонна. А он смеялся и гово­рил, что заговорен от смерти. Рассказал, как в Одессе участ­вовал в отрядах самообороны от черносотенцев„ громивших районы Пересыпи и Молдаванки, в основном населенных евреями. Там ему в благодарность за спасение цыганского табора от бес­чинств старая цыганка подарила старинный амулет, который хранит своего владельца от смерти. 

Я стала слезно просить, чтобы он показал мне амулет. Он вздохнул, но согласился. Сказал, что эта штучка слишком ценная, чтобы болтаться на шее и вводить в искушение всякого, кто ее увидит, поэтому он зашил ее в исподнюю сорочку. Взял нож, под­порол карманчик с внутренней стороны сорочки и достал неболь­шую серебряную фигурку. Это была женщина, отвратительная неопределенностью лика, с ярко выраженной грудью и прочими женскими принадлежностями, ее руки и ноги переходили в длинные щупальца. Я сказала, что это похоже на какое-то ужасное языческое божество и что носить его с собой большой грех, а зайти с этой фигуркой в церковь — святотатство! 

Яша рассмеялся и напомнил мне, что в церковь он никогда не ходил, — по религии ему определено посещать синагогу, но и там он не бывает. 

— Яхве далеко, — он показал на небо, — а она всегда со мной и уже не один раз спасала от смерти. Тем более, что я ате­ист. — Он снова спрятал фигурку в потайной карман и зашил его, отказавшись от моей помощи. — Представляешь, этому божеству много тысяч лет. Это богиня Дева давно исчезнувше­го народа тавров. Божество, которое очень любило кровавые человеческие жертвы. 

— Она некрасивая и страшная, — сказала я. 

— Зато меня оберегает... Революция освободила нас от со­вести и религии. Цель оправдывает любые средства, поэтому от нас требуется только действовать, не задумываясь о со­путствующем мусоре. — Мне захотелось узнать, что он под­разумевает под словами «сопутствующий мусор», но он про­должил: — Чем активнее мы будем действовать, тем быстрее построим бесклассовое общество всеобщего благоденствия. По­несенные во имя цели жертвы воздадутся сторицей. Что каса­ется этого, — он коснулся рукой места на сорочке, где спрятал амулет, — то хоть уже несколько лет я являюсь атеистом, но не отвергаю того, что существуют некие силы, не подвластные разуму. 

Я подумала, что мало верится, будто этот амулет достал­ся Яше в качестве подарка, а не каким-то другим образом. По­том мы снова занимались любовью, и Яша ушел ранним утром, не сказав, когда придет в следующий раз.

Зоряна с сожалением увидела, что дневник закончился. Толь­ко стали появляться интересные события, а тут конец. Получается, как роман, в котором вырваны страницы. Фамилия Блюмкин — кроме того, что он убил германского посла, — о чем- то напоминает, еще что-то читала или смотрела. Вспомни­ла — смотрела. В фильме «Есенин» Блюмкин показан как один из участников убийства Сергея Есенина в гостинице «Англетер». Показан неврастеником, позером, самовлюбленным ти­пом. Неужели в такого можно влюбиться? А Женя влюбилась и последовала за ним в оккупированный немцами Киев. Если она была близка к нему, то, возможно, многое знала...

Интересно, что это за фигурка таинственного языческого божества, которая, по мнению Блюмкина, спасала его в экс­тремальных ситуациях? 

Чтобы отвлечься, Зоряна встала и подошла к книжному шка­фу. Порылась среди книг, но ничего о Блюмкине не обнаружи­ла. Тогда включила компьютер, прошлась по Интернету и вско­ре нашла информацию о Якове Блюмкине, настоящее имя Симха-Янкель Гершев. Две фотографии. На одной лобастый, словно затаившийся — сжатая пружина, готовая в любой мо­мент выпрямиться, — с внимательным изучающим взглядом чекиста человек, выглядит старше своего возраста, далеко за тридцать. И вторая, тюремная, на которой он же в разорванном френче, с изможденным лицом, заросший бородой, но с упря­мым, дерзким взглядом человека непоколебимых убеждений, фанатика. Родился то ли в 1899, то ли в 1900 году, расстрелян в 1929 году как троцкист. Получается, прожил не больше три­дцати лет. Также нет определенности и с местом его рождения. Человек-тайна, долгие годы проработавший в ЧК и разведке. Ореол таинственности окутывал его жизнь: участие в револю­ции в Иране, налаживание резидентуры на Ближнем Востоке, поиски загадочной страны Шамбалы. И домыслы о его причас­тности к смерти Сергея Есенина, с которым Блюмкин был в дру­жеских отношениях и которого неоднократно освобождал из-под ареста, а также к самоубийству Савинкова. Дневник девушки, которая была любовницей столь неординарной, зага­дочной личности, становился все интереснее. 

«Не может быть, чтобы не существовало второй части днев­ника Жени Яблочкиной, — подумала Зоряна, внимательно рассматривая тетрадь. В ней оставалось несколько чистых листов, но было заметно, что много листов с конца аккуратно вырвано, так, чтобы тетрадь не рассыпалась. — Возможно, существовали записи, которые Женя вела с конца тетради, словно в книге-перевертыше, которые она или кто другой по какой-то причине удалил, — предположила Зоряна, которой овладел зуд исследователя. — По-видимому, они касались какой-то тайны. Не исключено, что эти записи где-нибудь хра­нятся. Возможно, у человека, который ухаживает за могилой. Надо выйти на него». 

Почему ей так захотелось найти продолжение дневника и что с ним в случае удачи делать, Зоряна не задумывалась. В ней все больше зрела уверенность, что находка дневника на кладбище неслучайна, что она означает начало событий, ко­торые должны куда-то привести. Но куда? И почему на сто­лике лежали красные бусы, словно на что-то указывая? Может, есть связь «бусы — дневник»? Хотя дневник обнаружился со­вершенно случайно, когда Мирчик порвал джинсы и загорел­ся бредовой идеей найти в ящике иголку. 

Зазвонил мобильный телефон. Это оказался Мирослав.

— Зоряна, привет! Не спишь? — с какой-то необычной инто­нацией спросил Мирослав и добавил: — У тебя все в порядке? 

— Не сплю. Уже день на дворе. Только что дочитала дневник. Тот, который нашли на кладбище. И у меня все о'кей. А у тебя почему такой голос?

— Помнишь, я тебя фотографировал на кладбище, ты еще красные бусы прикладывала к шее? 

— Помню, конечно. 

— Ты там никого не видела? 

— Ты что, Мирчик, поехал, что ли? Там было так безлюдно, что жуть брала, и у тебя даже странные желания появились. Глупые и не к месту. 

— Сегодня я решил распечатать снимки. Сбросил их на компьютер, просматриваю — и жуть взяла! Из-за твоей спины старуха какая-то выглядывает, зубы скалит в улыбке. Снимок я распечатал. Хочешь увидеть? 

— Не просто хочу, а горю желанием. Чертовщина какая-то... Давай через час, нет, через полтора встретимся. Фото захвати с собой. 

— Где встретимся?

— Как где? У центрального входа на кладбище, внизу. Все. До встречи.

— 7 —

Хроника Плачущей Луны Июнь 1919 года. Яков Блюмкин

Блюмкин по Лабораторной перешел на Батыеву улицу. Не­большую, грязную, в которой уже ничто не напоминало о бы­лом великолепии «улицы красных фонарей», роскошных бор­делей конца прошлого столетия, так и не ставшую киевским аналогом парижской Плас Пегаль. Редкие двухэтажные дома соседствовали с обычными хатами, проезжая часть мостовой, выложенная серым булыжником, разбитая, с непросыхающи­ми лужами, была в выбоинах, словно не так давно подверглась артиллерийскому обстрелу. 

Сгустившиеся сумерки и отсутствие действующих элект­рических фонарей делали передвижение по ней делом опас­ным, грозившим вывихом лодыжки, а то и переломом ноги. 

Но это было не самое страшное, что могло ожидать путника на этой пустынной улице. Время было неспокойное, голодное, и бандиты хозяйничали на отдаленных от центра и патрулей улицах города. Но Блюмкин прекрасно чувствовал себя в тем­ноте, чудесно в ней ориентировался, ни разу не оступившись там, где и в дневное время надо было внимательно смотреть под ноги. Да и револьвер за поясом внушал уверенность. Впро­чем, детство и юношество, проведенные в Одессе, когда при­ходилось самоутверждаться в многочисленных уличных дра­ках, которые не всегда заканчивались после первой крови, выработали твердость характера и умение постоять за себя. Он твердо уяснил, что наносить удар нужно всегда первым, никогда не поворачиваться к противнику спиной, а если он упал на землю, то не удовлетворяться этим, а бить до тех пор, пока враг не затихнет. Незазорно спастись бегством, но если уже ввязался в драку, то стой до конца, используй все средства, какие сможешь, и оставь страх противнику. Побеждают не толь­ко силой, ловкостью и умением, но и решимостью идти до конца. Это он усвоил в драке в одном из глухих одесских дво­ров, где его подкараулили трое. Они были сильнее, их было больше. Якова сбили с ног, и тогда он, вцепившись одному в ногу, прокусив штанину, отхватил кусок мяса. Такого страш­ного вопля он никогда прежде не слышал! И они опешили на мгновение, в растерянности наблюдая за кричащим от безум­ной боли товарищем и не зная, то ли оказать ему помощь, то ли продолжать драку. Это дало Якову возможность подняться на ноги и бесстрашно, с дикими воплями, выплевывая чужую кровь, броситься в драку, горя желанием убить. Вскоре оше­ломленные противники отступили и даже обратились в бег­ство, на ходу поделившись мнением о нем: «Это же бешеный!» Кличка «Бешеный» сохранилась за ним надолго... Затем учас­тие в отрядах самообороны, защита еврейских районов от погромов и первое убийство человека. 

Впрочем, ничего особенного Яков тогда не почувствовал. Он видел, как мужчина бежал — краснолицый, что-то кри­чащий, огромный. Наган дернулся в руке, и человек, словно споткнувшись, упал. Пуля попала ему прямо в сердце. Это Яков увидел потом, когда, подойдя, рассматривал его тусклые, как у дохлой рыбы на Привозе, глаза, застывший пузырек окровавленной слюны в уголке рта. Небольшое входное от­верстие на серой рубашке, слегка набухшее кровью. И ника­кого особого чувства — ни сожаления, ни радости. Просто так надо. 

«Хочешь жить — ешь, хочешь выжить — убивай, — поду­мал он. — Это просто работа, которая не требует ни нена­висти, ни радости, ни особых раздумий. Лишь умения. В сле­дующий раз именно ты можешь оказаться на его месте».